А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я даже не поняла толком — знал ли он, что я его слышу, или обращался сам к себе:
— Женщины вышли на крыльцо! О, как они похорошели — с прежними не сравнить. Они в белых платьях. Везде цветы: в вазах на перилах, в волосах — васильки и ромашки. Красавицы спрашивают голос, что делать дальше.
— И что же им ответили?
— Они получили наказ верить, что каждый из нас по-своему болен, что жизнь — работа, а награды — дело случая и редко раздаются по заслугам. Им сказали, что будет отсрочка и дара они пока не получат. По крайней мере в этом году. Сначала надо протянуть грядущую зиму.
— А дальше?
— Голос смолк. Мужчины и женщины так и остались стоять, не в силах шелохнуться от ужаса. Сеять поздно. Запасы уничтожены. Скоро наступит зима, и они понятия не имеют, как теперь быть.
Джереми умолк и снова заснул.
Существует некая аксиома семейной жизни: подростки тяготеют к своим дядюшкам, тетушкам и кузенам, разъехавшимся по стране, — к родственникам, о которых не слышали годами, к тем, кто участвовал в их судьбе крайне редко. Они рассуждают так: «Да просто родичи никогда не давали им шанса. А мне выпал шанс найти этот самородок, и я положу все силы на то, чтобы связать семью воедино».
Затем оказывается, что вновь обретенные тетушки, дядюшки и кузены очень похожи на ваше ближайшее окружение — разве что веселее, любезнее и не читают нотаций. При них ты сам себе начинаешь казаться взрослее.
Проходят годы, а с ними исчезают легкость и простота общения с найденной родней. Проявляются какие-то трудноразрешимые межличностные проблемы, раздражение и злость друг на друга. Велика вероятность, что просто ты, ты сам, постепенно превращаешься в одного из своих родителей — тех самых людей, от которых твои родственники предпочли смотаться подальше. И наступает полный бардак, что вполне в порядке вещей: семья — бардак по определению.
Я говорю об этом, потому что так происходило и с Джереми. Для всех он стал неким неизвестным родственником, жившим где-то очень далеко и в один прекрасный день постучавшимся к нам в дверь. Мне, конечно, хотелось видеть его остроумным, ловким и чудесным во всех отношениях. Он же, воздадим ему должное, никогда не пытался узреть во мне воплощенное совершенство. Наверное, поэтому я и полюбила его так сильно. К тому же какое-то время до нашей встречи он не скажу, что шпионил за мной, но успел приглядеться, и вряд ли что в моей жизни могло его сильно удивить.
Наутро, после первой ночи, которую Джереми провел в моей квартире, я проснулась от запаха горячей еды. Вскочила на постели и потянула носом: яйца, сливочное масло, соль, растительное мало и легкий привкус зеленого лука — все эти ароматы завитками просачивались в щель под дверью моей спальни. Я накинула плюшевый халат и заглянула на кухню. Джереми, свеженький, как консультант из «Гэп», спросил:
— Ты какой омлет предпочитаешь, ломтиками или «бэвиз»?
— А что такое «бэвиз»?
— Жидкий.
— Тогда «бэвиз», будьте добры.
Я зашла в ванную и придирчиво осмотрела себя в зеркало: легкая желтизна на щеках, едва заметная отечность. Подумать только, в моей квартире кто-то есть. Готовит завтрак. Он хоть и родной сын, но все-таки… у меня дома еще никто не ночевал. Я стала задумываться о таких практических вещах, как ванная комната: вдруг ее содержимое производит недолжное впечатление? Я не говорю о гигиенических прокладках и прочей женской ерунде, главное — похожа ли она на ванную нормального живого человека. Причудливые технические приспособления вызывают у меня чувство беспомощности; высушенные губки и морские звезды наводят на мысль о вымирании флоры и фауны; стерильная белизна кафеля напоминает о римской гостинице.
Я оценила комнату придирчивым взглядом: все ли тут в порядке в плане обстановки и чистоты. Запахи? Пятна? Желтизна? Недостаток воображения?
Когда я наконец-таки появилась на кухне, Джереми признался:
— По утрам я лучше всего себя чувствую. Тело в основном слушается до обеда, так что стараюсь успеть побольше.
— Ты не обязан готовить завтраки.
— Меня всегда спасало умение приносить пользу.
— Знаешь, у меня похожие ощущения.
