А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Я продиктовала номер Уильяма и поинтересовалась дальнейшим.
Собеседница пожала плечами. Она явно прикидывала, как бы не оплошать.
— Утром кое-кто придет с вами пообщаться.
— И мне объяснят, за что задержали?
— Этого я сказать не могу.
— Господи Боже ты мой, мисс Гринуэй, я же не маленький ребенок. Вы прекрасно осведомлены о том, что произошло в аэропорту — сейчас об этом, наверное, на каждом перекрестке твердят. Для таких действий должны быть серьезные основания.
— Мое служебное положение не позволяет вести подобные разговоры. Простите. До свидания.
Она ретировалась с деловитостью Донны. Рада признаться, что ни страха, ни сожаления из-за ее стремительного ухода я не испытала. В тюрьме для человека перестают существовать «если бы, да кабы» и прочие превратности жизни, каждая его минута продумана и расписана, ему не о чем волноваться; тюрьма — нечто противоположное свободе, и тем не менее тоже сбрасывает с людей оковы. Впрочем, не знаю, мне ли судить.
Во время беседы с мисс Гринуэй я разглядывала пятачок ночного неба в окне — и, наверное, поэтому меня вдруг стало клонить в сон. Спокойной ночи.
Словами не выразить, как сын переживал, что у него прекратились видения. Когда Джереми возвращался с небес на мой диван, то, если его не бил озноб, мы вместе выворачивали наизнанку рок-гимны или просто убивали время перед телевизором, просматривая бессодержательные дневные программы.
Мы старались не поднимать больную для Джереми тему: время. Жизнь не бесконечна, а ему было отпущено меньше других. Трудно расстаться с жизнью, даже если она не больше, чем привычка.
Иногда мне кажется, что видения — способ оказаться в будущем, которого ты скорее всего не увидишь. Те, кому грезится апокалипсис, просто не представляют себе жизнь после смерти. И если им придется покинуть этот свет, они готовы забрать с собой весь мир.
Учитывая вышесказанное, несчастные фермеры все-таки затронули некие струны моей души. Как-то раз я наведалась в библиотеку и взяла для Джереми несколько книг по сельскому хозяйству. Задумка ерундовая, зато сын оказался на седьмом небе.
— Я вечно попадал в фермерские семьи, но мне никогда не давали работать на земле. Забавно, ведь это занятие я наверняка бы полюбил.
— Правда?
— О да. Мне бы парочку акров, я бы бросал в землю семена, смотрел, как они растут, цветут, плодоносят, а осенью обращаются в почву — и как бы я был рад!
— И ты бы нисколько не скучал по городу?
— Вряд ли.
— И не наскучило бы?
— Какое там! Когда твоя жизнь зависит от растений, всегда думаешь на год вперед. Наверное, поэтому я все время фермеров вижу: у них другого выбора нет, как только верить в будущее.
Признаюсь честно, я не понимаю прелести работы на земле — слишком однообразно. Хорошее, грамотно устроенное хозяйство обречено веками оставаться одним и тем же. Прямая противоположность путешествиям во времени. Представьте: трудиться не покладая рук — и все зачем? За этим нет идеи, нет «Эврики!». Производство еды целыми днями, днями, днями… И погода.
Джереми мечтательно произнес:
— Да, вот бы стать фермером…
Я помалкивала. Вспомнилось застолье на Пасху, когда мы собрались всей семьей. Уильям хорошенько поддал и пустился в разглагольствования на тему будущей профессии своих протравленных телевидением крысенышей.
— Только неудачники принимают серьезные решения в момент кризиса. Чесаться надо раньше, когда внешне все благополучно. Смотришь: выпал краткий период затишья — двигайся, подтянись на следующую ступеньку.
Как видно, Уильям уверен, что страдания меняют человека не в лучшую сторону. Я не согласна, однако предпочитаю держать рот на замке.
Теперь, видимо, уже утро. Понятия не имею, сколько я проспала. Какая жестокая выходка фортуны — запереть измотанного перелетом и сменой часовых поясов человека в помещении, где невозможно определить, который час. Попробую вычислить, какое теперь время суток по количеству сахара в еде, которую будут просовывать через дверь. Ударная доза сладкого — значит, утро.
От нечего делать продолжу путевые заметки.
Итак: приземление.
