А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

На подоконнике у нас была своя небольшая ферма: ползучие бобы и редис в разнообразных пенопластовых емкостях. Если меня когда-нибудь пригласят на телевикторину и выпадет тема «сельское хозяйство», я как нечего делать выиграю их хваленый микроавтобус со встроенным телекомплексом от «Уорнер Бразерс».
Так, посмотрим, чем я здесь занимаюсь: призвала на помощь медицину и науку, лишь бы отклониться от главной темы. От способности, благодаря которой мой сын был самим собой, единственным в своем роде: о его видениях, о его… Боже, не знаю, как вам заблагорассудится их называть. Как бы там ни было, а Джереми действительно видел что-то сверхъестественное. И точка.
Однажды я читала журнал, как вдруг сын сказал:
— Ты их видишь?
— Что? — не поняла я.
— Здесь, прямо перед нами, в воздухе висят металлические трубки.
— Трубки?
— Да, такие укладывают вдоль дорог для дренажа. Они плавают прямо перед нами. А теперь входят в меня. У меня все тело в дырах. Туннели. — Он рассказывал, а сам смотрел в потолок.
Я записывала за ним.
— Что ты еще видишь?
— Вижу землю, но тени не отбрасываю. Вместо нее льется свет.
— А еще?
— Зашел в темную комнату. Передо мной висит планета. Земля. Она примерно с тебя ростом. Светится, как на старом фильме, снятом НАСА. Висит прямо посреди комнаты.
— И что с ней происходит?
— Ничего. Наш шарик парит в свободном полете. Если подойти и дунуть, можно вызвать ураган где угодно, в любой точке планеты. Я потрогал Антарктику. Холодная. А теперь смотрю на свои пальцы.
— Продолжай.
— Земля такая яркая — у меня руки красные на просвет.
— Так.
Джереми на какое-то время умолк.
— Что-нибудь еще видишь? — поинтересовалась я.
— Все. Больше ничего.
— Попытайся.
Через пару секунд он проговорил:
— Мам, я никогда тебя по-настоящему не узнаю. Ты тоже это понимаешь?
— Понимаю.
— Надо было связаться с тобой раньше.
— Чепуха.
— У меня больше не будет картинок в голове. — Я хотела возразить, но он продолжил: — Нет, мам. Все кончено. Теперь твоя очередь.
— Я не умею.
— Ошибаешься. Если уж ты передала мне это глупое пение наоборот, то я даже не сомневаюсь — у тебя в голове есть кое-какие картинки.
Дело было к вечеру, в один из рабочих дней; я пару раз глубоко вдохнула и закрыла глаза. Джереми сказал:
— Попробуй отыскать фермеров.
Я попыталась.
Что мы видим, когда закрываем глаза? Все и ничего. Мне всегда хотелось узнать, что чувствуют слепые от рождения. Какие им снятся сны? Они ощущают звуки или изменения температуры? Кто-нибудь это изучал?
По понятным причинам с той поры я много думала о том, может ли мне что-нибудь «привидеться». Начнем с того, что, на мой взгляд, только люди могут отделить сон от грез наяву. Будь ты львенком, медузой или папоротником — ты не отличишь бодрствование от сна. Мне кажется, что еще несколько тысяч лет назад люди тоже так считали. А потом появился человек, который разрушил замкнутый круг и раскрыл разницу между двумя мирами. Несколько сотен лет люди свыкались с мыслью, что жизнь наяву и мечта — две совершенно разные вещи. И этого бы не случилось без того, первого «Джереми».
А после произошло еще кое-что. Имея представление о мире мечты и реальной жизни, мы еще не подозревали о прошлом, настоящем и будущем. Был день, снова день, и день за ним.
завтра = вчера = сегодня = то же самое = всегда
Наверняка не обошлось без первопроходца, который совершил основополагающий скачок, — того, кто рассказал остальным о существовании места, где нас нет и где все не так, как мы привыкли. Из-за мысли о будущем жизнь людей изменилась. Их потомки стали жить по-другому, лучше. Мы научились прилагать ум к действию и усовершенствовали способы выполнения задач. И это людям открыл такой же человек, как Джереми.
А потом пришел еще кто-то и рассказал нашим предкам, что существуют не только жизнь и смерть, а еще и жизнь после смерти. Вещатель, Джереми. Мой сын был рожден сказителем, и теперь он решил переложить свою задачу на меня.
