А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Онегов Анатолий Сергеевич

Следы на воде - 5. Пелусозеро


 

На этой странице выложена электронная книга Следы на воде - 5. Пелусозеро автора, которого зовут Онегов Анатолий Сергеевич. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Следы на воде - 5. Пелусозеро или читать онлайн книгу Онегов Анатолий Сергеевич - Следы на воде - 5. Пелусозеро без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Следы на воде - 5. Пелусозеро равен 40.29 KB

Онегов Анатолий Сергеевич - Следы на воде - 5. Пелусозеро => скачать бесплатно электронную книгу



Следы на воде - 5

Анатолий Олегов
Пелусозеро
Долгое озеро, Круглое озеро, Щучье озеро – как просто и ясно звучат эти имена. Но вот рядом с Долгим, Круглым и Щучьим вдруг появляются Айн-, Корб-, Пелусозеро, и ты останавливаешься в недоумении, как перед неразгаданной тайной.
Видимо, и с Айнозера, и с Корбозера, и с Пелусозера в общем-то не так сложно снять эту таинственность, рожденную непривычным для русского человека звучанием их имен. Для этого, наверное, достаточно взять словарь того народа, который давал своим озерам эти звучные имена, и все сразу станет на свои места. И тогда, возможно, и Айн-, и Корб-, и Пелусозеро предстанут перед тобой так же обыденно просто, как Долгие, Круглые и Щучьи озера.
Но мне, честное слово, не хочется этого делать, не хочется заглядывать в словарь, который совсем рядом, – пусть живут они, эти удивительно красивые северные имена, пусть живет и зачаровывает других людей их таинственно-романтический ореол.
Поэтому я и не знаю, что означает слово «пелус» – Пелусозеро, чем было оно, это озеро, для тех людей, которые первыми пришли сюда и дали этому водному пространству, круто обрамленному высокими лесистыми берегами, его настоящее имя…
На берегу Пелусозера я провожу второе лето. Я точно знаю, сколько у этого озера островов, знаю имена этих островов, лесистых, высоких, отгородившихся от воды густыми рябинами, которые к осени широко и ярко разгораются гроздьями ягод. И тогда кажется, что эти острова кто-то поджег, но поджег не буйно, не разрушительно, а каким-то необыкновенным, тихим огнем, которому положено не уничтожать все окружающее, а только ярко и добро светить осенней воде и редким рыболовам, что являются по осени к островам.
Я точно знаю, где у этого озера самые глубокие места, знаю, где его подводные вершины-луды. Знаю, что в этом озере водятся большущие окуни – только вчера мой сосед привез такое страшилище в роговых рыцарских латах и с трудом оценил его вес на пятикилограммовом безмене. Я знаю, что поймать таких гигантов не так уж сложно, если каждый день пускать с луд на глубину сети. Но я очень хочу поймать самого большого окуня Пелусозера на обычную зимнюю удочку, оснащенную тонкой леской, с небольшой желто-белой мормышкой.
Это знаменитая мормышка. Она служит мне уже не одно лето. Ее подарил мне друг-рыболов, который искусно делает такие миниатюрные игрушки из меди, латуни, серебра и олова, раздобывая для них самые лучшие крючки из самых лучших рыболовных стран. Это не мормышка, а произведение искусства – она сделана художником. И я берегу ее. И только с ней выезжаю на луды и мысы северных озер, куда может явиться в своем разбойном походе самый крупный окунь.
Сейчас на луде в ожидании окуней я снова и снова вспоминаю те озера, где летом, вооружившись зимней удочкой с мормышкой, разыскивал окуней… Укшозеро, Викшозеро, Кенозеро… И окуни были там, упорные и тяжелые. И они, как всегда, являлись вдруг и так же вдруг исчезали, унося с собой тайны своих троп-дорог. И вот теперь Пелусозеро, та же удочка, та же мормышка, и снова я ищу ответы на вопросы, которые задают мне эти полосатые рыбы…
Первых окуней Пелусозера я отыскал у острого мыса Бодунова острова. Это было в самом начале июня. В борах белым легким огнем занялась брусника, а по моховым язычкам, что выбились из-под сосен к воде, дурманяще полыхал цветущий багульник. В это время к берегу, где цвел багульник, было опасно приставать – багульник пьянил, тянул к себе и пьянил. И после каждой такой встречи долго болела голова…
На Бодунове острове багульник не рос. Когда-то здесь по всему острову были покосы, а теперь их место заняли березы, осины и рябины, сплошь перевитые малинником. Вот от такого березово-осиново-рябинового мыска и отхои дал в глубину каменистый язык, отходил неторопливо, постепенно опускаясь в воду. Северное лето еще только-только начиналось, и над камнями мыска еще не успел подняться из воды тростник – его белесоватые лобеги лишь выбились из-под камней и теперь тянулись вверх, к свету, к солнцу, оставаясь пока там, в озере.