Когда мы снижались над аэропортом, все было на первый взгляд нормально. Я волновалась перед повторным прибытием на европейский материк и, как любой турист, без устали вытягивала шею, пытаясь разглядеть расстилающийся под крыльями мир. В отличие от пейзажей Северной Америки европейские ландшафты, если смотреть на них из иллюминатора воздушного судна, похожи на аккуратно вычерченные карты.
Спускаясь по трапу, я сразу поняла, что во Франкфурте стоит немилосердная жарища. Вскоре стало ясно, что кондиционеры в терминале работают в весьма экономном режиме.
Минут десять мы тащились пешком к кабинкам иммиграционного контроля, зато там нас пропустили быстро и без лишней волокиты. Оказавшись в самом терминале, я спросила штатного сотрудника, где посадка на рейс в Вену. Мне посоветовали каждые пятнадцать минут сверяться с информацией на табло — утром произошел какой-то компьютерный сбой, из-за него замедлилась работа диспетчерских вышек, а дальше пошло по принципу домино: все последующие рейсы отправлялись с задержкой. Не склонные к беспочвенной нервозности пассажиры теперь сидели в зале ожидания, обмахиваясь потрепанными посадочными талонами и влажными от пота выпусками «Интернешнл геральд трибьюн»; однако странников на глазах покидала невозмутимость. Мужчины обрастали щетиной, у женщин лоснились от пота лица. И еще складывалось впечатление, что через Франкфурт переправляют все юношеские команды мира по футболу. В каждом уголке, в каждом укромном местечке дремала молодежь. Похоже, инженерам, которые проектировали этот аэропорт, пришелся по душе самый дешевый салон туристического класса, и они решили воссоздать его подобие в архитектуре. Как не стыдно измываться над людьми!
По счастью, мой билет давал право пройти в зал ожидания для пассажиров первого класса. За блестящей алюминиевой дверью царила блаженная прохлада: роскошная мебель, шелковая драпировка на стенах, благодаря которой создавалось ощущение тишины и покоя, подносы с бутербродами, какие не стыдно подать на свадьбу, и блестящий хромированный бар внушительных габаритов. Очутившись здесь, с легкостью забываешь о людях, по-скотски теснящихся вне этих стен. Я приняла душ, надела чистую блузку и попыталась забыть, что на ногах уже почти целые сутки. Сидела на удобном роскошном диване и неторопливо пожевывала бутерброд с ветчиной, который взяла на столике с закусками. Вот тогда-то передо мной и открылось незабываемое зрелище: посадочную площадку наводнили полицейские и бронетранспортеры. Даже те, кто впервые оказался в аэропорту, тут же смекнули: случилось нечто из ряда вон выходящее. Окружающим, равно как и мне, воображение стало услужливо рисовать картины ужасов террора.
Обождите-ка…
Только что в камеру подали яйцо вкрутую, шоколадное печенье и пластиковую чашечку кофе комнатной температуры. Полдник?
Итак, бетонированную площадку перед ангарами наводнил спецтранспорт с мигалками, в проходах за дверями зала ожидания, где я находилась, заорала сигнализация. Мы все вскочили с мест, переглянулись, вмиг став друг другу ближе, и как один обратили взоры к красивой молодой паре, застывшей в дверях. Парень с девушкой были явно обеспокоены, они кому-то названивали по мобильникам и, прикрывая ухо рукой, пытались расслышать что-то в общей суматохе.
Из громкоговорителей, спрятанных в шелковых стенах, гремели распоряжения на немецком языке. Какая-то пожилая пара метнулась к дверям зала ожидания, но двое портье выскочили из-за конторки и грудью преградили им дорогу, попросив оставаться на местах.
— Выпустите нас! — Экс-беглецы оказались американцами, по всей вероятности, пенсионерами.
— Нет. Мы получили распоряжение никого не выпускать ради вашей же собственной безопасности.
Уверена, эта фраза молнией пронеслась в головах всех присутствующих. «Ради нашей собственной безопасности»?
— Что происходит?
— Мы не имеем права разглашать эту информацию. — Даже в такой стрессовой ситуации немцы безупречно изъяснялись по-английски.
