А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Надо было нас беречь, а не
Жечь напрасно. Надо было нас беречь,
А не жечь напрасно!
Затаив дыхание, люди слушали песню, восторгаясь голосом юноши. Когда он кончил петь, все громко захлопали, требуя петь еще.
Кива стоял и кланялся, а стойло не переставало гудеть.
И вдруг раздался грубый голос:
– Гей, Кива, эту песню мы уже слыхали, когда ты пел с шарманщиком. Давай лучше пой «Свадьба была в казарме, а ротный дядька тоже был при сем…»
– Давай про любовь!
– Нет, про сиротку Хасю!
– Зачем тебе драть глотку! – раздался голос с другого конца стойла. – Давай лучше танец! Ударь танец, чтобы потолок треснул!
Мы стояли в своем углу растерянные. Холодный пот выступил на лбу. Только теперь я окинул быстрым взглядом «зал» и – о ужас! – увидел моих братишек и сестренок, отца и мать. Они сверлили меня глазами, а малыши строили рожи.
Мама была просто не в себе. Она смотрела на меня, как на потерянного, и ломала пальцы, качала головой, и до меня донеслись ее слова:
– Боже мой, боже мой, смотрите, что из него сделали! Он никогда не смоет с себя эту сажу… Как дурачок стоит. Я его десятью водами не отмою. Измазали, как трубочиста. Ничего, пусть уж сегодня в дом не приходит! Я ему покажу, как быть артистом!
А стойло угрожающе гудело, требовало танцев.
Кива Мучник свободно расхаживал по скрипучей сцене, чувствуя свое превосходство перед публикой. Он ждал, чтобы шум немного улегся. И вдруг подбежал к нам, схватил за руки и шепнул:
– Ничего, не страшно. Будем танцевать…
– Да я не умею! – чуть не заплакал я, упираясь.
– Дурень, а кто умеет? – улыбнулся он. – Ты что, не бывал никогда на свадьбах, не наблюдал, как топают, крутятся-вертятся? И мы будем крутиться. Главное – больше жизни и не унывать.
И все закружилось перед нами. Наш добрый Кива такое вытворял на сцене, что, казалось, всю жизнь он только то и делал, что танцевал.
Каждый раз, поравнявшись с нами, он говорил:
– Не бойтесь, братцы, бендюжникам это нравится. Делайте так, как я! Больше жизни! Веселее!
Он уже всех наших ребят втянул в круг. Мы теряли бороды, парики, ермолки. А девчонки визжали так, как на настоящей свадьбе.
Публике это так понравилось, что чуть было не разнесли на части стойло.
Кива Мучник строил дикие гримасы, забавляя публику. Но вдруг он весь побелел.
Что случилось? А случилось совершенно неожиданное. Он думал, что после этого танца, когда бендюжники успокоятся, можно будет начать играть трагедию, как было им задумано. Но вдруг увидел, как наш старенький аптекарь, вернее, теперешний наш суфлер, сложил папку, где лежала пьеса, в сердцах сплюнул и отправился домой.
Старичку осточертело смотреть эту комедию. Он думал, что мы серьезные люди, и готов был нам помочь, но оказывается, что мы дурака валяем. В такой компании он не участник!
Наш Кива чуть сквозь землю не провалился. Подумать только, что мы будем делать без суфлера и без пьесы?! Катастрофа, и все!
Вы себе представляете наше положение?
Кива, делая вид, что ничего страшного не произошло, продолжал танцевать и нас подбадривал.
Боже, какой пассаж! Сколько мы еще сможем так крутиться, танцевать?! Кива тихонько проклинал аптекаря и пригрозил, что если тот немедленно не вернется, то он ему все стекла в аптеке перебьет. Чтобы знал. Как же так можно? Ведь он поставил всю труппу в безвыходное положение.
Мы не успели оглянуться, как наш круг танцующих начал редеть. Первыми улетучились девчонки, испарилось и несколько ребят.
Увидев это, наш Кива чуть было не упал. Хоть бросай все и беги на край света! Вся труппа распалась. Осталось два-три верных артиста, в том числе и я. А не убежал я потому, что Кива держал меня крепко за руку, а я в свою очередь еще двух мальчишек.
Но вот вдруг начался у входа в конюшню, то бишь в театр, страшный переполох, крики, смех. И мы, как и весь зал, смертельно перепугались. Подумали было, что в городок ворвалась банда и нам пора бежать прятаться. Но напрасно мы так подумали.
Положение оказалось более сложным.
