А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Но все равно я был чертовски доволен.
На следующий день мсье Ибрагим направился со мной в Париж, в красивый, как на открытке, Париж туристов. Мы прошлись вдоль Сены, которая на самом деле не совсем прямая.
— Смотри, Момо, Сена обожает мосты, она словно женщина, что без ума от браслетов.
Потом мы прогулялись по садам на Елисейских Полях, там, где театры и представления марионеток. Потом по улице Фобур Сент-Оноре, где было полно магазинов известных марок: «Ланвен», «Гермес», «Ив Сен-Лоран», «Карден»… Было смешно глядеть на эти огромные и пустые бутики и сравнивать их с бакалейной лавочкой мсье Ибрагима: по размеру она была не больше ванной, но там яблоку негде упасть, от пола до потолка — сплошные стеллажи в три ряда, до отказа забитые товарами первой, второй… и даже третьей необходимости.
— С ума сойти, мсье Ибрагим, как бедны витрины богачей. Да там и внутри ничего нет.
— Это и есть люкс, Момо: на витрине пустота, в магазине пустота, все сосредоточено на ценнике.
Мы завершили прогулку во внутреннем саду Па-ле-Рояля, где мсье Ибрагим угостил меня свежевыжатым лимонным соком, а сам вновь обрел свою легендарную неподвижность, усевшись у барной стойки и неспешно потягивая анисовый ликер.
— Должно быть, классно жить в Париже.
— Момо, но ведь ты живешь в Париже.
— Нет, я живу на Голубой улице.
Я смотрел, как он смакует свой анисовый ликер.
— Я думал, что мусульмане не употребляют алкоголь.
— Да, но я суфит.
Ну, тут я понял, что продолжать бестактно, что мсье Ибрагиму не хочется говорить о своей болезни — в конце концов, он имеет на это право; на обратном пути я молчал до самой Голубой улицы.
Вечером я открыл отцовский словарь «Ларусс». Должно быть, я и вправду беспокоился о здоровье мсье Ибрагима, потому что, по правде сказать, словари всегда меня разочаровывали.
«Суфизм — мистическое направление ислама, возникшее в VIII веке. В противоположность правоверному исламу он уделяет особое внимание внутренней религии».
Ну вот опять! Словари хорошо объясняют только те слова, которые и так известны.
Во всяком случае, суфизм не был болезнью, и это меня уже немного успокоило; это образ мыслей — хотя мсье Ибрагим любил повторять, что попадаются такие образы мыслей, что сродни болезни. Тут я пустился по словарному следу, пытаясь уразуметь смысл всех слов определения. В общем, выходило, что мсье Ибрагим со своим анисовым ликером верил в бога по-мусульмански, но вроде как в контрабандной манере, так как делал это «в противоположность правоверному исламу», и это добавило мне хлопот… так как если правоверность состояла в «заботе о том, чтобы строго, соблюдать закон», как утверждали люди из словаря… это в сущности означало очень обидную вещь, то есть что мсье Ибрагим был непорядочным, а следовательно, его компания мне совсем не подходила. Но с другой стороны, если соблюдать закон означало держаться как адвокат или как мой отец с его посеревшим лицом и нашим тоскливым домом, то я предпочел бы отступить от правоверного ислама заодно с мсье Ибрагимом. А еще люди из словаря добавляли, что суфизм был создан двумя древними парнями, которых звали Аль-Халладж и Аль-Газали — с такими именами им впору ночевать в мансардах в глубине двора — во всяком случае, здесь, на Голубой улице; и еще они уточняли, что суфизм — внутренняя религия, а мсье Ибрагим по сравнению со всеми евреями с нашей улицы, уж точно, был сама сдержанность. За ужином я не мог удержаться, чтобы не засыпать вопросами отца, поглощавшего баранье рагу, точно это собачий корм «Роял Канин».
— Папа, ты веришь в Бога?
Он взглянул на меня. Затем медленно произнес:
— Ты становишься мужчиной, как я посмотрю.
Я не уловил связи. На мгновение мне даже показалось, что кто-то настучал ему о том, что я посещаю девиц с Райской улицы. Но он добавил:
— Нет, мне никогда не удавалось уверовать в Бога.
— Никогда не удавалось? Почему? Это что — требует громадных усилий?
Он вгляделся в сумрак квартиры.
— Чтобы поверить, что все это вообще имеет смысл? Да. Нужны огромные усилия.
