А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


И решили они, что ему здесь не сдобровать. Такое они ему устроят, что он сам убежит отсюда.
И началось.
На каждом шагу укоряли его, что за столом не умеет вести себя согласно правилам хорошего тона, то он вилку и нож держит не так, как должно, во время еды шлепает губами, чавкает, то они набрасывались на него, зачем он кормит кошку и собаку, которые всегда дежурят у входа в столовую…
Но все их замечания на него не действовали. Он молчал.
Узнав о встрече, которую балерины организовали старику, тетя Зося возмутилась, – как так можно, он не имеет права отдыхать, как и все? Это собственная вилла этих трех граций? Обижают – старого заслуженного человека.
И когда издевки и острословье в адрес старика дошли до предела, – балерины просто не давали ему прохода, – тетя Зося обратилась к трем грациям:
– Скажите-ка, мои голубушки, – сказала она, – что это вы пристали к старому человеку? Вам не кажется, что и вы не вечно будете такими молодыми красавицами, как сейчас? Вы что же, застрахованы от старости в районной кассе страхования?
– Тетя Зося, чего же он так нарядился, как деятель семнадцатого столетия? Или он решил своим нарядом охмурить всех модников с Дерибасовской? – возмутилась Ната Церетели. – Что, он такая большая цаца, что ни разу даже не заговорил с нами?
– А откуда вы знаете, что он не большая цаца? Неважно, что он смешно нарядился. Это еще ничего не означает. А как, бывало, одевался граф Лев Толстой? По одежке нельзя судить… Вот у нас жил профессор Филатов. Тот тоже любил одеваться по старинке. И что же? А человек был знаменитый, слепых делал зрячими, чтобы я так жива была!
И, прижмурив черные свои глаза, тетя Зося добавила:
– Тут не сразу узнаешь, кто есть кто… А может быть, этот старик пишет музыку… Композитором является экстра-, класса? Не слыхали разве, как он все время ходит по отдаленным уголкам парка и напевает мотивы из каких-то опер? А держится он в стороне от всех, потому что, наверно, думает, творит… А человек, который что-то придумывает, становится похожим на женщину, которая собирается стать матерью, в смысле родить… В такое время нельзя ее трогать и расстраивать. А с ним, может быть, такое теперь и случилось…
– Неужели, тетя Зося, он композитор, этот старик? – спросила Дебора Цирульник.
– Кто его знает, – пожала плечами тетя Зося, – возможно, он и есть сочинитель музыки.
И осеклась, вспомнив, что все трое трудятся в поте лица в опере, поют или танцуют, и они жаловались, что им не дают подходящих ролей, не повышают ставки и категории и что виновен в этом один человек – новый директор театра.
После недолгой паузы тетя Зося улыбнулась лукаво и шепнула каждой на ухо, точно доверяя большой секрет.
– Девочки, – сказала она, – вы таки серьезно не знаете, кто такой этот старичок?
– Откуда нам знать? Что, у него на лбу написано? – съязвила Шпак-Ковалик.
– Что ж, мы гадалки какие? – нахмурилась Ната Церетели.
– Как узнаешь, когда он только жует, когда с нами сидит, и молчит как рыба, – добавила Дебора. – По всему видно, вредный, занудистый старикашка.
– Интересно, – окончательно заинтриговала их тетя Зося, – так вы в самом деле не знаете, кто он такой?
– Откуда нам знать, если он молчит как дуб и ни с кем из нас даже не здоровается!
– Вы, барышни, как-то говорили, если не ошибаюсь, что работаете в театре и там вас здорово обижают. Ролей не дают, категорию директор вам не повышает, зарплату… Так я вас поняла?
– Ну и что же? – уставилась на нее Шпак-Ковалик.
– Что значит «ну»? – уже с притворной серьезностью перебила тетя Зося. – Вот тут собака и зарыта. Не знаете вы, кто вам может помочь и кто может жизнь испортить. Не знаете.
– Почему?
– Да потому! – Она украдкой оглянулась по сторонам. – Этот старичок может перевернуть вашу жизнь в два счета. Скажите, как фамилия нового вашего директора?
– Лушкин. Максимильян Афанасьевич.
– Вот так бы сразу и сказали. Ну, а как имя вот этого старичка, на которого вы смотрите с таким пренебрежением? Как? Ага, не знаете? То-то же! Голову надо иметь на плечах! Голову, а не кочан капусты.