— Да? — Он завернул одну половинку пышного бледно-желтого омлета на другую; видимо, добавил взбитые белки.
Я пояснила:
— Мне иногда кажется, что стоит стать бесполезной для общества, как к тебе заявятся посреди ночи и вышвырнут из постели; а все твое барахло, квартиру, работу и счет в банке отдадут тем, кто этого по-настоящему заслуживает.
— И давно у тебя такие мысли?
— Это не мысли: я чувствую так, сколько себя помню.
Он поставил передо мной омлет, толстый, как блинчик, и воздушный. Я ткнула лакомство вилкой: омлет опал.
Джереми спросил, приносит ли мне работа удовлетворение.
— Когда я думаю о крупных компаниях, на ум приходит военный оркестр. Вот в чем, по-твоему, суть военных оркестров?
— Не знаю. В чем же?
— Даже если половина оркестра играет что Бог на душу положит, все равно создастся впечатление, будто звучит музыка. Вся задумка в том, чтобы скрыть фальшь. Это как пианино — пока нажимаешь только черные клавиши и не трогаешь белых, звучит вроде бы нормально, хотя до настоящей музыки далеко.
— Как тебе омлет?
— Отлично. — Я нечаянно взглянула в гостиную. Там царила безупречная чистота, ни единого пятнышка.
— Ну и ну. Джереми, не стоило так напрягаться.
— Кстати, я обратил внимание, что у тебя ни одной семейной фотки, даже на холодильнике.
— Все мечтаю повесить, да никак не соберусь.
— Когда поживешь с людьми подольше, друзей заведешь, в гости начинают приглашать. И все, как водится, показывают семейные альбомы. А мне так странно: смотришь на тех же людей, видишь их на однотипных фотографиях, и раз за разом они становятся старше. У меня мало снимков до двадцати лет — штуки три от силы. Школьные фотографии.
— Ты был прелестным младенцем. Я сразу это поняла, едва ты родился.
Комплимент не произвел на парня никакого впечатления.
— Я, бывало, воровал у друзей их семейные фотографии, — признался он. — Выбирал что помельче, чтобы не хватились. Снимки да одежду всегда забирал с собой, когда переходил от дома к дому. Все думал: когда стану самостоятельным и выберусь из-под опеки, развешу фотки на стенах, и девчонки будут смотреть на них и радоваться, что у меня была семья, любимая семья.
— Хитро.
— Мне всегда нравились девочки «кровь с молоком», от которых пахнет свежескошенной лужайкой — такие втайне грезят о каштановых жеребцах по имени Гром. У всех моих сводных сестер были жиденькие волосы. Бывало, девчонки подкатывали ко мне, а я отказывался. Тогда они стучали родителям, будто бы я стащил остатки курицы из холодильника, хотя сами же ее и съели. Достаточно таких глупостей, чтобы опекунская служба тебя списала.
Я доела и закурила.
— Ну и вид у меня.
— И что?
— Намек понят. А знаешь…
— Ну?
— С утра отправляемся за покупками. Пора обзавестись складной кроватью.
— Отличная мысль.
Скоро мы сидели в моей «хонде» и направлялись в торговый центр на Парк-Ройал. Погода выдалась превосходная, и стекла в машине были опущены. Я спросила Джереми, есть ли у него работа.
— Одно время устроился в гриль-бар поваром, но пришлось бросить, когда начал разваливаться на куски. Бывало, пальцы онемеют, а я стою у разделочной доски и кровью обтекаю, как клубничный компот.
— Не позавидуешь.
— Вот то-то. А когда немота отойдет, начинает трясти. Поэтому ножи с алмазной заточкой уже не для меня. Год назад устроился в один центральный отель; завтраки готовил, крутился как белка в колесе — автобусы прибывали сплошным потоком. Работенка так себе, зато хоть как-то держался на плаву. Однако с прошлого месяца и с этим покончено. Вдруг, будто ниоткуда, как скрутит по рукам и ногам — редко, но в кухне находиться все равно стало рискованно. А в последнее время на меня уж больно часто усталость наваливается.
Несколько минут спустя мы были у торгового мегацентра и направились в один из магазинов сети «Скала», где торговали мебелью со скидкой. Перед нами раскрылись стеклянные двери, и меня поразило представившееся взгляду зрелище: матрасы и мебель всех видов, расставленные совершенно беспорядочно; дыхание перехватывало от витающих в воздухе синтетических молекул. Мы присмотрели ту часть зала, где матрасов было на первый взгляд побольше, и, не нацеливаясь ни на что определенное, растерянно озирались в неверном свете желтоватых ламп.