— Но, папа, в конце концов, мы же евреи, мы с тобой.
— Да.
— Разве быть евреем не имеет никакого отношения к Богу?
— Для меня это больше не имеет никакого отношения. Быть евреем просто значит обладать памятью. Скверной памятью.
Он выглядел как человек, которому нужно срочно принять несколько таблеток аспирина. Наверное, это оттого, что он заговорил, — впрочем, один дождь погоды не делает. Он поднялся и прямо от стола направился спать.
Несколько дней спустя он вернулся домой еще более бледный, чем обычно. Я почувствовал себя виноватым. Что если, скармливая ему всякую дрянь, я подорвал его здоровье?
Он уселся и знаком дал мне понять, что хочет что-то сказать. Но удалось ему это лишь минут через десять.
— Моисей, меня уволили. В конторе, где я работаю, в моих услугах больше не нуждаются.
Честно говоря, меня не сильно удивило, что у них не было желания работать вместе с моим отцом — он, должно быть, угнетающе действовал на преступников, — но в то же время я как-то не представлял себе, что адвокат может перестать быть адвокатом.
— Придется мне снова искать работу. В другом месте. Придется затянуть потуже пояс, малыш.
Он пошел спать. Очевидно, его не интересовало, что я обо всем этом думаю.
Я спустился проведать мсье Ибрагима; тот улыбался, жуя арахис.
— Мсье Ибрагим, как вы умудряетесь быть счастливым?
— Я знаю то, что написано в моем Коране.
— Наверное, мне придется как-нибудь стянуть у вас этот ваш Коран. Даже если евреям и не положено так поступать.
— Момо, а что это означает для тебя — быть евреем?
— Уф-ф, понятия не имею. Для отца это значит ходить весь день подавленным. А для меня… это просто какая-то хрень, которая мешает мне быть другим.
Мсье Ибрагим протянул мне орешки:
— Момо, что-то мне не нравится твоя обувка. Завтра пойдем покупать тебе ботинки.
— Да, но…
— Человек проводит свою жизнь только в двух местах: либо в кровати, либо в ботинках.
— Да ведь у меня нет на это денег, мсье Ибрагим.
— Я куплю их для тебя, Момо. Это мой подарок. У тебя одна-единственная пара ног, нужно же о них заботиться. Если ботинки жмут, ты их меняешь. Потому что ноги не заменишь!
На следующий день, вернувшись из лицея, на полу в полутемной прихожей я обнаружил записку. Не знаю почему, но при виде отцовского почерка сердце бешено заколотилось.
Моисей,
прости меня, я уезжаю. Хорошего отца из меня так и не вышло. Попо…
Тут слово было зачеркнуто. Несомненно, он собирался бросить мне еще одну фразу о Пополе. Типа «с Пополем мне бы это удалось, но не с тобой» или «в отличие от тебя, Пополь — тот давал мне силы и энергию выполнять отцовский долг», — короче, гадость, которую он постыдился написать. Ну, в общем, намерение я понял, и на том спасибо.
Возможно, мы еще свидимся когда-нибудь, когда ты повзрослеешь. Когда мне будет не так стыдно и ты меня простишь.
Прощ ай .
Ну да, прощай!
P . S . На столе все деньги, что у меня остались. Вот список людей, которых следует известить о моем отъезде. Они о тебе позаботятся.
Следовал список из четырех совершенно незнакомых мне имен.
И тут я принял решение. Придется притворяться.
Признать, что меня бросили, я не мог — тут и обсуждать нечего. Бросили дважды: первый раз — когда я родился, меня бросила моя мать; второй раз — теперь, мой отец. Если об этом пронюхают, со мной больше никто не захочет иметь дела. Что же во мне такого ужасного? Есть ли во мне что-то, из-за чего меня нельзя полюбить? Решение мое было бесповоротным: нужно симулировать присутствие отца. Заставлю всех поверить, что он здесь живет, ест здесь, что он все еще коротает со мной долгие скучные вечера.
Кстати, я не стал с этим тянуть: я спустился в бакалею.
— Мсье Ибрагим, у отца неважно с желудком. Что мне ему дать?
— Немного «Фернет Бранка». Держи, Момо, у меня есть бутылочка.
— Спасибо, пойду отнесу это, чтобы он поскорее принял.