В тот день в гостиной я пообещала ему сделать все, чтобы увидеть фермеров. На успех я и не надеялась.
Клаус Кертец сказал:
— Ты ведь узнаешь меня, Элизабет, правда?
— Нет. — Я изо всех сил пыталась сохранить самообладание. Не забывайте, я не помню, как был зачат Джереми. Что, если этот человек насильник? Или я забеременела по своему преступному согласию? Я не имею права никого судить. Главное: он подарил мне сына. Цель не оправдывает средства, но Лиз Данн однажды дала жизнь. И если я хочу услышать правду о той ночи в Риме, придется сохранять внешнее спокойствие. Обвинения и слезы ни к чему не приведут, а меня уже тошнило от пустоты и незнания.
Как и говорил Райнер, Клаус оказался безумно хорош собой, а с красивыми людьми всегда трудно разговаривать. Такому человеку хочешь понравиться — и приходится из кожи вон лезть, изображая равнодушие. Мы, люди, — убогие поверхностные существа.
Клаус пожал мне руку, и у меня на миг даже колени подогнулись. Как долго мы ждем от жизни подобных моментов, а когда они наконец снисходят на нас, проваливаем их, как и все остальное. Чтобы я цепенела от чужого взгляда? Да ни за что! А тут вдруг на тебе. Глупая, глупая Лиззи. Он сказал:
— Вы меня не узнаете. Я так и думал. Как печально… А вот я помню вас очень хорошо.
То, что меня запомнили, — уже само по себе неожиданность, но чтобы ХОРОШО?!
— А еще что вы запомнили?
— Все. Та поездка в Рим… Родителям ведь было все равно, куда нас отправить — они собирались отдохнуть в Скандинавии без чад. Так что никакой образовательной программы то путешествие не предполагало. Как вы выражаетесь, «пьянки-гулянки». Вам понравился Рим?
— Да.
— Но меня вы не помните?
— Нет.
Клаус взглянул на Райнера.
— Герр Байер, насколько я понимаю, это вы разыскали Элизабет?
— Совершенно верно.
— Пусть вы ее нашли, да только объясните, ради Бога, зачем было тащить ее сюда? Элизабет… — он посмотрел в мою сторону, — …счастливая ночь из далекого прошлого.
— По долгу службы я обязан отслеживать все возможные зацепки.
— Зацепки? И к чему же ведет эта зацепка? — Клаус повернулся ко мне. — Элизабет, почему вы проделали этот путь в Вену из самой Канады? Ведь вы до сих пор там живете, верно?
— Да.
— Неужели вы приехали только, чтобы взглянуть на человека, которого даже не помните? Ничего не понимаю.
Мне показалось преждевременным рассказывать про Джереми. Я не находила нужных слов, сама не осознавая, чего мне хочется больше: убить этого человека или обцеловать его и ткнуться языком в ухо.
Он почти обезумел оттого, что я его не помнила. Спросил меня:
— Что такого заманчивого поведал обо мне мистер Байер?
Я ответила:
— Немногое. Что вы… домогаетесь женщин на религиозной почве. Хотя я, наверное, неточно выразилась. Ну, вы и так понимаете, о чем я.
— Ах да, конечно. Только, видите ли, я этим больше не занимаюсь.
Тут в разговор вклинился Райнер:
— То есть как это, больше не занимаетесь?
— Мне прописали лекарство. Пароксетин. Я его принимаю уже три недели, и та часть мозга, которая побуждала меня к навязчивым состояниям, дезактивирована.
Райнер колебался.
— Чушь собачья, repp Кертец.
— Если хотите проверить, то, пожалуйста, проверьте. Сегодня утром я увидел двух из своих прежних… хм… подруг и спокойно прошел мимо. У меня даже не возникло желания с ними разговаривать. Мне поставили диагноз обсессивно-компульсивное расстройство — навязчивый невроз, а современная медицина располагает всеми необходимыми средствами для его лечения. А то пятнадцать лет фрейдистской психотерапии, золотые годы — коту под хвост, и ничего… Теперь же глотаешь таблетку, и — вуаля! Я такой же нормальный человек, как и все. Скажите, Элизабет, у вас есть знакомые, которые не могут спокойно уйти из дома — беспрестанно возвращаются, чтобы проверить, выключена ли плита?
— О да. Дженнифер из отдела кадров. Она по четыре-пять раз на кухню бегает, пока не успокоится. Однажды даже на руке написала: «выкл».