Тетя Зося на минуту смолкла, изучая недоумевающую троицу.
– Так вот, я вам по величайшему секрету скажу, и он мне по большому секрету сказал: Афанасий его зовут… Афанасий.
– И что из этого следует?
– Что следует? То, что вы тупицы! Такие, как вы, вечно будут в театре подметать сцену, выносить свечи, раздавать конверты всяким князьям да графиням. Нашли над кем подтрунивать, над кем смеяться.
– Ну, ну, не тяните, тетя Зося! – дружно воскликнули балерины. – Не выматывайте душу. Говорите скорее!
– А вы умеете держать язык за зубами?
– Коли надо, мы можем даже заморозить наши языки.
– Так вот, знайте: этот старик в соломенной шляпе с зонтиком и «бабочкой», над которым вы так издеваетесь, является не кем иным, как отцом вашего директора! Поняли?
– Директора? Не может быть!
– Как это не может быть? Вы что думаете, у тети Зоей есть свободное время лясы точить с вами? Не тот уже возраст!
– Боже мой! – сощурилась Шпак-Ковалик. – Какой пассаж! Над стариком издеваемся и не знаем, что…
– А может, тетя Зося, вы ошибаетесь?
– Кто ошибается? – возмутилась тетя Зося и поднесла платок к губам, чтобы не рассмеяться и не испортить все дело. – Была б охота для шуток! Это очень серьезно, я вам говорю под величайшим секретом. Он хочет, чтобы никто об этом не знал. Будут приставать к нему со всякими просьбами, каждый захочет, чтобы он ему помог, составил протекцию.
– Боже, как мы опростоволосились! – чуть не всплакнули балерины. – И надо же. Прямо-таки с ума можно сойти.
Несколько минут троица стояла безмолвно, балерины словно языки проглотили, не зная, не ведая, как быть. Куда деваться.
Они долго не могли прийти в себя. Подумать только! Веселенькая история. Отец директора. Шутка сказать, такой влиятельный старичок сидит с ними за одним столом, а они не знают, кто он! Более того, еще смеются, издеваются над ним. Достаточно, чтобы он словечко замолвил сыну, одно только доброе слово о них, как их судьба пошла бы совсем по иному руслу. И вместо того, чтобы с первого дня подружиться с этим человеком, они ему стали поперек горла, делали пакости, испортили с ним отношения, не давали ему дышать. Больше того, они еще на него напустили Жору, местного культурника-затейника, длиннющего детину с выпученными глазами и мрачным видом, в обязанности которого входила покупка билетов на поезда и самолеты, развлечение отдыхающих., а также всевозможные мероприятия – танцы, лотереи и прочие игры. И вот этот Жора им в угоду тоже включился в глупую игру, чтобы всячески досаждать странному старичку, и каждый день укорял его, ругал за то, что не выходит на рассвете на физзарядку, не принимает участия в массовых кроссах, в самодеятельности и вообще ведет себя обособленно, заносчиво, ни с кем не дружит, не гуляет и никого не замечает… Держится в стороне от коллектива.
Да, красиво получилось. Так опростоволоситься можно раз в жизни. И должно же этому было случиться именно с отцом директора.
Балерины были вне себя. Смотрите, люди добрые, как иногда можно влипнуть в глупейшую историю! Представлялся такой чудесный случай подобрать ключик к директору. А получился пшик. Больше такого случая не будет. Такое бывает раз в сто лет.
Но страшнее всего другое: ведь старик может узнать, что эти его соседки работают у сына в театре и по возвращении из дома отдыха рассказать сыну о том, как они над ним издевались, эти его почтенные балерины Дебора Цирульник, Шпак-Ковалик и Ната Церетели. Красиво они тогда будут выглядеть. Директор – человек крутой. Возможно, он сделает вид, что ничего не знает, но объявит им выговор по приказу за что-нибудь, затаит на них злобу, исподтишка начнет им мстить за оскорбленного отца, за все то, что они там вытворяли с ним в доме отдыха. Да, тот директор может им подложить такую свинью, что они и знать не будут, откуда что взялось. Недаром перед отпуском пошли упорные слухи в театре, что будет скоро сокращение штатов, что директор решил набрать молодых танцовщиц и хористок вместо тех, которые уже выходят в тираж. Он поспешит некоторых отправить на пенсию, а кое-кого отпустить по собственному желанию. И, кажется, все трое по возрасту подпадают под сокращение штатов.