С деньгами, которые оставил отец, я мог продержаться месяц. Я научился за него расписываться, чтобы заполнять необходимые бумаги, отвечать на письма из лицея. Я продолжал готовить на двоих, каждый вечер я ставил вторую тарелку напротив своей; просто в конце ужина я выбрасывал его порцию.
Несколько вечеров в неделю специально для соседей из дома напротив я, надев отцовский свитер, ботинки, припудрив волосы мукой, усаживался в его кресло и пытался читать Коран: мсье Ибрагим, уступив моим просьбам, подарил мне красивый новенький экземпляр.
В лицее я сказал себе, что нельзя терять ни секунды: мне следует влюбиться. Выбора в общем-то не было, поскольку в школе учились только мальчики; все были влюблены в дочь швейцара Мириам, которая, несмотря на свои тринадцать лет, скоренько сообразила, как царствовать над тремя сотнями жаждущих подростков. Я принялся за ней ухаживать с отчаянием утопающего.
Бац: улыбка!
Я должен был доказать себе, что кто-то может меня полюбить, я должен был поведать об этом всему миру, прежде чем кто-нибудь обнаружит, что даже мои родители — единственные, кто обязан терпеть меня во что бы то ни стало, — предпочли смыться.
Я рассказывал мсье Ибрагиму о ходе завоевания Мириам. Он слушал меня с усмешкой человека, знающего, чем все закончится, но я делал вид, что не замечаю этого.
— А как поживает твой отец? Что-то его больше не видно по утрам…
— У него много работы. С этой новой работой ему теперь приходится рано выходить из дому…
— Вот как? И он не сердится на то, что ты читаешь Коран?
— Вообще-то я читаю украдкой… А потом, я здесь не слишком много уразумел.
— Если хочешь узнать о чем-нибудь, то книги тут не помогут. Надо с кем-нибудь поговорить. Я не верю в книги.
— Но, мсье Ибрагим, вы же сами мне всегда говорили, что знаете то…
— Да, я знаю то, что написано в моем Коране… Момо, мне захотелось увидеть море. Что если нам съездить в Нормандию? Хочешь со мной?
— Да вы что, правда?
— Конечно, если твой отец согласен.
— Да он точно согласится.
— Ты уверен?
— Говорю вам, согласится!
Когда мы очутились в холле «Гранд-отеля» в Кабуре, я вдруг расплакался: не смог сдержаться. Я плакал два или три часа, задыхаясь в рыданиях.
Мсье Ибрагим смотрел, как я плачу. Он терпеливо ждал, когда я смогу заговорить. Наконец я смог выдохнуть:
— Мсье Ибрагим, здесь слишком красиво, здесь правда слишком красиво. Это не для таких, как я. Я этого не заслуживаю.
Мсье Ибрагим улыбнулся:
— Красота, Момо, — она повсюду. Везде, куда ни глянь. Так написано в Коране.
Потом мы пошли побродить по берегу моря.
— Знаешь, Момо, человеку, которому Бог сам не открыл жизнь, книга ничего не откроет.
Я рассказывал ему о Мириам и говорил о ней тем больше, чем больше хотел умолчать об отце. Едва допустив меня в круг соискателей, Мириам тут же отвергла меня как недостойного кандидата.
— Это ничего, — промолвил мсье Ибрагим. — Твоя любовь принадлежит тебе. Пусть даже она ее не примет, она не в силах ничего изменить. Просто ей не достанется этой любви, вот и все. То, что ты отдал, Момо, твое навеки; а то, что оставил себе, — навсегда потеряно!
— А вы женаты?
— Да.
— А почему вы здесь не с женой? Он указал на море:
— Здесь и вправду английское море, зеленовато-серое, а не обычного для воды цвета; как будто оно приобрело акцент!
— Мсье Ибрагим, вы мне не ответили про вашу жену! Где она?
— Момо, отсутствие ответа — это и есть ответ. Каждое утро мсье Ибрагим просыпался первым.
Он подходил к окну, вдыхал свет и медленно проделывал свои гимнастические упражнения — как каждое утро, всю жизнь. Он был невероятно гибким. Лежа в постели, я сквозь прищуренные веки видел силуэт все еще молодого, долговязого, нескладного мужчины, каким он, наверное, и был когда-то, только очень давно.
К огромному удивлению, как-то в ванной я заметил, что и мсье Ибрагим тоже подвергся обрезанию.
— Вы тоже, мсье Ибрагим?