— Вот и я о том же. При нынешнем уровне медицины обязательно придумают какое-нибудь лекарство специально для тех, у кого плиты вызывают навязчивые состояния, и назовут его, скажем, «плитекс».
— Пожалуй, вы правы.
— Спасибо. И поведайте все-таки истинную причину своего визита.
Райнер кивнул мне. Я потянулась к сумочке и вынула пачку фотографий Джереми — десятки сделанных собственноручно (включая обезоруживающую улыбку) и два жалких крохотных снимка, которые передала соцработник. Разложила их на столе, получился длинный ряд. По большей части я снимала в квартире, иногда на пляже и один раз на вершине горы Граус. Выдался прекрасный солнечный день, позади, точно озеро, сверкал огнями город. Когда Клаус увидел первый снимок, я решила, что будет гуманно сказать:
— Мне очень жаль вас расстраивать, Клаус, но его уже нет. Почти семь лет.
Пожалуй, даже фанатику трудно за раз переварить такое огромное количество хороших и плохих известий. Он присел за стол, не выпуская снимки из рук, и я уже начала подумывать, не поторопилась ли с приездом.
— Как его звали?
— Джереми.
— Расскажите, каким человеком был мой сын?
— Хорошим. Только я познакомилась с ним всего за четыре месяца до смерти. Мальчика усыновили при рождении, и я ничего не знала о его местонахождении, пока он сам меня не разыскал.
— От чего он умер?
— От болезни. Рассеянный склероз. — Я заглянула в сумку. — Я тут захватила видеокассету, но на европейском магнитофоне ее посмотреть не получится.
Райнер сказал:
— Можно съездить в участок. Наша аппаратура читает любой формат.
Мы уселись напротив Клауса, стараясь не глядеть в сторону, пока он просматривал фотографии. Из уважения к чувствам растроганного отца.
Герр Байер поинтересовался, не болит ли у меня голова, и я ответила:
— Да нет, уже гораздо лучше. Наверное, это из-за перелета, да и вся та заваруха в аэропорту…
— Конечно-конечно, — с излишней поспешностью заверил меня Райнер.
— Кодеин здорово выручил. Спасибо.
— У меня еще есть, если понадобится. По роду деятельности всегда стараюсь иметь под рукой.
Клаус оторвался от фотографий и попросил:
— Пожалуйста, давайте съездим в участок.
Нас отвез Райнер на своей машине; я сидела впереди, Клаус — на заднем сиденье. Новоиспеченный отец погрузился в молчание и с напряженным лицом глядел в окно: на тучи голубей, на стайки японских туристов и на каменную кладку, витиеватую и изысканную, как в сказочном городке.
Войдя в здание участка, мы поднялись на лифте, прошли несколько коридоров и оказались в видеозале. Клаус сидел и ждал, а Райнер тем временем демонстрировал, как пользоваться техникой.
Я пояснила:
— Это запись с моего дня рождения в ноябре 1997-го, в доме у моей матери. Джереми еще более или менее владел мускулатурой лица. Мы все тогда немного набрались. Он умер примерно месяц спустя. В сущности, это последний удачный вечер.
— Пожалуйста, дайте взглянуть.
Я включила магнитофон, в который раз удивившись, что запись не пострадала от времени. Послышался треск, визг и, наконец, голоса: мы с Джереми, мать, Уильям и пара его сорванцов. Нэнси весь вечер дулась в углу. Лесли с семейством уехала на туристическую прогулку по острову Ванкувер.
Снимала в тот вечер я. Запись начиналась с фразы Уильяма: «Ну все, Джереми, сейчас мы тебе устроим испытание не для слабаков».
— Рассказывай небылицы! Мне все по зубам.
Мы с матерью гикали, ребятня визжала.
— Ну-ка, — подначивал Уильям, — а что про это скажешь… — Он вставил кассету в деку (специально раздобыли японскую модель с обратным воспроизведением), включил запись и зазвучал «Дьявол в Джорджии». На скорости было трудно разобрать слова: «Огнем пылает адским пик горы, затмило солнце пламя. Беги, пацан, беги!»
Сын крикнул:
— Смеешься! Вырубай свою шарманку, я буду петь!
Уильям повозился с выключателями, и Джереми бодро пропел хит наоборот. Все взгляды обратились на моего братца. Он нажал воспроизведение, и все прошло без изъяна. Мы от души повеселились в тот вечер.
Клаус поинтересовался:
— А чем вы занимались?
