А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Ясуока Сётаро

Безрукавка и пес


 

На этой странице выложена электронная книга Безрукавка и пес автора, которого зовут Ясуока Сётаро. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Безрукавка и пес или читать онлайн книгу Ясуока Сётаро - Безрукавка и пес без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Безрукавка и пес равен 38.39 KB

Ясуока Сётаро - Безрукавка и пес => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
«Сётаро Ясуока «Хрустальный башмачок»»: Радуга; Москва; 1984
Аннотация
Сётаро Ясуока – известный японский писатель, член Академии изящных искусств. Оставаясь в русле национальной художественной традиции, он поднимает в своих произведениях темы, близкие современному читателю. Включенные в сборник произведения посвящены жизни страны в военные и послевоенные годы. Главный объект исследования автора – внутренний мир вступающего в жизнь молодого поколения.
Сётаро Ясуока
Безрукавка и пес
Идея женитьбы принадлежала невестке, но уговорил отца все-таки он. Не знаю, как можно было пойти на такое. Не знаю и не хочу знать. Но только отец дал согласие. Если эта формулировка покажется странной, можно сказать иначе: отец поддержал идею. Очевидно одно: и сын, и невестка понимали, что поступают нехорошо; под знаком молчаливого признания греха и состоялась женитьба отца.
Дело сделано, и что теперь говорить… Но вот что странно: все хлопоты – выбор невесты, смотрины и даже нечто вроде свадебной церемонии – легли на их плечи, но это принесло им странное удовлетворение – возможно, немного облегчило совесть. Сыграли свадьбу, и отец зажил с новой женой. А вскоре от мачехи пришло письмо, подписанное отцовской фамилией, и это было как удар в спину. Его охватило чувство непоправимого. Однако жена, увидев письмо, только спросила:
– Ну как, все в порядке?
– Что в порядке? – грубо буркнул он, не в силах сдержать раздражения. В порядке ли, не в порядке – какая разница? Женитьба отца была единственным выходом из положения, и нечего теперь рассуждать. По правде говоря, неладное-то происходило с ним самим. Когда спустя несколько дней после свадьбы пришли в гости отец с мачехой, он едва заставил себя выдавить пару фраз. А ведь на свадьбе и на смотринах старался изо всех сил, пытаясь поднять настроение, изображал распорядителя. Но когда все было кончено, вдруг накатила тоска, и один вид мачехиного лица приводил в уныние…
– Ты слышал, что она сказала? Про отца? – возмущенно спросила жена, когда гости ушли. – «Он не из тех, кто нравится женщинам»!
– Да? Так и сказала?… – безразлично спросил он, вовсе не притворяясь, будто не слышал: он даже не помнил, что отвечал, что спрашивал сам. Кто ее разберет, может, и впрямь имела это в виду, а может, просто обмолвилась в шутку. Плохо было другое: стоило вообразить недавнюю сцену – расплывшуюся женщину в европейском платье с ярким, не по возрасту, рисунком из дождевых капель, а рядом седого, лысеющего отца, – как начинало стучать в висках и мутилось в голове. Нет, не по себе ему стало еще раньше – когда увидел в прихожей мачехины туфли с толстенными каблуками и тут же, на ящике для гэта, возле зонтика, широкополую соломенную шляпу. Но у него никогда не хватало духу высказать то, что на уме. А потому, когда жена добавила: «Мне кажется, она ошиблась адресом. Скорее, у нее были виды на тебя. Потому и приняла предложение», – он, не зная, верить жене или нет, промолчал, чувствуя себя глубоко уязвленным, и у него окончательно пропала охота размышлять обо всем этом.
Отец с «молодой» женой поселился в Босо, в городке Г., вытянувшемся вдоль побережья Токийского залива. Дом строили местные сезонники – для дачников, – строение было грязным, обшарпанным, но три комнаты с прихожей да дворик – условия вполне подходящие для пожилых супругов. К дворику примыкал пустырь – небольшой клочок земли, где можно было разбить огород или устроить птичник. Отец, обожавший копаться в земле, мечтал арендовать и его, но пока вопрос с женитьбой не был окончательно решен, ограничились домом, и отец перебрался туда.