— У мусульман, как и у евреев, Момо. Это Авраамова жертва: он протягивает своего сына Богу, говоря, что тот может его забрать. Маленький кусочек кожи, которого нам недостает, — это след Авраама. При обрезании отец должен держать сына: отец дарует собственную боль как воспоминание о жертве Авраама.
Благодаря мсье Ибрагиму я стал понимать, что евреи, мусульмане и даже христиане имели кучу общих великих предков еще до того, как начали бить друг друга по морде. Лично меня это не касалось, но все же я почувствовал себя лучше.
По возвращении из Нормандии, войдя в темную пустую квартиру, я не ощутил, что переменился, но счел, что перемениться мог бы мир. Я думал, что следовало бы открыть окна, что стены могли бы быть светлее, думал, что, наверное, не обязан хранить эту пропахшую прошлым мебель — не прекрасным прошлым, а прогорклым старьем, воняющим, как старая половая тряпка.
У меня закончились деньги. Я стал понемногу продавать книги букинистам с набережных Сены, которых мне показал мсье Ибрагим во время наших прогулок. Каждый раз, продавая книгу, я ощущал приток свободы.
Прошло уже три месяца с тех пор, как исчез мой отец. Я по-прежнему поддерживал свой обман, готовил на двоих, и, как ни странно, мсье Ибрагим задавал мне все меньше вопросов об отце. Мои отношения с Мириам шли ни шатко ни валко, но зато служили отличной темой для ночных разговоров с мсье Ибрагимом.
Иногда по вечерам на сердце бывало тяжело. Это потому что я думал о Пополе. Теперь, когда отца больше не было рядом, мне хотелось бы познакомиться с Пополем. Его бы я уж точно лучше выносил, поскольку теперь меня не тыкали бы носом, противопоставляя его моей собственной ничтожности. Засыпая, я нередко думал, что где-то на свете у меня есть брат, красивый и совершенный, пока еще мне незнакомый, с которым мне, быть может, однажды удастся встретиться.
Как-то утром в дверь постучали полицейские. Они кричали прямо как в фильмах:
— Откройте! Полиция!
Я подумал: ну вот, все кончено, я совсем заврался и теперь меня арестуют.
Я накинул халат и отворил все засовы. Вид у полицейских был куда менее устрашающий, чем я себе воображал, они даже вежливо попросили разрешения войти. К тому же мне хотелось одеться, перед тем как отправиться в тюрьму.
В гостиной инспектор взял меня за руку и ласково сказал:
— Мальчик, у нас плохая новость. Ваш отец умер. Не знаю, что именно в тот момент поразило меня
больше — смерть отца или то, что полицейский обратился ко мне на «вы». Во всяком случае, я рухнул в кресло.
— Он бросился под поезд неподалеку от Марселя. Это тоже было довольно странно: тащиться для этого в Марсель! Поездов ведь везде полно. В Париже их столько же, если не больше. Решительно, мне никогда не удастся понять отца.
— Все указывает на то, что ваш отец впал в отчаяние и решил покончить жизнь самоубийством.
Наличие отца-самоубийцы вряд ли могло принести мне облегчение. В конечном счете мне кажется, я предпочел бы отца, который покинул меня; по крайней мере я смог бы утешиться надеждой, что его мучают угрызения совести.
Полицейские, казалось, понимали мое молчание. Они смотрели на опустошенный книжный шкаф, оглядывали мрачную квартиру, явно испытывая облегчение при мысли, что через несколько минут ее покинут.
— Скажи, кого необходимо поставить в известность?
Тут наконец я среагировал верно. Я потянулся за списком из четырех фамилий, который отец оставил мне перед отъездом. Инспектор положил его в карман.
— Мы доверим это службе социальной помощи.
Затем он подошел ко мне, глядя как побитая собака, и тут я понял, что он собирается спросить что-нибудь эдакое.
— У меня к вам есть деликатная просьба: нужно, чтобы вы опознали тело.
Это сработало как сигнал тревоги. Я завопил, словно кто-то включил сигнализацию. Полицейские суетились вокруг меня, словно отыскивая выключатель. Вот только, к несчастью, выключателем был я, и я никак не мог остановиться.
Мсье Ибрагим был бесподобен. Заслышав мои крики, он поднялся в квартиру, в одно мгновение оценил ситуацию и сказал, что сам отправится в Марсель, чтобы опознать тело. Сначала полицейские сомневались: уж слишком он был похож на араба, но тут я снова завопил, и они согласились на его предложение.