Оказывается, запоздавшие грузчики где-то поймали шарманщика с его общипанным попугаем и затащили его в театр, вытолкнули на сцену, потребовали играть.
Старый бородатый цыган шел на сцену, как идут на плаху. Он никак не мог понять, что здесь происходит и куда его тащат.
– Послушай, Макар, поддавай жару! Видишь, какая свадьба здесь идет, только без музыки.
– Не стесняйся, Макар! Сам бог тебя привел сюда. Видишь, наши артисты уже охрипли и с ног валятся. И музыки у них нет.
– Поддай жару, шкалик тебе поставим! – доносились со всех сторон дружеские голоса.
– Попка дурак! Попка дурак! – несвоим голосом закричал попугай, увидав знакомую публику.
Зал хохотал, а старый цыган ожесточенно закрутил ручку шарманки.
Публика сразу, казалось, забыла, зачем она сюда пришла.
Все смотрели на цыгана, на попугая и слушали музыку, которую слыхали уже тысячу раз.
Я почувствовал, что спасен. Мои братишки и сестрички все еще не сводили с меня насмешливых глаз, строили мне рожи, и я не в силах был удержаться, смеялся в самых неподходящих моментах, но ничего с собой не мог поделать.
Тут я увидел нахмуренное лицо папы. Он на меня смотрел такими глазами, что я не знал, куда деваться. Да, мне от него крепко попадет. И черт меня дернул переодеться в этот дурацкий балахон, ермолку, вымазаться сажей и глиной. Теперь мне ребятишки прохода не дадут. Все будут меня дразнить. А что скажет отец – я боялся даже подумать. Хоть домой не возвращайся.
Нет, вам незачем было мне завидовать. По глазам Кивы я понял, что не ударил сегодня лицом в грязь, танцевал, выкручивался прилежно, слушал все его команды, и он мною остался доволен. Но я был обессилен и насквозь пропотел.
Нет, никаким мороженым, никакими котлетами больше меня на сцену не заманите. Это было в последний раз.
А тем временем, старый цыган с суровым лицом неустанно скрипел на своей шарманке. И время от времени его попугай извергал:
– Попка дурак! Макар дурак! Макар дурак!
И все это вызывало у публики бешеный восторг. Можно поклясться, что ни бендюжники, ни грузчики в жизни так не орали, не смеялись, как в этот субботний день.
После вихрястого танца Кива Мучник пришел немного в себя, подошел ближе к цыгану, кивнул ему, чтобы играл потише, и запел своим божественным голосом песенку, которую весь зал дружно подхватил:
– Йоме, Йоме, спой мне про девочку:
чего хочется ей?
– Ей хочется в новых ботиночках гулять.
– Так придется заказать!
– Нет, ой мамочка, нет! Не это нужно мне –
другое на уме!
– Йоме, йоме, спой мне про девочку,
чего хочется ей?
– Ей хочется в новом пальтишке гулять.
– Так придется покупать!
– Нет, ой мамочка, нет!
Не это нужно мне, – другое на уме!
– Йоме, Йоме, спой мне про девочку:
чего хочется ей?
– Ей хочется замуж, чтобы с мужем гулять.
– Так придется свата звать!
– Да, ой мамочка, да!
Давно бы угадать!
Ой мамочка, когда?
Едва он закончил эту незамысловатую песенку – казалось, в зале грянул ураган, трудно было унять публику. Она так кричала, так хлопала, как бендюжники еще в жизни не хлопали.
И, воспользовавшись этой неожиданной бурей, мы с Кивой смылись незаметно для публики. И на этом представление окончилось.
Только тогда, когда мы прибежали на пустырь, что неподалеку от нашего дома, почувствовали себя, будто заново родились на свет. Сняли чужое тряпье, ермолки, бороды, парики и стали похожи на людей. Приводили себя в божеский вид, вытирали рукавами сажу с лица, краску. Мы были безмерно рады, почти на седьмом небе. Спасибо братьям – бендюжникам и грузчикам, что не избили нас. Могло дело кончиться куда трагичнее.
Успокоившись немного после пережитого, я отправился в свое постоянное убежище, в конце нашей улочки, за сгоревшим заезжим домом, где возвышался целый лес бурьяна и где постоянно в минуты опасности прятался я с Кивой и никакой черт нас не мог найти. Даже не все из моих братишек знали наше укромное местечко. Сегодня же решил здесь вовсе заночевать. Бежать домой, где меня встретит с ремнем отец, не очень-то хотелось после всех переживаний.