Здесь, у каменистого мыска, я и опустил первый раз якорь своей лодки. Один якорь опущен с носа, другой – с кормы. Подо мной метра четыре еще холодной после долгой и крутой зимы озерной воды. Вода еще по-зимнему прозрачна, и я хорошо вижу все, что делается на глубине… Вот моя мормышка медленно опускается вниз: метр, другой, третий – и тут беленькое пятнышко мормышки исчезает… Удар, подсечка – и в лодке первый пелусозерский окунек, не дождавшийся, когда кусочек червя, насаженный на крючок, вместе с мормышкой опустится на дно.
Окунек не очень большой – чуть больше ладони, но резв и боек. И он голубой, как всякая глубинная рыба чистых и холодных озер севера.
И снова мормышка опускается на дно. И снова я слежу за ней. Вот блеск от серебряной точечки все слабее и слабее – мормышка уходит на глубину и наконец достигает дна. А потом все как зимой. Удочка удобно легла в правую руку, сторожок, чуть присогнувшись, потянул за собой леску. Раз-раз-раз – покачивается сторожок. И следом за сторожком там, на четырехметровой глубине, – раз-раз-раз – покачивается у самого дна мормышка. Выше сторожок – выше мормышка. И снова – раз-раз-раз. Потом неторопливая, но решительная потяжка вверх – ты хочешь показать рыбе, что сейчас возможная добыча уйдет от нее. Торопись, окунь, дальше будет поздно! Но никто не бросается за исчезающим бело-желтым шариком, и мормышка, будто устав покачиваться и убегать, опускается на дно. Я знаю, что сейчас, упав на дно, она поднимет вокруг себя пусть крошечное, но все-таки облачко ила…
И снова – раз-раз-раз… И тут тупо и жестко, как удар коряги, что-то зависает на крючке… Если бы я уже знал дно, если бы я знал, что никаких коряг тут нет, то, конечно, тут же ответил бы на удар рыбины подсечкой. Но я вдруг побоялся ответным рывком совсем засадить драгоценную М ормышку в корягу.
Взаимное замешательство длилось какое-то мгновение. Первым из состояния шока вышел окунь и резко пошел вниз по свалу на глубину… О, слава тебе, гибкий пластиковый кончик! О, слава тебе, голубоватая лесочка ноль пятнадцать, тоже, как и мормышка, подаренная мне моим другом-художником! Вы выдержали этот первый рывок!.. А дальше проще. Дальше из шока выхожу уже я и начинаю, хотя пока и очень деликатно, диктовать рыбине свои условия… И она, эта рыбина, наконец появляется возле лодки, но чуть в стороне – метрах в двух от борта. Подсачек ее не достанет… Движение в лодке, и рыбина снова уходит резко вниз, увлекая за собой всю леску и упрямо требуя в глубину и мою удочку…
И снова я заставляю окуня подняться к поверхности. Теперь он всплывает ближе к борту. Я пытаюсь перебирать леску руками, чтобы поближе подвести рыбину, но снова полосатый гренадер скрывается в глубине.
Наконец он устал, и теперь остается только подхватить его подсачеком. Подсачек давно в воде и ждет своей минуты.
Не знаю, была ли в этом моя вина… Скорей всего да – ведь я так и не подсек рыбину. А может быть, просто небольшому крючку было не под силу удержаться в такой широченной, костистой пасти… У самой лодки, когда мне оставалось только подхватить добычу подсачеком, окунь тряхнул головой, и моя бело-желтая мормышка вылетела из окуневой пасти, насмешливо сверкнув на солнце.
Конечно, этот удачливый боец никак не был гигантом. Но все равно он был хорош – высокопер, быстр и упрям в своем желании победить. Соперника надо уважать. Счастья тебе, голубой флибустьер Пелусозера!
Июнь подходил к концу. Северное таежное лето встречал грозовой жарой душный июль. Зрела и наливалась теплым соком первая земляника, и из воды у каменистого мыска Бодунова острова споро поднимался и упруго зеленел частокол молодого тростника.