— Добрый день, меня зовут Кен. Чем могу быть полезен? — К нам подошел мужчина. Он был чуть постарше меня, и цвет его лица выдавал, я бы сказала, пристрастие к горячительным напиткам.
— Хотим купить складную кровать.
Джереми сказал:
— И еще тебе нужна нормальная двуспальная постель.
Я так рот и разинула:
— Что?
— Слушай, мам, ты прости, но нельзя же всю жизнь спать на детской раздвижной кушетке. Ты взрослая женщина. Представь, если к тебе придет кавалер и увидит, на каком безобразии ты спишь. Как пятнадцатилетняя девчонка! Что он подумает?
Джереми прав — о чем я думала столько лет?
Кен вызвался помочь:
— Подыщем и то, и другое. Для начала посмотрим двуспальные кровати. Предпочитаете что-нибудь конкретное?
— Нет. — Все происходило слишком быстро.
— Любите спать на жестком матрасе или же на мягком?
— Никогда не задумывалась.
— Позвольте вам кое-что предложить.
— Мне любой матрас подойдет. Я вполне могу обойтись без продавца, и…
— Я не продавец, а консультант по сну. И пока вы не купили первое попавшееся, предлагаю обратить внимание на этот экземпляр. — Продавец взял лист прозрачного твердого пластика и разложил его на матрасе. — Прилягте. Можете опустить сюда ноги.
Я послушалась, и Кен задумчиво на меня взглянул.
— Как видно, во сне вы левша.
— Что-что?
— Во сне мы тоже разделяемся на левшей и правшей — как в письме или бейсболе. Я в основном сплю на правом боку.
— Это что-то новенькое.
Он склонился и осмотрел мою спину.
— О-хо-хо.
— Что-то не так?
— Ну. Позвоночник провис. Вам нужен матрас с жесткой опорой. Попробуйте-ка.
Надо отдать Кену должное — он был хорош. Я прыгала с матраса на матрас, как кабацкая потаскушка; Джереми же тем временем задавал разумные вопросы. При крупных покупках меня всегда сопровождали либо мать, либо Лесли, а тут наступило нечто совсем новое. Было здорово; в конце концов, я подобрала такой шикарный матрас со вшитыми пружинами, что меня просто тянуло прилечь.
— Ну что ж, — сказал Кен, взглянув на моего спутника, — посмотрим, что найдется подходящего для вас. Какие-то особые пожелания?
— Главное, чтобы легко было вставать и ложиться.
— В вашем-то возрасте?
— У меня, хм… — Джереми не мог отважиться и произнести ненавистный диагноз вслух.
Я пришла ему на выручку:
— Рассеянный склероз.
Сын добавил:
— Иногда мне тяжеловато вставать.
Кен зарделся.
— Рассеянный склероз? Да что же вы сразу-то не сказали? У моего свояка та же зараза. Дело дрянь.
Мне подобное замечание показалось грубоватым, однако Джереми, похоже, нисколько не задело.
— И не говорите!
Кен сказал:
— Зовут-то вас как?
— Джереми.
— Знаешь что, парень, давай-ка подберем тебе идеальный вариант для сна.
Мы направились к раскладным кушеткам. Нынешние модели совсем не походили на те, что производились в далеких шестидесятых и были в доме моей бабушки, где я порой ночевала.
Когда пришло время расплачиваться, Кен подвел итог и спросил:
— Лиз, вы бы что предпочли? Скидку на тридцать долларов со своего матраса с комплектом пружин или бесплатный телевизор с двадцатидюймовым экраном?
— Очень смешно.
— Нет, я серьезно.
— Хотите подарить мне телевизор?
Консультант подманил нас с Джереми, и мы подошли поближе.
— Короче, дело такое. Мне здесь пару дней работать осталось, так что поделюсь секретом. Сейчас столько везде матрасов — жуткая конкуренция, и производители готовы на что угодно, лишь бы сбыть товар.
— Но целый телевизор в подарок?…
— Вы на минуточку задумайтесь, что такое матрас — ничто, воздух. Как попкорн в театре. Производство одного матраса обходится изготовителю в восемнадцать центов. Да они с пятидесятых годов станки не обновляли. Сплошное надувательство.