Однако мачехе новое жилье явно не приглянулось. «Раз невозможно жить поближе к Токио, буду ездить туда в гости. У меня в Токио много друзей», – заявила она. Конечно, от Г. до Токио и обратно можно обернуться за один день, но все же далековато; он и сам понимал, что жить в такой глуши, наверно, тоскливо. Но если снять дом поближе, рядом с Камакура или Дзуси, откуда добираться удобней, почти все деньги, что он выдавал отцу с мачехой на прожитье, уйдут на арендную плату, а то, пожалуй, и их не хватит. Так он им и объяснил.
– Пусть хоть не дом, а чья-нибудь дача, – в который раз заводила разговор мачеха. – Я буду ее сторожить. Лишь бы поближе…
– Уж и не знаю… – увильнул он от ответа, а про себя подумал: дача? Нет уж, увольте. Слишком памятны те времена, когда он с матерью и отцом прожил после войны три года у родственников на даче…
К тому же мысль о многочисленных мачехиных друзьях отнюдь не приводила его в восторг. Сват об этом ни словом не обмолвился, да и ни на смотринах, ни на самой свадьбе речи о Токио тоже не заходило. Про мачеху он только и знал, что родилась она в городишке А., неподалеку от родины его отца, а потом, выйдя замуж, переехала в К. – крохотное местечко в той же префектуре; когда муж умер, мачеха возвратилась в А., с тех пор так и жила там в родительском доме.
В детстве он несколько раз ездил с отцом на его родину, но почти ничего не помнил и совершенно не представлял себе городок А.; ему почему-то казалось, что будущая мачеха непременно должна походить на отцовскую деревенскую родню, чьи фотографии он видел в старом семейном альбоме. И в самом деле, женщина, с которой он встретился на смотринах, а потом и на свадьбе, в общем-то, отвечала его ожиданиям: расплывшимся телом и круглым, точно полная луна, лицом она напомнила ему покойную мать, да и лет ей было столько же, сколько и матери, когда та заболела, не выдержав непосильного послевоенного труда, – пятьдесят с небольшим… А потому женитьба отца на этой толстухе казалась ему предрешенной; ой даже усматривал в этом перст судьбы.
Но теперь стало ясно, что то были всего лишь иллюзии, рожденные желанием видеть жизнь в розовом свете. Во всяком случае, он обманулся, посчитав мачеху скромной провинциалкой. При виде ее наряда – растоптанных туфель на каблуках и соломенной шляпы с такими огромными полями, что, казалось, гигантская птица уселась у мачехи на голове, – его передернуло. Он даже не понял, зачем ей понадобился этот маскарад. А ведь просто-напросто мачехе захотелось пощеголять, и он разобрался не сразу лишь потому, что совершенно неверно судил о провинции. Неистребимый провинциальный дух, исходивший от нелепого платья, был отвратителен, но еще отвратительней – явное презрение провинциалки к провинции, сквозившее во всем мачехином наряде. И он был вынужден с грустью признать, что деревня не лучше города: снобизм везде снобизм.
Море, видневшееся из окна, все больше становилось похожим на море. Еще один туннель – и станция городка Г. В Тиба велись осушительные работы, и вода у побережья была мутная, бурая; за окном тянулся унылый берег с торчащими сваями и дымовыми трубами – топкая черная трясина, похожая на залитый водой карьер; а потом в какой-то миг всплыла серая линия горизонта, и взгляду открылось безмятежное Внутреннее море.
В кресле напротив от самого Токио сидел мужчина в красной спортивной кепочке, но на предыдущей станции сошел вместе с приятелем; на плечах у обоих висели футляры с удочками. Ездят сюда на рыбалку, подумал он, разглядывая обтянутое красной кожей опустевшее сиденье. У него никогда не было увлечений; к рыбной ловле он тоже не испытывал никакого интереса. И то, что на свете есть люди, готовые ради забавы забраться в такую даль, не будило ни зависти, ни удивления, просто навевало раздумья – будто заглянул ненароком в совершенно чужой, незнакомый мир.
– Унылый ты человек! Сделал работу – и выкинь ее из головы, пошел бы куда-нибудь развлечься. Так нет же… – Всякий раз, слыша подобное от жены, он недоумевал: а что в этом плохого? Он с детства не умел использовать время с толком: лучше просто бездельничать, чем развлекаться. Да и работа все дома: читай себе да пиши – люди и так, верно, думают, что не работаю, а развлекаюсь, уговаривал он себя.