Я осторожно заводил лодку в этот молодой тростник и подолгу наблюдал, как всюду – рядом, слева, справа от моей лодки – среди стеблей тростника двигались стайки мальков. Их было много. Это были мириады будущих рыб: плотвы, уклейки, леща. Они, эти мальки, наверное, сами еще не знали, кем именно они будут, когда подрастут, а потому и держались в спасительных зарослях все вместе густой, сплошной, перемешанной массой.
Тростник, окуневый каменистый свал в глубину, лето! Конец июня – начало июля! Масса малька! И конечно, здесь обязательно должен держаться окунь… И окунь здесь был, но только мелкий, окунек-недомерок или окунек-палечник, как другой раз называют таких рыбок по северным местам.
Я тщательно изучал содержимое желудков этих бойких рыбешек, не достигнувших еще приличного размера, когда они попадались на мой крючок, и всякий раз убеждался, что эти рыбки, как и положено летом, в жару, окуням, действительно питаются почти одним мальком. Все ясно! Значит, и окуни покрупней будут здесь и будут ловиться на малька!
Теперь я приезжал к знакомому каменистому мыску с малявочником и ведерком для малька. Малявочник я опускал в воду только один раз – этого было вполне достаточно, чтобы наполнить мальком приготовленное для него ведерко.
Я осторожно насаживал малька на крючок, насаживал, как и положено при ловле окуня, за губку, и ждал, ждал и ждал… Иногда томительное ожидание и прерывалось поклевкой, но это соблазнялся моим мальком тот же окунек-палечник, о котором был разговор выше. А вот хороших, солидных окуней около каменистого мыска Бодунова острова на этот раз не оказалось.
Я оставлял знакомый мысок и с ведерком и малявочником отправлялся на луды. Уж здесь-то обязательно будет рыба!.. И здесь этажами, эшелонами, толпами, массами записало по всей толще воды невообразимое множество малька, но и здесь мне удавалось разыскать лишь окуньков-недомерков. Крупных окуней нигде не было.
Нет, точнее, они были, но не на лудах и мысах, а на каких-то невообразимых глубинах, откуда нет-нет да и доставали сетями этих окуней-страшилищ.
Что они делали там, почему, как положено окуням, которых я знал раньше на Волге, на Оке, на Москве-реке, на самых разных озерах и водохранилищах, не появлялись вдруг среди гущи малька в полуденные часы и не устраивали здесь свои знаменитые окуневые охоты-бои с жадным чмоканьем охотящихся рыб, с визгливым криком и плеском чаек, которые тут же появлялись на месте окуневого боя и перехватывали у полосатых охотников добычу?
Что происходило здесь, на этом загадочном Пелусозере?.. Почему не выручил меня тут мой знаменитый малявочник, который раньше выручал меня везде-везде? Два десятка мальков, пойманных малявочником посреди лета, в жару, и следом десять-пятнадцать окуней на хорошую уху – это было моим правилом. Но не правилом Пелусозера!
Пелусозеро! А может быть, разгадка твоих тайн в самом твоем имени?.. Пелусозеро! Почему я не постарался разгадать твое имя?
Наконец я оставил малявочник, ведерко и по вечерам стал уезжать только за плотвой и подлещиками. Это была по-своему удивительная ловля – ловля плотвы и подлещиков белой летней ночью севера!.. Как чудесен настороженный поплавок! Какой небесный свет опускается на воду в то самое окошечко, где рядом с тростниковым стеблем замер среди пастельных тонов белой ночи темный кончик чуткого поплавка!
А потом поплавок исчезал. И я мягко выводил к лодке серебристую рыбку. Она, только что появившаяся из воды, тоже принимала на себя мягкие краски белой ночи, а оттого тоже становилась сказкой, как была сказкой сама белая ночь…
За ночной ловлей плотвы и подлещиков я забывал на время окуней, но только на время, и всякий раз, изменяя данному самому себе слову забыть совсем этих полосатых разбойников, снова и снопа заглядывал к мысам и лудам, где еще не так давно, в начале лета, вовсю хозяйничали окуневые стаи.
Вот и на этот раз я изменил своему слову. Собравшись за плотвой, я немного поторопился и перед плотвой и подлещиками заглянул на луду к окуням.
На луде было тихо. Так же всю толщу воды занимали мальки, но теперь уже подросшие, разобравшиеся по стайкам. Я смотрел на этих возмужавших рыбок и завидовал им – уж этим-то рыбкам должны быть известны тайны озера, подарившего им жизнь.