Хорошо Киве Мучнику, что отец его нeбольшой любитель театрального искусства и на представление не пришел. Пообедав дома, слегка закусив и выпив добрую чарку по случаю святой субботы, он лег и тут же уснул сном праведника, и рухни теперь весь городок – он не проснулся бы, а продолжал спать.
Мне показалось, что на этом кончились моя театральная карьера и все мои муки. Я вытянулся и, почувствовав блаженство рая, глядел в синее чистое небо, где не было ни одной тучки и вообще никакой опасности мне не грозило.
6
Когда исчез мой дружок, я и не заметил. Он будто сквозь землю провалился. Прошло, казалось, совсем немного времени, как я услышал быстрые шаги в бурьянах, сильное сопение и не на шутку испугался.
Какой дьявол может сюда явиться? Здесь волкам впору водиться.
Но это были не волки, а сам Кива Мучник.
Большие воспаленные глаза его сверкали неспокойным блеском. Он весь был красен, как бурак, чем-то встревожен. С трудом переводя дыхание, Кива нагнулся надо мной и сказал:
– Давай быстренько поднимайся, дело есть. Только смотри. Молчок. Между нами… Понял?
Я испуганно посмотрел на него:
– Ты что, какую-то новую чушь затеял? Хватит с меня одного театра!.. – И я сердито отвернулся от него.
Кива разразился раскатистым смехом.
– А ты уж испугался? Лучше вставай, лодырь! Пойдем перекусим чего-нибудь… Я ведь тебе обещал мороженого и котлет. Те босяки разбежались, пусть теперь и кусают себе локти. А ты оказался мужчиной. До конца был со мной – значит, честно заслужил.
Оглянувшись пугливо, он поторопил меня:
– Давай, Борик, быстрее. Я голоден как собака, а ты, вижу, – как сто волков…
Я повернулся на другой бок и сквозь зубы процедил:
– Хватит с меня. Насытился твоим театром. Не морочь мне головы. Никуда больше с тобой не пойду. Хочешь, видно, втянуть меня еще в какую-нибудь халепу… Ищи ослов в другом месте!
– Брось дурака валять! Я не обманываю. Пошли, не пожалеешь. Достал немножко деньжат. Вот и погуляем. Покушаем, аж дым пойдет!
И потрогал карман, в котором солидно что-то хрустнуло.
Его глаза засияли задористыми искорками. Он вскочил с места и потянул меня за собой.
– Да брось ты дурака валять! – рассердился я. – Ведь сам видел, что ни единого билетика ты не продал. Откуда деньги?
– Откуда? От верблюда! Пусть тебя это не волнует. Расплачиваюсь за все я. Понял? Быстренько пошли!
Что ж, попробуем. «Чем черт не шутит, когда бог спит», – подумал я, внимательно посмотрев на возбужденного дружка, и поспешил за ним.
И куда, вы думаете, он меня привел, этот разбойник? На базар, к киоску, где продавали мороженое? Как бы не так!
Он меня привел в городскую столовую, вернее, ресторан с многообещающим названием «Франция», куда нас, малышей, на пушечный выстрел не подпускали.
Мы с замиранием сердца переступили порог ресторана и обомлели, увидев белые столики, огромные кадки, в которых росли пальмы, большой стеклянный шкаф вдоль стены, где красовались разноцветные бутылки.
Боже мой, куда этот тип меня притащил?! Не иначе, как вот-вот выйдет из-за прилавка тучный, как бочка, хозяин в белой куртке и прическе ежиком и сбросит нас со всех лестниц. И костей не соберут.
Я уже попытался было попятиться назад, но Кива меня задержал:
– Дурень! Куда ты? За свои деньги имеем право сидеть здесь хоть целый день.
И он меня усадил за чистый столик.
Я сидел и не дышал.
Ни я, ни мой отец, ни дед или прадед здесь никогда не бывали и не знали, что это такое.
Куда он меня притащил? Меня окатило холодным потом. Зачем он меня увел из моего милого убежища? Ведь я себя там чувствовал, как в своей тарелке, а тут… Если кто-нибудь из сидящих за соседними столиками меня узнает и расскажет отцу – мне не сдобровать!
Толстяк, сидевший за стойкой, подошел к нам, окинул холодным презрительным взглядом с ног до головы и процедил сквозь зубы:
– А ну-ка, немедленно убирайтесь ко всем чертям, пока я вас не схватил за шиворот и не выбросил! Быстро! Быстро!