После похорон я спросил у мсье Ибрагима:
— Когда вам все стало ясно про моего отца?
— С тех пор, как мы съездили в Кабур. Но знаешь, Момо, ты не должен сердиться на отца
— Вот как? Почему же? Отец отравляет мне жизнь, затем бросает меня на произвол судьбы и кончает с собой, — вот он, священный капитал доверия на всю жизнь. А плюс ко всему я еще и не должен на него сердиться?
— У твоего отца не было перед глазами никакого примера. Он очень рано потерял родителей, потому что их увезли нацисты и они погибли в концлагере. Твой отец был поражен тем, что ему удалось избежать подобной участи. Может, он винил себя в том, что остался жив. Он ведь не просто так бросился под поезд.
— Да ну? И почему же?
— Поезд увез его родителей навстречу смерти. Возможно, и он всю жизнь искал свой поезд… Если у него и не было сил жить, то это не из-за тебя, Момо, а из-за всего того, что было или не было давно, еще до твоего рождения.
Затем мсье Ибрагим сунул мне в карман несколько банкнот:
— На, отправляйся на Райскую улицу. Девицы, должно быть, недоумевают, отчего ты забросил свою книгу…
Я решил все изменить в квартире на Голубой улице. Мсье Ибрагим снабдил меня краской и кистями. Он также давал мне советы, как сбить с толку инспекторшу из социальной службы, чтобы выиграть время.
Как-то днем — я как раз распахнул все окна, чтобы выветрить запах акриловой краски, — в квартиру зашла женщина. Не знаю как, но по ее смущению, замешательству, по тому, как она не решалась пройти под стремянкой, как переступала через пятна краски на полу, я сразу понял, кто она.
Я притворился, будто полностью поглощен малярными работами.
Наконец она робко откашлялась.
Я напустил на себя удивленный вид:
— Вы кого-то ищете?
— Мне нужен Моисей, — произнесла моя мать.
Странно, ей с трудом удалось выговорить это имя, оно словно застревало в ее горле.
Я позволил себе немного поиздеваться над ней:
— А вы кто?
— Я его мать.
Бедная женщина, мне ее жаль. Она в ужасном состоянии. Она, должно быть, с трудом пересилила себя, чтобы решиться приехать сюда. Она напряженно меня разглядывает, пытаясь что-то разгадать в чертах моего лица. Ей страшно, очень страшно.
— А ты кто?
— Я?
Мне хочется позабавиться. Понятия не имею, как следует вести себя в подобных обстоятельствах, тем более что мы тринадцать лет как расстались.
— Меня зовут Момо.
Ее лицо словно покрывается трещинками. А я с ухмылкой добавляю:
— Это уменьшительное от Мохаммеда.
Она становится бледнее моих белил.
— Вот как? Ты не Моисей?
— Нет-нет, не путайте, мадам. Я — Мохаммед.
Она судорожно сглотнула. В глубине души она не так уж недовольна.
— Но разве не здесь живет мальчик по имени Моисей?
Мне хочется ответить: «Не знаю, ведь это вы его мать, кому, как не вам, это должно быть известно». Но в последнюю секунду я сдерживаюсь, потому что несчастная женщина явно с трудом держится на ногах. Вместо этого я придумываю славную отмазку:
— А Моисей уехал, мадам. Ему надоело торчать здесь. У него об этом месте не лучшие воспоминания.
— Вот как?
Надо же, я не знаю, верит ли мне она. По всей видимости, мне не удалось до конца убедить ее. В конце концов, может она не так глупа.
— А когда он вернется?
— Не знаю. Уезжая, он сказал мне, что хочет разыскать своего брата.
— Брата?
— Ага, у Моисея же есть брат.
— Вот как?
Вид у нее совершенно ошеломленный.
— Ну как же, его брат — Пополь.
— Пополь?
— Да, мадам, Пополь, его старший брат!
Уж не кажусь ли я ей каким-то придурком? Или она и вправду верит, что я Мохаммед?
— Но Моисей мой первый ребенок. У меня не было никакого Пополя.
Тут уж и мне поплохело.
Заметив это, она пошатнулась и опустилась в кресло. Я сделал то же самое.
Мы молча глядим друг на друга, задыхаясь от едкого акрилового запаха. Она внимательно изучает меня, ловя каждый взмах ресниц.
— Скажи, Момо…
— Мохаммед.
1 2 3