Тем не менее ему всегда не хватало времени. И хотя забот было меньше, чем у других, и даже тогда, когда работы не было вовсе, времени все равно не хватало. А в раздумьях о том, почему его нет, уходило оставшееся.
Поэтому необходимость ухаживать за отцом выводила его из себя. Нелегкое дело – забота о немощном старике, и денег уходит немало; но совершенно непереносимым было другое – присутствие в доме лишнего человека, не знавшего, как убить время, нарушало привычный ритм его жизни. Вот и возникла идея женитьбы – чтобы жить с отцом врозь; по той же причине и дом для супругов сняли подальше – в Тиба. Ближе не имело смысла. Однако за это теперь приходилось расплачиваться: поездки к отцу сделались для него тяжким бременем.
…Конечно же, положение его не было исключительным. Однако другие относились к подобным проблемам проще. Как-то раз в компании, на приятельской вечеринке, он посетовал на свою жизнь.
– А ты считай, что едешь к любовнице! – съязвил Д., и все покатились со смеху. Сам Д. был большой охотник до приключений и остальных считал такими же любителями амурных дел; поговаривали, что он, имея семью, каждый вечер навещает еще двух дам – в общем, буквально на части разрывается. Впрочем, пока сам не хлебнешь, не поймешь, как тяжко ему приходилось……Может, и впрямь приударить за женщинами, как советует Д.? Он задумался, глядя на сверкавшее в сероватой дымке море. Нет, и тогда он будет смотреть на мир прежним взглядом – грустным, усталым и преисполненным тяжкого чувства долга…
В десяти минутах ходьбы от станции Г., прямо посреди живой изгороди, тянущейся вдоль дороги, – ворота. Собственно, и воротами-то их не назовешь – торчат среди веток два обгорелых колышка, и не раз он, проглядев их, шагал мимо, возвращаясь потом обратно; вот и сегодня опомнился, только когда прошел лишних метров пятьдесят. Бредя назад, он неожиданно для себя ощутил странное, неуловимое очарование этих притаившихся в зарослях черных столбиков и вспомнил любимую присказку Д.: дом человека, живущего на содержании, непременно приобретает романтический вид…
У самого входа, перед стеклянными сёдзи, блестела в лучах полуденного солнца сколоченная из тонких бамбуковых стволов веранда. В прошлый раз ее не было.
– О, кто приехал! – обрадовалась мачеха, развешивавшая на дворе, подвязав рукава, выстиранное белье.
– Какая красота, – заметил он, показав на веранду.
– Да уж. Упросила мастера, он и сделал. Очень она отцу нравится, каждый день греется тут на солнышке. Отец! Посмотри-ка, кто к нам приехал! Синта-сан, Синта-сан приехал из Токио!
Мачеха с наигранной поспешностью раздвинула сёдзи. Послышался отцовский голос, и из комнаты выглянуло старчески багровое лицо. В первое мгновение он даже опешил: трудно было узнать в выползшем на веранду старике, одетом в серое кимоно и темно-коричневую безрукавку, собственного отца. Бамбуковый настил под отцовским телом прогнулся, и ему показалось, что отец болен. Но уже в следующую секунду он понял, что ошибся: вид у отца был цветущий, как никогда, волосы аккуратно подстрижены и зачесаны назад.
И когда это отец успел так перемениться? – поразился он. С прошлого приезда двух месяцев не прошло…
– Как жизнь? – опомнившись, без особого энтузиазма спросил он.
– Спасибо… – Отец едва заметно улыбнулся, ожесточенно почесал за ухом и умолк. Ему тоже больше нечего было добавить, и он, усевшись, принялся обозревать прилегавший ко двору пустырь.
…Огород. Курятник. Что растет там, на огороде? Какие-то бледно-зеленые ростки вытянулись в ряд среди черных комьев земли, выпустили крошечные листочки. В прошлый раз он видел только курятник, пустырь был нетронут, и на девственной целине валялись старые татами и соломенные веревки.
Похоже, жизнь тут наладилась, подумал он и испытал некоторое облегчение. Два месяца назад отец, в старых военных брюках, бестолково суетился у курятника, а мачеха с недовольным видом металась из комнаты в кухню. Вообще-то, когда отец начинал раздраженно ходить взад-вперед, это вовсе не означало, что он не в духе; просто, задумав что-то, переставал обращать внимание на окружающих. Зная эту черту, он не придал тогда суете никакого значения, однако теперь стало очевидно, что все же в тот день отец был слегка не в себе. Да и мачеха переменилась разительно: теперь она вела себя так, будто живет здесь по меньшей мере лет десять. Устраивает ее жизнь с отцом или нет, но она сумела по-своему приспособиться – это заметно даже по атмосфере в доме.