Он покраснел как рак и засопел сердито:
– Что я вам сказал? Марш отсюда, бродяжки! Я могу дать по зубам…
– Что такое? – уставился на него Кива. – Что вы пристали? Мы не бродяжки, у меня есть деньги. Я заплачу, сколько будет стоить.
:– Деньги у вас есть? – скривилась бочка. – Дуля с маком у вас есть, я вас знаю… Нажретесь – и смоетесь не расплатившись. Проваливайте, пока целы.
– Может быть, дядя, вы так сделаете, но не мы… – резко сказал Кива и, отойдя в сторонку, достал бумажку и показал толстяку.
Круглая, как тыква, морда хозяина ресторана чуть вытянулась, и он одобрительно покачал головой – мол, все в порядке, можете сидеть, скоро мы вас обслужим наилучшим образом.
Толстяк поспешил на свое место, торопливо стал что-то готовить, вынимать тарелки, вилки, а мой дружок, как победитель, важно вернулся на свое место, кивнул мне на ходу, мол, все в порядке.
Ой даже забросил ногу за ногу, как заправский ресторанный завсегдатай.
И я грешным делом подумал: вот что делают деньги!
Минут через десять подошел к нашему столику длинный дяденька в черном костюме с красным галстуком и принес большой поднос с тарелками и тарелочками, вилками, ложками и стал накрывать на стол. В нос ударили вкусные запахи, которых мы в жизни не ощущали и которые даже во сне нам не снились.
Хоть мы сидели босые, в изодранных штанишках и стареньких залатанных рубашках, дяденька смотрел на нас с удивлением.
Он вежливо пододвинул ближе к нам тарелочки с колбасой и белой булкой, чего мы уже давненько не видели. Зеленый борщ и котлеты, гречневая каша и капуста показались нам изумительного вкуса и аромата.
Мне не терпелось. Слюнки текли по губам. Я тут же накинулся бы на тарелки и опорожнил бы мгновенно все, что стояло передо мной.
Но дяденька в черном костюме стоял над Кивой с угодливой усмешкой, глядел на него и спрашивал:
– Что еще вам подать?
Кива еще что-то велел принести, а сам проглотил немного борщу и чуть не подпрыгнул на стуле. Слезы потекли с глаз. Оказывается, ошпарил язык и поэтому скривился. Но, делая вид, что ошпарился не сильно, улыбнулся и сказал:
– Ты гляди, огненный борщ…
И стал дуть на тарелку.
– Может, дорогие гости, вам угодно стопочку водочки, винца, квас? – угодливо спросил дядя.
– Давайте все! – давись куском булки, промямлил Кива.
Я уставился на дружка с испугом. Что он, спятил? Только не хватает, чтобы мы напились и опьянели. Я и так сижу как на иголках, опасаясь, что кто-то зайдет сюда и нас узнает.
Я смотрел на Киву зверем: что ж ты вытворяешь? Водка, вино? Кроме того, что таким желторотым нельзя этого и в рот брать, так это ведь должно стоить черт знает сколько денег, целое состояние! Если мы даже продадим с себя рубашки, штаны – и то не сможем расплатиться за это добро. Нет, не иначе, как Кива с ума сошел. Я только похлебаю борщу и немедленно убегу. Кончится это скандалом, если не хуже…
А тот кушает аппетитно и улыбается – мол, ешь и пей, а за все остальное пусть у тебя голова не болит. Можешь положиться на меня!
В голове возникла тысяча картин. Я уже вижу, как меня тащат в милицию, садят в тюрьму, так как наелись, напились в ресторане, а платить нечем. Или как мы убегаем от этого длинноногого официанта, от тучного, как бочка, хозяина или черт еще знает, кто он, а они гонятся за нами, пытаясь нас поймать, избить, посадить в кутузку…
Нет, не следовало мне снова связываться с Кивой. Он какой-то сумасбродный малый, ему ничего не стоит поставить тебя в безвыходное положение, втянуть в грязную Историю…
Я ем вкусные блюда, но не получаю от этого никакого удовольствия, кусок становится поперек горла.
Прошло еще несколько минут – и длинный дядя в черном костюме с красным галстуком снова спешит к нам, виртуозно лавируя между столиками, и тащит на подносе какие-то бутылки, стаканы.
Человека словно подменили. Он уже не смотрит на нас тяжелыми мутными глазами, как тогда, когда только увидел. На его лице блуждает угодливая улыбочка.
Он ловко налил нам в стаканы вина, а сам отошел в сторону – мол, теперь уж сами наливайте и пейте, сколько вашей душе угодно.