Малявочника у меня с собой не было. Были только черви. И просто так, чтобы скоротать время, оставшееся до вечера, до начала вечернего клева плотвы, я закинул удочку. Поплавок коснулся воды неподалеку от борта лодки, вздрогнул, но не успев, как положено поплавку, замереть, тут же ушел под воду…
На крючке оказалась плотвичка, резвая, красивая. И я закинул удочку еще раз. И снова поплавок почти тут же ушел под воду вслед за новой плотвичкой.
Так продолжалось недолго. Клев прекратился, и наступила вечерняя тишина. Пора было поднимать якорь и плыть к тростнику за вечерней плотвой. Но неясное чувство ожидания чего-то необычного не позволяло мне подняться с сиденья и взяться за веревку якоря… Ну, подожду еще немного… А вдруг и сюда явится вечерняя плотва?.. А вдруг лещи?..
Солнце давно зашло, и уже успели погаснуть главные, самые яркие краски вечерней зари. Ехать в тростник было уже поздно – рыба туда уже, наверное, подошла и я бы испугал ее своим появлением… А мой поплавок также чутко ждал чего-то необыкновенного в нескольких метрах от борта лодки…
И вдруг он исчез. Исчез сразу. Я инстинктивно схватил удилище и резко подсек. И тут же почувствовал тупой и жесткий удар по крючку, как тогда первый раз у каменистого мыска Бодунова острова, когда окунь-гренадер соблазнился моей мормышкой.
Мой «телескоп» согнулся в дугу, затрещала катушка, а таинственный ночной визитер упрямо тянул в глубину… И снова трещала катушка, и снова я возвращал обратно смотанную рыбиной леску. И наконец подсачек подхватил добычу.
Это был окунь! Чудесный голубой свет исходил от него даже сейчас, в сумерках северной летней ночи.
И снова недалеко от лодки замер поплавок. И снова поплавок почти тут же исчез. А следом еще один окунь-красавец оказался в моей корзинке.
Все было как в сказке… Белая ночь. Рождающийся туман ночной воды. Исчезающий поплавок, дуга удилища и еще одна голубая рыбина, как дань Пелусозера за уважение к его глубинам и тайнам его воды…
Тайна летних окуней Пелусозера раскрывалась постепенно, и только к осени догадался я, что во всем была виновата корюшка, небольшая рыбка, принадлежащая к семейству, носящему ее имя… Но о корюшке Пелусозера чуть дальше, а пока ночные луды исправно дарили мне свидания с необыкновенными рыбами. Правда, эти свидания были короткими, как коротки бывают обычно почти все бурные встречи.
С ночной луды я возвращался чуть ли не к утру, возвращался через бесконечный комариный гуд и честно платил комарам дань, положенную с меня за право на бурное и пусть короткое счастье.
Спать после таких ночных встреч на лудах не хотелось, и я долго лежал с открытыми глазами и слушал утренние крики чаек, переговоры ворон, которые с утра пораньше наведывались к моему дому за поживой. А потом к голосу, птиц добавлялся и голос легкой утренней волны у борта лодки, стоявшей у меня под окном.
Когда ветер чересчур расходился и к полудню над лесом появлялись темные полоски облаков, предвещавших долгую ветреную погоду, я подальше затаскивал на берег лодку, брал с собой легкий спиннинг и уходил на Волково озеро – в ветер на луды Пелусозера окунь вообще не выходил.
Волково озеро было понятно мне. Наверное, когда-то здесь, около озера, водилось много волков… А может быть, иначе… Может быть, когда-то это озеро принадлежало человеку, носившему такое имя. Ведь есть же неподалеку отсюда, на Кенозере, Медведев остров, и назвали так этот остров совсем не потому, что водилось там много медведей. Когда-то на берег Кенозера пришли Медведь и Мамон – два беглых, вольных человека, ушедших от государственных людей, но не в запорожскую, а в заонежскую сечь. Это было в старые-старые времена, но до сих пор Медведев и Мамонов острова помнят в своих именах тех людей, которые некогда поселились здесь.
В старые-старые времена и Волково озеро, видимо, было немного другим. Оно было тогда, конечно, побольше, а теперь от того прежнего водного пространства остались в тайге три не очень больших водоема, сообщающихся между собой только в весеннее время.