В дверях образовалась толпа. Первому американцу удалось протиснуться мимо женщины за столиком администратора и чуть приоткрыть дверь. Снаружи происходила массовая эвакуация. Толпы перепуганных пассажиров с визгом неслись прочь, будто за ними гнался сам Терминатор. Смельчак успел только произнести: «Пресвятая Дева…», и тут же черная кожаная перчатка опустилась на его сонную артерию, а пара ловких рук оттолкнула его назад, в прихожую зала ожидания. Я заметила черные стволы винтовок.
За окном с помощью тележек и желтых надувных горок эвакуировали пассажиров «Аэр Лингус 767» и «Лан Чили». Чудно, однако у меня сразу возникли ассоциации с катанием на аттракционах. Микроавтобусы «мерседес», которых теперь набралось с сотню, экстренно увозили людей прочь от зала ожидания. Похоже, вся активность сводилась к тому, чтобы удалить их подальше от нас!… С женой отважного американца случилась истерика: она схватила стул из белого клена и начала колотить им по окну, тщетно пытаясь разбить триплекс. Я устремилась к ней, чтобы остановить, и заметила снайперов на крыше терминала.
И тут в двери вломилось двадцать громил в спецназовском обмундировании, вооруженных кевларовыми щитами, в сопровождении четырех немецких овчарок по флангам. Громилы ринулись прямо ко мне, и один из них ребром ладони рубанул меня по сонной артерии. Я упала на пол, мне тут же скрутили руки за спиной, надев на запястья пластиковые наручники. Меня связали по рукам и ногам, а затем вытащили в опустевший вестибюль. Понятия не имею, о чем они разговаривали, но на них была немецкая военная форма, и они не походили на террористов. В глаза бросалась слаженность действий и великолепная выучка.
Все события, начиная с того момента, как я откусила первый кусочек бутерброда, и заканчивая полной эвакуацией аэропорта и моим пленением, произошли минут за пять. Если не считать крайне неприятного удара по сонной артерии и первой минуты, когда я была связана, как кабан, немцы (полицейские или военные, я так и не разобрала) вели себя как настоящие джентльмены. Пока меня выносили из второго терминала, никто не проронил ни звука; повсюду валялись брошенные тележки с кладью, детские сумки-люльки, модные авоськи из фирменных магазинов, еда, блокноты. Среди прочего я запомнила синюю коляску, на каких ездят состоятельные пожилые граждане. В толчее машинку оттеснили в нишу у пункта обмена валют, где она надрывалась, пронзительно сигналя. Кто-то из группы захвата подскочил к ней и саданул по приборной доске; с этого мгновения в терминале установилась полная тишина.
Мы бодро вышли на проезжую часть зоны прибытия иностранных самолетов, где не было машин. Воздух над зданиями дрожал от жары, точно мираж в пустыне. Сюда не доносился шум дороги, самолетов в небе не видно и не слышно, не было даже легкого ветерка. В такой атмосфере легко вспоминаешь бескрайние хлебные поля Манитобы.
Меня подвели к броневику: по обе стороны уселось по солдату, плюс трое напротив. Никто из них не проронил ни слова. Мы тронулись, через несколько минут кто-то постучал по кузову, и шофер остановил машину. К нам подсел еще один военный — тогда-то я и заметила указатель на Морфельден.
Несколько минут спустя мы заехали в гараж, откуда меня препроводили в одиночную камеру. Все дорогу я подсчитывала время: от бутерброда с ветчиной меня отделяли не больше получаса.
Если не считать дерганой мисс Гринуэй, история моего заключения на том и заканчивается. Я послужила причиной полной эвакуации одного из крупнейших в мире аэропортов в самый разгар сезона летних отпусков. Вот оно как!
За свою жизнь я успела вдоволь насмотреться полицейских сериалов и криминальных историй, поэтому была в состоянии прикинуть дальнейший расклад: меня ожидала залитая ярким светом камера для допросов.
Некто задавал вопросы, а пятеро других служащих наблюдали за нами с мест вдоль задней стены. Единственное, что отличало процедуру от виденного по телевидению, — большое плоское блюдо имбирного печенья на бумажной салфетке, стоявшее на небольшом столике.
Следователь, худощавый мужчина, больше походил на психолога, чем полицейского или военного. В ответ на мою просьбу представиться он сказал, что его зовут мистер Шредер. Я поинтересовалась:
— Вы работаете на правительство? Откуда мне знать, что вы не террористы, которые выдают себя за полицейских?