– Ну как, навестили приятелей в Токио? – не без ехидства поинтересовался он.
– А? Ну да, навестила… – Мачеха натянуто улыбнулась, стараясь скрыть замешательство, а он подумал: поди не слишком они тебя ласково приняли, твои приятели. Оттого и перемены в настроении… И «приятели», и сам нынешний Токио, похоже, отрезвили ее. Но почему-то он насторожился.
…Что тут происходит? Наблюдая за куриной суматохой, он вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает комок: заметил, из чего сделан курятник. Деревянные рамы с натянутой на них металлической сеткой, сколоченные кривыми гвоздями кормушки напомнили времена, когда они всей семьей ютились на даче у родственников: Япония потерпела поражение и профессиональные военные стали никому не нужны; тогда отец целыми днями как одержимый сколачивал кормушки, гнезда, насесты. Он помнил это удивительно отчетливо. Даже куры, что сидят в курятнике, – потомки цыплят, вылупившихся из яиц в те дни…
Достав из гнезда маленькое, точно перепелиное, яичко, он равнодушно спросил:
– Все так же несутся – раз в три дня? Отец неопределенно усмехнулся:
– Не знаю… За ними теперь она смотрит.
Он поднял глаза – и не нашелся, что ответить. Отец стоял с рассеянным видом, засунув руки за оби ; носки на нем были домотканые, а уличные гэта хоть и недорогие, но новенькие. Придирчиво оглядев всю отцовскую фигуру, он не обнаружил ни единого пятнышка. Когда после войны их выселили из дома и семья в поисках крова кочевала с места наместо, отец,куда бы они ни ехали, в первую очередь собирал в дорогу своих кур и нес их сам, с величайшей осторожностью… Теперешнее безразличие необъяснимо. Что происходит? – снова недоуменно подумал он.
Оба молчали. Из комнаты послышался мачехин голос:
– Синта-сан, пожалуйте в дом. А то отец готов сидеть там до вечера. Не ровен час, простудится… Отец, не холодно тебе в о-сота ? Может, подать хаори?
Кожа на висках у отца порозовела, от смущения все лицо залилось пунцовой краской. А он ощутил болезненный укол в сердце. Вот оно как, о-сота… Так называли на родине отца теплую безрукавку, но отчего-то в устах мачехи это слово неприятно резало слух. А жеманство, с которым она выговаривала его, сразу вызвало в памяти каблуки и широкополую шляпу.
…Почему я обращаю внимание на такие пустяки? – раздражаясь от собственной мелочности, подумал он, поднимаясь в дом. Какая разница, какое у нее произношение! Но тут же в глаза бросилась уродливо свисавшая с сутулых отцовских плеч безрукавка – точно неуклюжее животное забралось на спину, – и ему снова стало противно. Нелюбовь к безрукавкам он унаследовал от матери: та ни разу, даже в детстве, не надела на него безрукавки. Да и на отца тоже. Оттого и сегодня, увидев отца, вышедшего к нему в о-сота, он пережил легкое потрясение.
Войдя с освещенного ярким солнцем двора в дом, он в первую секунду ничего не мог разобрать – так темно показалось внутри. И в самом деле, не только в крохотной, в два с половиной дзе, прихожей, но и в комнатах царил полумрак. Ему почудилось, что он пришел не к отцу, а в незнакомый, чужой дом. Это странное чувство возникло от прикоснования ступней к шероховатой поверхности татами и постепенно передалось каждой клеточке тела.
– Бр-р! Холодина! – непроизвольно вырвалось у него, и он тут же осекся, едва не брякнув: «На улице и то теплее!»
– А вы присядьте к котацу, – мгновенно отозвалась мачеха – видно, это задело ее. Но что ни говори, а в доме было действительно холодно, и он последовал совету – устроился у жаровни, стоявшей рядом с телевизором в маленькой комнате; но едва попытался вытянуть ноги, как что-то живое и теплое прильнуло к нему, и в голове мелькнула бредовая мысль, что котацу, прикрытое деревянной крышкой, – огромная мышеловка. Он даже невольно вздрогнул. Тут же раздался какой-то скребущий звук, постепенно затихший в углу, – точно огромный краб прочертил клешней по татами – и мачехин голос:
– Ну-ну, Тиби-тян, успокойся!