Боже, так сглупить!
Весь день они ходили с опущенными головами. Грызли себя, не зная, что предпринять, чтобы умаслить старика. Друг друга обвиняли в том, что именно она затеяла эту чертову игру с человеком, который ничем не провинился перед ними.
Ната и Шпак-Ковалик обрушились на Дебору за то, что, мол, она была главной закоперщицей в этой никчемной игре, что она первая стала приставать к старику, высмеивать его соломенную шляпу, зонт, «бабочку», усы. А та обвиняла Нату в том, что она подкладывала ему на стул камешки, дважды обманывала его, что в канцелярии дома отдыха лежит для него срочная телеграмма, и он, бедняга, мчался туда сломя голову, а на деле оказывалось, что никакой телеграммы и в помине нет.
После того, как подружки-балерины хорошо меж собой перегрызлись, обзывая друг друга самыми нелестными словами, они пришли к выводу, что вся эта ссора ничего хорошего не принесет. Необходимо что-то придумать, помириться со старичком, смягчить его.
Не следует напрасно терять времени, необходимо немедленно начать крутить колесо в обратную сторону. Но как? Этот старик – видимо, человек принципиальный и не так-то просто помириться с ним.
Когда они рассказали Жоре-культурнику, что старик оказался родным отцом директора театра, где они трудятся в поте лица, культурник обомлел.
Вот это интересно!
Знай Жора об этом раньше, он бы мгновенно подружился с ним, ближе познакомился бы, и старик попросил бы сына, чтобы тот взял Жору к себе на работу. Он давно мечтал стать в театре администратором. К тому же он не в ладах с завхозом, кляузным малым, который может продать тебя ни за понюшку табаку. Ему, Жоре, уже несколько раз намекнули, что, если он не хочет, чтобы его с треском прогнали со службы, пусть подает заявление об увольнении по собственному желанию. И вот представлялся. счастливый случай. Все проблемы сразу были бы разрешены.
А теперь? Как же теперь быть? Столько пакостей в угоду этим трем дурам он сделал папаше директора! С каким же видом он подойдет теперь к нему со своими просьбами? Тот просто выругает его последними словами и будет прав!
Эх, каких только чудес не бывает в жизни!
Жора не переставал сокрушаться. В самом деле, какой счастливый случай представлялся найти тропинку к сердцу директора театра! Такой случай, и он пропустил его!
Нет, видимо, каким родился неудачником Жора, таким уж умрет. А когда нет счастья, то лучше вообще не родиться на свет божий!
3
Всю ночь никто из них не смыкал глаз, размышляя, каким образом найти общий язык со старичком, отцом директора, как смягчить его характер, каким путем восстановить с ним дипломатические отношения.
Жора, который вихрем врывался каждое утро в палату и орал во всю глотку, тарабанил кулаком в двери палат: «А ну-ка, ленивцы, бегом на зарядку!», на сей раз вошел на цыпочках, чтобы старика не испугать, осторожненько подошел к его койке и мягко сказал:
– Папаша, если вам не хочется идти на зарядочку, то спите, пожалуйста, на здоровье, сколько вашей душе угодно.
Теперь он уже его не будил грубо и нахально, как все эти дни, не стыдил перед всеми – мол, какой лентяй, не хочет укреплять свое здоровье, не хочет заниматься физзарядкой.
Отныне обращался к нему не иначе, как «папаша», старался быть с ним вежливым, корректным, но старик, как на грех, не обращал на него никакого внимания, даже не отвечал на его заискивающие поклоны.
А это Жору мучило больше всего. По всей видимости, старик не может простить ему грубость, его никчемные остроты и нелепые смешки.
И культурник окончательно пал духом.
А в это время престарелые балерины дожидались на крыльце, у выхода – может, выйдет их ближайший сосед и они смогут его приветствовать, обратиться с ласковым словом, смягчить предыдущую грубость.
Как обычно, в этот ранний час старик-сосед надевает свой длинный старый пиджак, неизменную соломенную шляпу, берет зонт, книгу и неторопливо отправляется к старому, покосившемуся от бурь платану, растущему на высоком берегу моря. Там он облокачивается на изгородь и, не отрываясь, долго смотрит на морской горизонт, где бушуют позолоченные солнечными лучами волны.