Я остановила запись.
— Перепевали песни наоборот. Этот фантастический дар Джереми унаследовал от меня.
Снова пошел фильм. На этот раз Уильям говорил:
— Ах ты, мерзавец, я вижу, тебя ничто не остановит. А как насчет попсы? — Уильям повернулся лицом к камере (и ко мне), а затем сказал: — Ну что, повеселимся?
Мелюзга заголосила:
— Пап, заткнись! Уильям снова:
— Ну что, повеселимся!
— Папа, ты дурак!
— Леди и джентльмены, любимая вещь всех времен и народов, «Богемская рапсодия»! «Я к смерти не стремлюсь, но жизнь порой не в радость».
Джереми сказал:
— Не мельтеши, я на этом номере пуд соли съел. Сэр Уильям, врубайте запись!
Парень встал, что само по себе уже было приятной неожиданностью, и, прекрасно владея телом, в точности изобразил знаменитого тенора. Нас настолько увлекло его исполнение, что, когда он закончил, в комнате наступила гробовая тишина.
— Ну и? — сказал Джереми. — А теперь, если желаете, воспроизведение.
Оригинал не шел ни в какое сравнение. Мы знали, что будет безупречно, и не ошиблись.
Я спросила:
— Джереми, хочешь обратиться к благодарным потомкам?
Один из мальчишек спросил:
— А что такое «благодарные потомки»?
Мать ответила:
— Благодарные потомки, мой мальчик, это люди, которые тебя помнят.
Джереми взглянул в камеру и неторопливо послал в объектив воздушный поцелуй.
— Приветствую вас, грядущие поколения. Рад наконец-то с вами встретиться. — Это был крайне волнующий момент, словно душ из лепестков цветущей сливы, что сыплются в апреле на ветровое стекло. — Рад, что вы к нам присоединились.
— Речь! — Мать безнадежно перебрала коньяку.
— Грядущим поколениям и всем, присутствующим в этой комнате, желаю мира, процветания и долгой, прекрасной жизни. — Он послал еще один воздушный поцелуй в камеру. — До встречи. Не ссорьтесь.
В комнате стало тихо. Нэнси, со свойственным ей прагматизмом, нарушила безмолвие:
— Давайте, что ли, торт резать.
Мальчишки устроили перепалку, кому зажигать свечи. И странное ощущение ушло. Я выключила магнитофон.
— Там еще есть. Мы устроили караоке-марафон. Близняшки вроде бы могут петь наоборот. Уильям — нет.
Райнер сказал:
— Я могу переписать для вас попозже.
Клаус медленно покачивался. Полицейский оставил нас, и я села возле потрясенного отца Джереми на кресло.
— Знаете, следователь мне ничего не рассказывал. У вас есть дети?
Кертец был сражен.
— Нет.
— Вы когда-нибудь были женаты?
— Я? Нет. К сожалению, мои причуды моментально отпугивали молоденьких газелей.
Мы замолчали, и Клаус попросил разрешения посмотреть кассету в одиночестве. Я оставила его.
Несколько лет назад я стала обедать в больничном кафетерии. Кормят там вполне сносно, но цель моих визитов была иной. Я наблюдала за людьми, пытаясь вычислить, какие внутренние драмы занимают моих сотрапезников. Столь нехитрое занятие помогало внести в собственную жизнь хоть толику интереса. Когда полчаса спустя в дверях видеозала появился Клаус, мне сразу вспомнились ожидающие из больничного фойе. Их многое объединяло: походка человека, утратившего последнюю надежду, адская боль в душе, беспомощный взгляд. Райнер позвал Кертеца в кабинет и пригласил присоединиться к нам.
К тому времени Клаус успел расставить все точки над «i» и понять, почему я приехала в Австрию. Он сказал:
— Вы думаете, я вас изнасиловал, да?
— Понятия не имею.
— То есть вы вообще ничего не помните?
— Ничего. — Повисло тягостное молчание. Я сказала: — Пожалуйста, расскажите мне все.
Он начал:
— Вряд ли мой рассказ соответствует вашим ожиданиям. Мы поднялись на крышу той ужасной дискотеки; целой компанией, человек восемь, наверное. Все порядком выпили, но вы накачались больше других.
— Это я помню.