Привстав, он всмотрелся в полумрак: затаившись в углу, белый терьер злобно буравил его глазами.
– Тиби-тян, перестань! Ты что, забыл? Этот дядя к нам уже приезжал. Поздоровайся с ним, скорее! Фу, какой нехороший мальчик!
Мачеха подняла собачонку и усадила рядом с котацу. Разумеется, он помнил, что у мачехи есть собака. В тот приезд пес произвел на него просто неизгладимое впечатление – настолько они с мачехой дополняли друг друга. Но сегодня он отчего-то совершенно забыл о его существовании – либо потому, что вообще был равнодушен к собакам, либо из-за этого странного чувства, что все здесь не так, как прежде…
– Ну конечно, пес был и в прошлый раз, – пробормотал он. И отчетливо вспомнил подробности. Пес у мачехи уже восемнадцать лет. От старости у него началась флектена, и шерсть на морде пришлось частично выстричь. Он даже припомнил, как спросил тогда, содрогнувшись от омерзения:
– Неужели в самом деле восемнадцать?
– Да, – кивнула мачеха, целуя собачку в носик. – Совсем старичок.
…Старичок?! – изумился он. Восемнадцать лет для собаки – что-то невероятное. Просто оборотень, а не собака.
Возможно, мачеха несколько преувеличила. Но было видно, что расспросы о собачьем возрасте ей неприятны. Ему вдруг тоже стало не по себе. Подумать только, восемнадцать лет… Восемнадцать лет назад началась война… Значит, расспрашивая о собачьей жизни, можно узнать прошлое самой хозяйки? Человеческие тайны воплотились в собаку и разгуливают по дому, усмехнулся он, и хотя собаки не вызывали у него ни любви, ни ненависти, на этого терьера он просто смотреть не мог. Однако вовсе не обращать внимания на пса неудобно, мачеха может обидеться. И он решил, что постарается держаться от терьера подальше. Так было в прошлый раз. И вот незадача! – сегодня начисто упустил это из виду.
…Может, привыкаю к мачехе? – задумался он. – Или просто пес сидел под футоном и не показывался на глаза? Вот я и забыл про него… В любом случае, надо с ним подружиться. Я просто обязан это сделать – ради того, чтобы у отца с мачехой все было хорошо.
Он решительно позвал:
– Иди-ка сюда! – Откинул футон и протянул к терьеру, сидевшему у мачехи на коленях, руки.
– Осторожнее, – проворковала та, словно мать над младенцем.
– Не волнуйтесь, – раздражаясь, ответил он, все еще сидя
с протянутыми руками.
Приняв пса, он ощутил ладонями сопротивление дрожащего тела и лап.
– Я всегда любила животных, – сказала мачеха. – А с него прямо пылинки сдуваю. Вот он столько и живет.
Пес затих. Он погладил его по голове. Под кожей прощупывался крепкий череп. Интересно, о чем это пес сейчас думает?…
– Его подкинули. Бросили во внутреннем дворике храма. Уж до того был худ, едва на ногах держался. Мальчишки, наверное, его мучили: на шее веревка и вид такой больной-больной… Я проходила мимо, вот и увидела его.
Пес сидел смирно, умильно склонив голову набок – точь-в-точь человек, внимающий рассказу про самого себя.
– Взяла я его на руки, а он мордочку тянет и смотрит,
смотрит…
Прямо сказка про Урасима Таро , усмехнулся он.
Нельзя сказать, что мачеха не умела рассказывать – просто она, стесняясь своего деревенского выговора, изо всех сил старалась подражать столичной манере, и получалось чересчур театрально.
Он почесал собаке за ухом, и неожиданно пальцы наткнулись на странное уплотнение на затылке – не то кость, не то нарост. Что это? – удивился он. Наверное, от возраста… Мышцы теряют эластичность, и образуются желваки. Надо спросить у отца. Все-таки ветеринар…
А мачеха все говорила и говорила. Это было бесконечное путаное повествование о том, как она, принеся щенка домой, выходила его:
– Положила я на кухне в мисочку рисовой каши, а он проглотил все э один присест, тут же улегся, глаза так и слипаются…
Он взглянул на отца.

Ясуока Сётаро - Безрукавка и пес => читать онлайн книгу далее