— У вас богатое воображение, мисс Данн.
— У меня его вообще нет. Я логик и практик. Существует только то, что можно увидеть и потрогать.
— Вы понимаете, за что вас задержали и привезли сюда, мисс Данн?
— Нет.
Мистер Шредер заскучал.
— Мисс Данн, чем вы занимаетесь у себя в Канаде?
— Я работаю в конторе под названием «Системы наземных коммуникаций». Дни напролет просиживаю в мягком удобном кресле и гоняю стайлом электроны.
Такой ответ несколько озадачил собеседника, но скоро он уловил юмор.
— А, шутить изволите?
— Жизнь — смешная штука.
— Вы собирались лететь в Вену, мисс Данн. Могу поинтересоваться, почему ваш выбор пал именно на этот город?
Я задумалась. Ответить по существу — значит рассказать ему историю своей жизни, а заодно и раскрыть правду об отце Джереми. Я почувствовала себя на месте голливудской актрисы, которая отказывается раскрыть происхождение своих детей.
— Вена — прекрасный город, мне захотелось в нем побывать. У нас в Канаде нет ничего похожего.
— Значит, Вену вы выбрали случайно?
— Да… Нет. Много лет назад мне удалили зубы мудрости, и я, пока отходила от наркоза, посмотрела фильм «Звуки музыки». Он меня сильно вдохновил.
— Не надо сарказма, мисс Данн.
— Что вы, у меня и в мыслях не было. Позвоните дантисту и сами убедитесь.
— Мисс Данн, чтобы вы знали, правительство Канады пошло нам навстречу и дало разрешение на допрос всех членов вашей семьи, их друзей и знакомых. Мы основательно побеседуем с вашими сослуживцами, соседями, обыщем вашу квартиру, включая все документы и компьютерные файлы. В итоге мы узнаем о вас абсолютно все.
— А обо мне нечего узнавать. У меня скучная жизнь.
— Нам известно, что это неправда, мисс Данн.
Стоит им только проверить мои телефонные переговоры и разнюхать про звонок герра Байера — пиши пропало. Я подумала, что можно, конечно, немного потянуть время: в кои-то веки я облечена некой властью над людьми. И сказала:
— По-моему, вы мне угрожаете, а меня такая постановка вопроса глубоко задевает. Я мирный человек. Или вы сейчас же объясните, что здесь происходит, или я вообще ничего не скажу.
— Мисс Данн, вы сами упаковывали чемоданы?
— Ну, разумеется, сама.
— Вы не оставляли их под присмотром посторонних лиц, пусть даже на минуту?
— На этот вопрос я уже отвечала при таможенном досмотре в Ванкувере. Нет.
— Вы прилетели сюда одна?
— Да.
— Вы должны были с кем-то встретиться по пути во Франкфурт?
— Нет.
— Вас кто-то ждал по прибытии в Вену?
Малюсенькая пауза.
— Нет.
— Мне кажется, вы что-то недоговариваете, мисс Данн.
— Мистер Шредер, вы не рассказываете мне, как обстоит дело на самом деле. Я отвечаю вам тем же.
— Одну секундочку, мисс Данн.
Меня оставили в камере для допросов. Я взглянула на блюдо с выпечкой. Немцы уже додумались изобрести «печенье правды»? Решили, что я не устою перед искушением из-за своих габаритов? Я отвела взгляд. И тут поняла, что очень устала — сказывалась смена часовых поясов, ирреальная прогулка по опустевшему аэропорту, камера с белыми стенами. Хотелось закрыть глаза.
Мистер Шредер вернулся в сопровождении двух мужчин; один явно отличался от остальных — он был одет как выходец из Северной Америки.
— Знакомьтесь, это мистер Брейс, сотрудник вашего правительства.
Я кивнула.
— А имя этого человека мы пока не сообщим. Он немец.
Снова кивок.
Мистер Брейс обратился ко мне:
— Мисс Данн, вы знаете, что по вашей вине закрылся седьмой по величине аэропорт мира?
— Наслышана.
— Из-за вас экономика Германии понесла убытки в десятки миллионов долларов.
— И что дальше?
— Говоря начистоту, немцы вами страшно недовольны.