Я сказала, что никогда раньше об этом не задумывалась.
— Верно вам говорю, так и есть. Джереми, а ты хочешь барбекю вдобавок к своей односпальной?
Сын сострил:
— Да уж, Кен, мне только барбекю не хватало, с моим-то образом жизни.
— Тоже мне, умник. Тебе так и так полагается. А как с финансами — есть работенка?
— Куда там.
— Вот и чудненько. Тогда не долго думая устраивайся сюда; пусть склероз на тебя поработает. Кресло-каталка есть?
— Имеется.
— Отлично. Продажи поднимутся на четверть, гарантированно.
— Неужели?
— О да. Калекам особое сочувствие. Изменить уже ничего не изменишь, а вот выгоду извлечь — другое дело.
Я была потрясена и в то же время очарована предложением Кена.
Джереми задал вопросец с подковыркой, как в анекдоте про тупоумных блондинок:
— Сколько нужно больных рассеянным склерозом, чтобы вкрутить лампочку?
Кен такой шутки не знал.
— Пять миллионов. Один будет вкручивать, а четыре миллиона девятьсот девяноста девять тысяч девятьсот девяноста девять писать жалобные письма в Интернете.
— Видел бы ты моего свояка. Страдалец, каких мало. Доводит меня до чертиков.
Дальше они продолжали в том же духе. Джереми поинтересовался:
— Мне надо что-то заполнять?
— Я попрошу анкету у Шейлы. Бабенка еще та, боевая. Но ты не пугайся. Скажешь, что свитер у нее чудненький — сразу шелковая станет.
Я удивилась:
— Неужели вам так запросто разрешается нанимать людей?
— Не то слово. Когда экономика в порядке, как сейчас, продавцы нарасхват. Мне даже микроволновую печь выдадут за то, что нового сотрудника привлек.
Кент отправился к Шейле за бланком.
— Ого, мам, да я работу отхватил!
— Подумай, стоит ли шутить с болезнью? Судьбу искушать?
— Да нет, Кен верно заметил, все равно ничего не изменишь, так хотя бы деньжатами разживусь.
— Ты уверен? Это то же самое, что поставить машину на парковке для инвалидов.
— Ничего подобного.
Джереми заполнил анкету, сдружился с Шейлой, и его занесли в смену, начинавшую работать на следующий день.
Затем мы заехали к Джейн. Пришлось поколесить по центру, чтобы туда добраться. У входа в художественную галерею устроили демонстрацию против вырубки лесов, и мы еле-еле двигались, тыркаясь на месте. На некоторое время мы умолкли и с любопытством рассматривали людей, которые спускались к толпе по ступеням галереи. Я заметила, что если бы протестующие действительно хотели чего-то добиться, им бы следовало выйти ночью и поджечь что-нибудь — даже не имеет значения что. Тогда бы вся страна о них узнала в первой же программе новостей. А так им светит в лучшем случае второсортный утренний выпуск местных известий. Джереми согласно хмыкнул. Я добавила:
— Слишком предсказуемо: подыщут старое здание с прелестными ступеньками и колоннами по бокам и начинают кричать на все голоса. Так ничего не добьешься — разве что хорошая массовка на фотографии получится.
— А мы-то, оказывается, циники, мамуль?
— Пожалуй.
Вот наконец и многоэтажка в восточной части Ванкувера, где снимали жилье Джейн с Джереми. Дом, выкрашенный в розово-голубые тона, под тропики, был выстроен в шестидесятых. Лишайники и десятилетия безответственной эксплуатации превратили его в некое подобие жалкой бейрутской халупы. Вороны стаями слетались к растущим поблизости деревьям и сипло каркали друг на друга.
Едва мы вышли из машины, сверху брякнулся какой-то небольшой предмет и рассыпался на асфальте; по тротуару и проезжей части покатились пилюли.
— Джейн чудит. — Джереми поднял голову и закричал: — Ты что, спятила?
На балконе стояла его подруга.
— Получай свои заначки, брехун чертов!
— Это лекарства, а не заначки. Мне прописали, а я не принимал.
— Ага, рассказывай!
— Да ты просто с ума сходишь.
— Конечно, ни с того ни с сего! — Теперь над головой она занесла магнитофон, готовясь выбросить и его. — Как же я рада, что от тебя избавилась.