Пожалуй, это самое удобное время, чтобы присоединиться к молчаливому старичку, поприветствовать его, старого упрямца, и заговорить с ним, вызвать на веселый разговор.
Все трое стояли и с волнением глядели на дверь, выжидая его с сильно бьющимся сердцем. Но он не спешил показываться. Более того, заметив издали, что его ждут, он вышел через другой ход, чтобы не столкнуться с ними.
Никогда они не выходили из своей палаты так рано, дабы не увидели их люди непричесанными, неподкрашенными, да и солнечных лучей они опасались. А вот сегодня, позабыв обо всем, выскочили из палаты в одних халатиках – может, они с ним столкнутся и он ответит на их приветствие.
И так они стояли растрепанные, неумытые, возбужденные, ожидая соседа, который как назло не выходил. И каждая минута им казалась вечностью…
В девичьи годы, когда они еще способны были влюбляться, пожалуй, ни одна из них так трепетно не ждала своего возлюбленного, как теперь выглядывали отца своего директора. И когда тот, наконец, показался, облаченный в свой неизменный пиджак, в соломенной шляпе, с зонтиком и книгой в руках, с аккуратно топорщачимися усиками, все трое подскочили с неестественными улыбками на испуганных лицах и хором воскликнули:
– Добрый день, папаша! Как вы себя чувствуете, как здоровье, как спалось?…
Or неожиданности старик вздрогнул и схватился за сердце, лицо его скривилось от боли, и, увидя их, чуть не сплюнул с досады, но сдержал себя, тихонько промолвил такое, что приличный человек вслух вряд ли произнесет, и метнул сердитый взгляд на соседок, которых возненавидел с первого дня. Он резко прошел мимо к выходу, что-то ворча себе под нос.
Он был сердит, не понимая, почему преследуют его эти дамочки и что они от него хотят. Неужели затеяли снова какую-то дьявольскую игру, как в первый день, когда он попал сюда? Раньше они, встречая его, строили всякие гримасы, высмеивали почти открыто его костюм, а вот теперь – не иначе как задумали против него что-то новое, будь они неладны!
Заметив, как он удаляется от них, обиженный и злой, они вовсе онемели.
– Какой-то странный человек, – беспомощно развела руками Шпак-Ковалик.
– Ну и характер, точно, как у его сыночка… – добавила Дебора Цирульник.
– Крепкий орешек… Не разгрызешь, – добавила Ната Церетели.
Однако сдаваться никто из них не собирался. Необходимо во что бы. то ни стало сломить старика, чтобы сменил гнев на милость. Неужели они уже окончательно потеряли способность охмурять мужчин, к тому же мужчину такого ветхого возраста, с которого песок сыплется! Какие же они к черту тогда танцовщицы и зачем всю жизнь мучились в театре?! Надо смягчить его характер. Сделать это будет нелегко, придется перетерпеть немало обид, но иного выхода у них нет. Ведь они сами заварили кашу, они и должны ее теперь расхлебывать.
И, делая вид, будто ничего не произошло, все трое тихонько, чуть ли не на цыпочках, пошли к старому покосившемуся платану, где сосед увлеченно читал книгу.
Поравнявшись со стариком, Шпак-Ковалик притормозила шаг, увидела, как тот читает стоя, опершись на изгородь, побежала в сторону, где стояло старое плетеное кресло, поднесла соседу и весело сказала:
– Пожалуйста, пожалуйста, папаша, присаживайтесь. Так вам будет удобнее. В ногах, говорят, правды нет.
Он посмотрел на нее свирепо, продолжая читать. Она окончательно растерялась.
– Смотрите, какое сегодня красивое море. Просто загляденье! – сказала Дебора.
– Красивое, очень даже красивое! – отрубил он. – Но если б вы отстали от меня, было бы еще красивее…
Он сердито повернулся к ним спиной, давая понять, что разговор окончен.
– Соседушка, не думайте о нас плохо. Мы это все от чистого сердца! – заговорила заискивающе Ната Церетели.
– Конечно, папаша, от чистого сердца. Из уважения к вам. Не обижайтесь на нас.