— Взаимно. Я сидела, преспокойно жевала бутерброд с ветчиной и подумывала о том, чтобы почитать бесплатный выпуск «Экономиста», как вдруг на меня напали и повязали, будто хряка на празднике папуасов. — Пришло в голову, что я использовала в одном предложении слова «ветчина» и «хряк». Интересно, не нарушила ли я правил политкорректности, так муссируя «мясную» тему?
— Позвольте поинтересоваться, мисс Данн: неделю назад, в прошлый четверг, когда вы были еще в Ванкувере, вы выходили прогуляться часиков, скажем, около пяти сорока пополудни?
«Что такое? Мой метеорит?»
— Да это самый обычный метеорит, пустячный булыжник, который я положила в чемодан. С чего вдруг из-за него закрывать аэропорт? Боже правый. Простой камень.
Двое мужчин как-то недобро переглянулись. Я сказала:
— Что, перевозить метеориты противозаконно? Да их каждый день падает на землю миллионы! Я специально в Интернете поинтересовалась.
Мистер Брейс проговорил:
— Мисс Данн, то, что вы нашли, не является метеоритом.
— Ох.
— Ваш метеорит — обломок топливного ядра тепловыделяющего элемента РТГ — радиоизотопного термоэлектрического генератора. Он питал энергией советский космический спутник. Блок распался в воздухе; мы вычислили траекторию падения его составных частей — через Тихий океан между Алеутскими островами и побережьем Британской Колумбии. Приблизительно в 5.39-5.40. Полагаю, мы несколько приуменьшили радиус.
— Понятно.
— Немецкие власти обнаружили высокорадиоактивное ядро в вашей сумке во время стандартного рентгеновского осмотра багажа. Они приняли его за составляющую «грязной бомбы». Думаю, вы согласитесь, что у немцев были достаточные основания для тревоги.
— Хорошо. — Все молчали. — Теперь можно идти?
— Не спешите. Нам еще нужно дождаться результатов из лаборатории: они проводят полный спектральный анализ топлива. Обыкновенная формальность. Мы хотим убедиться, что это часть партии, изготовленной в 1954 году в закрытом советском городе Арзамас-16.
— Совершенно справедливо. — Я решила перейти на светский разговор, поскольку мужчины всегда удирают, стоит мне только проявить словоохотливость. — Думаю, теперь вы можете вздохнуть с облегчением, раз это не «грязная бомба». А ведь всего-то нужно было спросить, что у меня в чемодане. И не обязательно сразу сажать за решетку.
— Стандартная процедура, мисс Данн.
Мы пару минут поговорили о формальностях, и я снова поинтересовалась, не пора ли возвращаться в камеру.
— И да, и нет. Думаю, сначала вам будет интересно побеседовать с доктором Фогелем. — Он представил меня немцу, который зашел вместе с ним. — Доктор Фогель — онколог.
— Кто-кто? — Я прекрасно знаю, что такое онколог; просто не ожидала услышать это слово при данных обстоятельствах.
— Доктор Фогель специализируется на радиационном поражении.
Я вскочила:
— А какое отношение это имеет?…
Онколог сделал знак садиться.
— Пожалуйста, присядьте, мисс Данн.
Я повиновалась.
Доктор Фогель спросил:
— Мисс Данн, как вы подняли экземпляр с земли?
— Ну… рукой.
— Понятно. А впоследствии вы долго его держали?
— Вообще-то да. У него удивительная структура. Он упал с неба почти мне в руки. Я даже продукты бросила, чтобы взглянуть на него.
— Так сколько времени? Предположительно.
— Ну, несколько часов я его вертела и рассматривала, а потом…
— Что вы сделали потом?
— Положила его под подушку и заснула.
— Ясно.
— Кажется, мне тоже.
Все молчали.
— Как вы думаете, доктор, это серьезно?
— Боюсь, да. Очень.
Несмотря на причиненный ущерб, немцы приняли меня дружелюбно. Позволили лечь в настоящую больницу, а не довольствоваться тюремным лазаретом.
Историю о «грязной бомбе» так и не пропустили в газеты (подозреваю, в мире происходит масса случаев, о ко торых мы остаемся в полном неведении). Больничный персонал и без того прекрасно знал, кто я такая и что произошло в терминале — а заодно почему я теперь гощу в больнице. Я чувствовала себя городской легендой, возродившейся к жизни:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20