Самое маленькое Волково озеро уже погибло – летом это уже и не озеро, а жидкое болотце. Среднее Волково погибает – летом оно совсем зарастает травой и в своих зыбких болотистых берегах кажется тогда наполненным не водой, а какой-то жидкозеленой массой… А старшее, главное, самое большое Волково озеро еще не плохое, и в нем живут быстрые, шустрые щучки с серебристым отливом.
За этими щучками и отправлялся я, когда на Пелусозере поднимался ветер и окуни совсем не выходили из своих глубин. Я отдыхал здесь, на Волкове, от загадок и тайн большой, глубокой и бурной воды, отдыхал, обычно сидя на широком сосновом пне. А вокруг меня глянцем темно-зеленого листа расстилался брусничный ковер, щедро украшенный бело-розовыми огоньками зреющих ягод. И среди этого ковра то тут, то там открыто, доступно поднимались по всему сосновому бору настоящие грибы-боровики, старые и молодые, прожившие уже целый грибной век и появившиеся на свет всего два или три дня назад.
На обратном пути я брал с собой несколько таких бурых грибов-здоровячков и варил из них дома чудесный грибной суп. Я варил суп из одних грибов, без картошки, добавляя к грибам и воде лишь щепотку соли.
С озера я всегда уносил и две-три щучки. Я мог наловить и больше. Эти щучки, конечно, никогда раньше не видели таких блесен, которые демонстрировал я Волкову озеру, а потому, видимо, и недолго раздумывали, бросаться или нет за сумасшедшим «мепсом». И они бросались навстречу моей блесне, выскакивая прямо у меня из-под ног, из травы, что узеньким и низеньким заборчиком-частоколом поднималась вдоль всего берега, выскакивали чаще всего уже тогда, когда я поднимал блесну из воды, и еще чаще промахивались. И снова кидались к сумасшедшей полоске металла, буравящей тихую воду таежного озера.
Рядом с этими бестолковыми щучками и грибами-подарками я откровенно отдыхал, но одного дня такого щедрого, беззаботного отдыха вполне хватало, и на следующий день о Волковом озере я уже забывал и шел к какому-нибудь другому лесному, отхожему озеру, а то и отправлялся вниз по речке, что вытекала из нашего, вот уже третий день бушующего волной, Пелусозера.
Когда-то эта речка была быстра и светла, когда-то она бурно пенилась на перекатах-переборах, в отчаянии разбивая свои изумрудные струи о камни, вставшие на ее пути. Но что-то случилось и здесь, с этой речкой, как случилось там, с большим Волковым озером, разделившимся на три части… Речка стала зарастать, и теперь посреди лета лишь кое-где можно было усмотреть ее прежнее стремление нести свои воды куда-то туда, навстречу другой воде.
Но у этой будто бы успокоившейся воды, как и у Пелусозера, были свои тайны, а потому и любил я навещать тихие, почти заросшие бочажки и подолгу оставался над этими бочажками, окруженными густыми, черными ольхами.
В этих бочажках водилась неплохая плотвичка. К червю, опущенному в воду, нет-нет да и вырывался из травы сорванец-окунек, а в сырую пасмурную погоду здесь могло произойти необычное – червя мог схватить приличный хариус. Да, да, самый настоящий хариус, бог пенных струй и ревущих порогов горной реки!
Я не ловил этих хариусов – я не мог ловить их там, где им вроде бы не положено было жить… Я не мог представить себе жереха в болотной луже, тайменя в дачном пруду под Москвой среди прогулочных лодок и пляжного разноцветья купающихся, я не мог видеть и хариуса рядом с черными, полустоячими бочажками почти умершей реки, где жили ленивые пузатенькие плотвицы, объевшиеся тиной.
Но хариусы в речке были – я видел их пойманными, и именно эти хариусы не давали мне покоя на реке, как не давали покоя на Пелусозере его голубые окуни.
Река и Пелусозеро были одним целым – ведь река вытекала из озера. Значит, когда-то здесь бушевали страсти бурных вод, ревели пороги и была другая жизнь, в память о которой таежная речка и сохранила в своих бочажках быстрокрылых хариусов. Потом вода ушла – вот откуда кручь берегов и высота островов озера. Когда бурлящая вода ушла, пришли другие законы – законы тихой воды и мирных озер. Эти законы приняло на себя Волково озеро, что теперь щедро расплачивается данью с каждым рыбаком, заглянувшим на его берега… А вот Пелусозеро, видимо, все еще помнит те прежние времена и хранит эту память в своих ключевых глубинах.

Онегов Анатолий Сергеевич - Следы на воде - 5. Пелусозеро => читать онлайн книгу далее