Мой дружок взял в руку стакан, кивнул мне:
– Черт с ним! Один раз живем на свете, давай выпьем!
– С ума ты сошел!.. – испуганно уставился я на Киву. – · Если б ты меня убил, я бы не взял эту отраву в рот, к тому же не знаешь моего бати? Он меня задушит, убьет…
– Глупыш, пока отец твой успеет узнать, мы обо всем забудем. К тому же твой отец за это не платит. Плачу я! Так гуляй, дорогой! Будем здоровы!
И я ужаснулся, видя, как мой дружок пьет, захлебываясь, вино.
Но странное дело. Я следил за товарищем, и меня разбирала какая-то досада. А собственно, почему бы и мне не попробовать выпить? В эту минуту я позабыл обо всем на свете, даже о родном отце и, увидев, как Кива осушил стакан до конца, последовал его примеру, хотя сильно закашлялся и из глаз посыпались искры.
Я принялся за еду. Ел быстро, как бы боясь, что кто-то ко мне подойдет, выхватит у меня из-под рук тарелку и я не успею отведать все эти прелести.
Я почувствовал отчаянную теплынь во всем теле. Голова начинала кружиться.
Кива немного пришел в себя и тут же снова наполнил наши стаканы.
А длинный дяденька стоял в сторонке и, хитро улыбаясь, поглядывал на нас, наблюдая, как мы аппетитно очищаем содержимое тарелок, потягиваем вино из стаканов. А может быть, он следил за нами, чтобы, упаси бог, не убежали и не расплатились?… Кто его знает!
Я себе не представлял, где Кива возьмет столько денег, чтобы расплатиться за все это пиршество. Но тут же на все махнул рукой, погуляем, наедимся впервые, может быть, в жизни досыта, а там пусть нас отправят хоть на каторгу.
Кива Мучник снова кивнул дяденьке в черном костюме, что-то сказал ему, и тот мгновенно принес две рюмочки водки.
От одного запаха я чуть не упал.
– Что ты, опомнись, дурачок! – воскликнул я несвоим голосом. – Мы с тобой пропадем. Я, кажется, уже хорошо опьянел. С ума ты сошел? И кроме того, откуда мы денег возьмем, чтобы расплатиться за все это?
– Не твоего ума дело! Сам плачу. Проглоти язык. Я плачу! Я угощаю. Понял? Сказал, что тебя угощу, так жри!
Мой приятель хлебнул из рюмки и так захлебнулся, что я думал, ему пришел конец. Когда он отдышался и немного пришел в себя, то набросился на меня со страшными ругательствами:
– Это все из-за тебя, Борис! Болтаешь много и много думаешь. Пусть лошади думают! Y них большие головы. Артисты должны научиться пить. Лучшие артисты умели пить.
Этот довод был настолько убедителен, что мы таки напрягли всю свою волю и выпили. Мы пили водку, как пьют отраву. И так при этом кривились, что с соседских столиков на нас обратили внимание.
С большим трудом справились с водкой, и Кива Мучник важно подозвал дядю и потребовал несколько пачек папирос «Сальве».
Он схватил его за штанину и попросил принести к тому же компот из рябой фасоли.
– Папиросы я тебе принесу, – кивнул небрежно официант, – а компот из рябой фасоли будешь требовать у своей бабушки. Тут ресторан, а не кухня для нищих.
Кива Мучник вынул папиросу и задымил, сильно при этом закашлявшись.
– Чего ты, дурачок? Кури, угощаю…
Я со страхом посмотрел на приятеля, на папиросы и пожал плечами. Да, только закурить мне не хватает. Во-первых, сегодня суббота. Кто же курит в субботу? Это большой грех. Отец увидит – убьет на месте. Я вспомнил, что в прошлом году, стоя возле иллюзиона «Корсо» в ожидании возможности проскочить туда без билета, я поднял на тротуаре окурок и закурил. Должно же было так случиться, что неожиданно появился отец; увидя, как я курю, он отвел меня в сторонку, снял с себя солдатский ремень с железной пряжкой, что привез с войны, и так мне всыпал, что я поклялся, сколько жить буду, не брать в рот этой гадости. А Кива меня теперь принуждает закурить. К тому же он мне за пазуху сунул две пачки папирос и сказал:
– Пусть лежат впрок. После еще закурим.
Кива сидел и курил, и я тоже. Неудобно ведь. Он старше меня и может за ослушание влепить затрещину.
1 2 3 4 5