– Я прошу одно: оставить меня в покое! – окончательно возмутился старик и отошел в сторону. – Я приехал сюда отдыхать и не потерплю всяких козней, и шуток! Если не прекратите свою дурацкую игру, обращусь к директору и он найдет на вас управу!
Они обомлели.
Что? Что он сказал? Обратится к директору и тот на них найдет управу?! К какому же директору он обратится? Может, к тому? К своему сыну?…
Дебора побледнела, Шпак-Ковалик и Ната чуть было не упали в обморок, услыхав такие слова. Они окончательно растерялись. Такой старик, решили они, способен на всякие пакости. Он может позвонить по телефону сыну-директору, а тот, имея машину, мгновенно прикатит сюда и расправится с ними за оскорбление отца.
– Боже, какую мы кашу заварили! И как ее расхлебать?! – Дебора схватилась за голову.
Да, конечно, только этого и не хватало! Вскоре в театре начинается аттестация, сокращение штатов, так называемое омоложение коллектива. Что же будет?
Здорово они попались!
Знали б, что такое получится на отдыхе, разве они взяли бы путевки? Да пропади они пропадом, эти путевки вместе с отдыхом! Как теперь выйти из этого положения?
Они перестали есть и спать. Ничего не могли придумать, чтобы успокоить этого упрямца, как-то помириться с ним.
За эти дни они потеряли по нескольку килограммов чистого веса. Товарищи смотрели на них с удивлением и допытывались, что, мол, с ними происходит. Не влюбились ли случайно без взаимности? Где ж они, эти жестокие молодые люди, отвергающие любовь таких шикарных балерин? Куда они смотрят, эти остолопы?
Они излили душу перед тетей Зосей. Как быть, никак не могут подобрать ключик к сердцу этого упрямого, черствого старика, папаши директора. Ведь от него теперь зависит их судьба. Он может им устроить много бед, вплоть до того, что они вылетят из театра в два счета. Они и так висят там на волоске в связи с сокращением штатов и приближением пенсионного возраста.
Тетя Зося их выслушала внимательно, или, как говорят в Одессе, «с головой», и, пряча лукавую улыбку, которая сияла на ее полном, мясистом лице, сказала:
– А вы думали, что он вам сразу простит обиду и помирится с вами? Мало горечи вы ему за эти дни причинили? Это так просто, думаете, забывается? Мало крови вы ему попортили? Своими шуточками, шпилечками вы ему в печенку въелись. Да, теперь вам придется немало потрудиться, чтобы задобрить его. Не надеюсь, что вы своего добьетесь…
И, глубоко вздохнув, добавила:
– Я могу вам только посочувствовать. Сказано ведь: не плюй в колодец. Пригодится воды напиться.
– Так как же быть, тетя Зося? – не отставали балерины.
– Что ж можно посоветовать? Я бы на вашем месте продолжала попытки усмирить его. Продолжайте свои старания. Чем черт не шутит, когда всевышний спит? Ведь вы женщины, к тому же балерины. И если постараетесь, перед вами эта крепость падет. Кажется, где-то в мудрых книгах сказано: «Там, где сам черт не поможет, позовите женщину…»
И нужно сказать, что мудрые речи тети Зоси придали троице энергии, и они снова ринулись в бой, дабы сломить старого упрямца, смягчить его ожесточенную душу, установить с ним дипломатические отношения, а возможно, и дружбу, найти дорожку к его знатному сыну.
Но не меньше танцовщиц мучился по поводу испорченных отношений со стариком Жора, культуртрегер дома отдыха. Он никак не мог успокоиться: почему так немилосердно сглупил и не установил с первого дня контакта с отцом директора театра? И в один из дней, когда Жора увидел, как три грации окружили виновника этой истории, пытаясь с ним заговорить, и как тот резко отпрянул от них, осторожно, на цыпочках, с умильной улыбочкой на длинном, сухощавом лице, еще более осторожно взял его об руку и заискивающе заговорил:
– Прошу, очень прошу прощения… Я понимаю, что вы на меня немножко обиделись из-за того, что я беспокоился о вашем же здоровье, хотел, чтобы каждое утро вы занимались зарядкой… Вы человек культурный, вижу, и знаете, что в здоровом теле – здоровый дух и что физкультура, вернее, зарядка – путь к долголетию.
1 2 3 4