Джереми прокричал:
— Не бросай, это же подарок.
На асфальт грохнулся образчик хайтековского модерна, тут же разлетевшийся на куски.
— Джейн, ну в чем дело?
— Я так долго терпела твои заморочки, а ты врал, все время врал.
— Я никогда не вру. Я недоговариваю.
— Меня уже тошнит от твоих глюков, я устала тебя постоянно вытягивать.
— Откуда же ты меня вытягивала?
— Оттуда, где ты стоял, полз или лежал. Я хочу пойти в кино так, чтобы не пришлось потом вытаскивать тебя вместе со швейцарами.
Джейн скрылась в квартире, и Джереми рассмеялся.
— У нее бывает.
Мы зашли в подъезд, и «разборки» перешли в вербальное русло: больше с балкона ничего не полетело.
— Джереми, я так устала. С тобой невозможно: наорешь — переклинит, радуешься — выглядишь полной дурой. Заставляешь с наркотой завязать — фашистка; пытаешься сочувствовать — упрекают в жалости. Рядом с тобой можно быть только пустой страницей, а мне это надоело. Я хочу нормальной, человеческой жизни.
Джейн зашла в комнату и закрыла дверь. Я спросила Джереми, почему он отказался от лекарств.
— Если долго принимать, в зомби превращаешься: ничего не чувствуешь и наплевать на все. У меня мозг дырявый, как швейцарский сыр, зато в голове замечательные видения. А от лекарств лучше не становится — так, маскировка.
Я выглянула с балкона. Внизу, на улице, вороны клевали пилюли, набивая зобы, и те выпирали, как кадыки.
Что-то в квартире было разлажено, и, пока Джереми доставал чемодан и вытряхивал вещи из шкафа, я пыталась понять, что же именно. На чемодане был ярлычок из аэропорта: Торонто, несколько месяцев назад.
— Ты был в Торонто?
— Да, летал провериться на наркотики — экспериментальный тест. Дохлый номер.
Я тем временем все мучилась, соображая, что же в квартире не так. Джереми просек и пояснил:
— Здесь все переделано, чтобы было легко вставать и легко садиться. Помнишь, я и Кену об этом говорил; бывает, как прихватит — так ни сесть, ни встать.
И верно. На кухонной стойке аккуратными стопочками стояли чистые стаканы и тарелки (все из пластика). Диван перед телевизором был приподнят, чтобы с него можно было легко сползти, не слишком напрягаясь. Сходным же образом оказался поднят и хлопчатобумажный матрас. Складывалось впечатление, что в квартире живет дряхлый старик, и меня это опечалило. Я заметила в углу сложенное кресло-каталку, и сердце защемило от жалости к сыну. Джереми заметил мою реакцию.
— А, «хромлымага». Малышке пора шины менять. — Возвращаясь в спальню, он постучался к Джейн. — Успокоилась или нет? Давай выходи.
Ответа не последовало.
Вся одежда Джереми легко уместилась в два стареньких чемодана. Меня вдруг осенило: все, что у него было, парню приходилось изготавливать самому или выискивать на барахолках. Я так и представила, как он копается в контейнерах гуманитарной помощи, пытаясь подобрать хоть что-нибудь, в чем можно сойти за человека.
Сын закрыл молнию на втором чемодане и встал перед дверью в комнату бывшей подруги.
— Джейн?
Опять никакой реакции.
— Джейн, ты слышала новость? Клинические исследования показали, что хлопчатобумажные матрасы увеличивают нагрузку на поясницу на тридцать процентов.
Молчание.
— А еще в хлопковых волокнах может содержаться почти на двести процентов больше клещиков, чем в шестидюймовом пенопропиленовом полотне. Лучшим средством от бессонницы будет новый удобный матрас прямо от производителя с пенным теплоизоляционным слоем по сходной цене.
Молчание.
— А также новый пружинный матрас с дюпоновской пропиткой, которая не только поможет легко справиться с поверхностными загрязнениями, но также сократит популяции чесоточных клещиков и урон, который они еженощно наносят нашему драгоценному эпителию.
Молчание.
— А для тех, кто купит пружинный матрас прямо сейчас — в подарок бесплатный цветной телевизор «Самсунг» с двадцатидюймовым экраном или электрическая жаровня от «Джорджа Формена» для дома и дачи.
Джейн открыла дверь.
— Ну и чем ты теперь накачался?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20