— Мои друзья вели себя как самые заурядные подростки: плевались с крыши, бросали шутихи. Я бы и сам к ним присоединился, да боялся оставить вас в таком состоянии. Парни даже меня поддразнивали: «Сюси-пуси. Ой, глядите, какая нянька». И в том же роде. Потом пацаны решили спуститься вниз, чтобы закинуть удочки насчет ваших разбитных подруг, так что мы остались вдвоем. Я думал, как бы спустить вас обратно в зал, потому что это была задачка не из легких. Мало того, что крыша была покатая, мешали трубы, какие-то железные коробки и провода. А вы, хм, довольно…
— Я крупная женщина, Клаус. Чего уж скрывать.
— Да, ну и… я попросил вас рассказать о себе. Так я узнал, что вы из Ванкувера, и вам одиноко, как никому на свете. Сказали, что ваше любимое занятие — заходить в чужие дома и там сидеть, ничего не делая, просто сидеть. Никогда не слышал ничего более печального.
Я закусила губу.
— Вы были не в себе, а мне кажется, эту вашу сторону люди видят не часто. Вы пьете?
Райнер вопросительно изогнул бровь, но я сразу поняла, к чему клонит Клаус.
— Нет, не пью. Вы прекрасно знаете, что со мной происходит, когда такое случается.
— Ну вот, вы были неуправляемой, неуемной и попросили вас поцеловать. Я не отказался. Вы признались, что это первый поцелуй в вашей жизни, и я был очень счастлив, что для кого-то стану таким хорошим воспоминанием. Вы не захотели останавливаться на поцелуях, мы были на крыше, перед нами высился Колизей, это был Рим и мы… Что сделали, то сделали. Получилось здорово. Надеюсь, вам тоже понравилось. И хотя у меня уже был кое-какой опыт, хотелось, чтобы первый раз был именно таким. Я вкусил настоящей романтики. Мне жаль, что вы ничего не помните.
— Мне тоже.
На тему зачатия Джереми было все сказано, и вопрос потерял актуальность, как для меня, так и для Райнера. И тут, кто бы мог подумать, я зевнула, прервав затянувшееся безмолвие. Пришлось извиниться перед собеседниками:
— Совсем из колеи вышла, после того происшествия в аэропорту Франкфурта никак не втянусь в прежний ритм.
Клаус поинтересовался:
— Так и вы попали в ту переделку?
— Н-да, можно сказать и так.
Как выяснилось, Клаус был среди двух миллионов людей, пострадавших из-за того, что таможенники обнаружили в моем чемодане космический мусор. Герр Кертец встречал мать, которая возвращалась через Франкфурт из ботанической экспедиции по Исландии — изучала лишайники и мох. Клаус три раза приезжал в аэропорт, пока не прибыл ее рейс.
Он взглянул на меня, потом на Райнера и понял, что ситуация далеко не так проста, как могло показаться на первый взгляд. В итоге мы рассказали ему о метеорите и событиях, которые последовали дальше. Клаус ужаснулся. По роду деятельности он прекрасно наслышан об альфа-, бета— и гамма-лучах.
— Радиация! Вы могли облучиться! Какой вам присвоили индекс? Что сказано в документах?
— Я вообще не видела никаких бумаг.
— Это невозможно. Вам должны были выдать хотя бы справку о медицинском освидетельствовании.
— К сожалению, не выдали.
Клаус взглянул на Райнера.
— Невероятно. Каким-то образом можно получить информацию?
Райнер согласился помочь, и они оба принялись прорабатывать адресные книги и компьютерные базы данных. В результате получился приличный список адресов и телефонов. Я же тем временем пребывала в счастливом экстазе, зная, что в моем «крысином гнезде» хранится не только хлам и мусор: в глубинах подсознания таится нечто большое и светлое.
Когда Клаус с Райнером удовлетворились результатами поисков, им пришлось вывести меня из блаженного забытья.
— Да, я здесь…
Райнер предложил подбросить меня в отель.
И тут вдруг я запаниковала: снова придется остаться в просторном трехкомнатном люксе, одной в чужом городе. Моя миссия в Вене выполнена, и я снова стала собой; нет больше неразгаданных тайн, настала пора возвращаться к прежней жизни, где меня ждут только квартира и работа.
Клаус сказал:
— Позвольте пригласить вас на ужин, Лиз. Составьте мне компанию.
Я согласилась, и страхи меня покинули.
Когда я вышла из ванной и увидела мертвого Джереми, то села на стул возле его кровати, купленной всего месяц назад. Взяла сына за руку, заглянула ему в лицо и пискляво всхлипнула.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20