А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Долго мы барахтались в речке, а когда выбирались на берег, вытягивались на травке, выставляя свои худющие телеса солнечным лучам. Вот тогда-то Кива Мучник и начинал рассказывать во всех подробностях все, что видел накануне в бродячем театре.
Ставили там удивительные пьесы, незатейливые, наивные, вроде «Сиротка Хася», «Выкрест в кальсонах», «Малка-солдатка», «Шестая жена», но когда наш рассказчик передавал нам, что происходит в этих пьесах, его фантазия разыгрывалась и он выдумывал такое, что ночью мы не могли заснуть, а если засыпали, нам снились кошмары.
Было страшно слушать его басни, но мы слушали внимательно, еще и поражались: «Боже, есть же такие умные головы, что все это придумывают!»
Мы его слушали еще и потому, что он не только рассказывал, но и показывал в лицах, как это делали артисты на сцене.
Слушая его, нам казалось, что мы смотрим все это в балагане, и уже не злились, что нас туда не пропускали.
Еще нам казалось, что у нашего дружка все это получается куда интереснее и художественнее, чем в театре! Подумаешь, надо нам сидеть где-то под крышей балагана и задыхаться от духоты, когда мы можем все видеть здесь, на свежем воздухе, на речном берегу, в исполнении нашего Кизы Мучника!
3
Спустя несколько дней, Кива явился на берег, где мы уже грелись на солнце, с опущенной головой, мрачный, как туча.
Что случилось?
А случилось то, что должно было случиться. Парня разоблачили.
Кто-то из артистов стал к нему присматриваться и заметил, что вовсе не он тащил со станции декорации, а совершенно другие. А этот мошенник пользуется чужим трудом… И тут же потребовали, чтобы близко не подходил, чтобы прислал тех ребят, которые в поте лица трудились. Вышвырнули его за дверь не очень вежливо, на глазах у многих знакомых, и он ушел с низко опущенной головой.
Он был страшно возмущен артистами и готов был всех их передушить. Подумать только! Все время пускали, а под самый конец, когда бродячая труппа собиралась уже покинуть наш городок и отправиться дальше искать свое счастье, Киву вышвырнули из балагана с треском!
Раньше он расхваливал артистов, возводя их до небес, теперь же обливал грязью, говорил, что напрасно ходят смотреть таких портачей. «Они так умеют играть на сцене, – говорил он в сердцах, – как я – быть императором. Никто из них даже хорошо петь не умеет. И, кроме того, не велика мудрость стать артистом и играть на сцене…»
И еще сказал, что если б он, Кива Мучник, захотел, то играл бы лучше, чем они. И труппу свою создал бы! Вот рассердится – и им на зло будет играть куда лучше их!
И с того самого дня он вбил себе в голову, что, если захочет, сам будет играть. И куда лучше, чем те бездельники!
– Чудик ты! – говорили мы ему. – Выходит, тот цыган с попкой и шарманкой тебе уже надоел, что ты решил артистом стать?
– К черту цыгана, попугая, шарманку! – сказал он с большим достоинством. – Мне осточертело бродить по Дворам и подпевать шарманщику. Отец ругает меня, что я занялся шарманкой, а кроме того, попугай что-то приболел и, наверное, скоро помрет. А без попугая не хочу петь! Кроме того, цыган оказался жуликом, обдуривает меня и ничего не платит. Гори он на огне! Прохвост он! Попугая кормит так, что тот не имеет уже сил кричать. Зачем мне нужна вся эта петрушка? Артистом стану. Вот увидите.
А у нашего Кивы слово – железо. Что-что, а упорства в нем на троих. Весь в папашу. Когда он говорит, что будет играть красивее, чем те шарамыжники из балагана, то можете ему поверить. Один голос чего стоит! Если ничего не будет делать на сцене, только петь, и то его будут на руках носить.
И что вы думаете? Кива стал нас уговаривать открыть свой собственный театр. Зачем нам варяги? Мы это сделаем куда лучше.
– С ума сошел! Свой театр мы откроем?… Только этого нам не хватало! А где же будем играть? Не сегодня-завтра бродяги свернут свой балаган, сложат брезент, погрузят на тачку – и кончится театр. Если бы они здесь оставили свое хозяйство, тогда наш Кива был бы на коне.
Тут наш актер призадумался. Но вскоре нашелся:
– Как это негде нам будет играть?! В тупике нашего двора стоит сарай, где раньше держали коров или лошадей. Чем не театр? Нужно только дружно всем взяться: прежде всего очистить помещение, там теперь хозяина нет. Недельки две тому назад в том сарае стояли лошади балагулы – извозчика Файвиша. Он повез в Звенигородку пассажиров. В большом лесу, что по дороге, напали бандиты, отняли у людей все до нитки, и, когда негодяи подошли к балагуле, чтобы обыскать его, старик возмутился, вытащил оглоблю из повозки и бросился на бандитов. Одному размозжил голову, другому перебил ноги и пошел уже на третьего с поднятой оглоблей, но тот оказался при обрезе, выстрелил в разъяренного балагулу и убил его наповал.
Что долго говорить? Городок остался без отличного балагулы, а стойло в сарае – без лошадей.
Спрашивается, почему же Кива Мучник, сын кавалера Георгиевского креста и медали «За храбрость», не может занять сарай под театр?
Да, железная логика. Мы смотрели на парня завистливыми глазами: светлая башка. Как она варит у него, просто чудеса.
– Вы поняли? – уставился на нас Кива своими пронизывающими глазами.
Поняли, конечно, поняли! Стойло есть. Дело за малым: кто будет играть в стойле?
– Как это кто? – рассердился он. – Какие вы все бестолковые! Мы все будем играть! И вы будете играть, как пить дать! Я насмотрелся за эти дни, как это делают артисты, и пришел к выводу, что ничего тут мудреного нет. Каждый из вас будет у меня играть. Подлец буду, если не так! И получится куда ловчее, чем у тех шарамыжников. Вот увидите! Чтоб я совсем осиротел, если вру.
– Нет, дорогой, дела не будет! – заявили мы ему хором. – Никто из нас не намажет рожу сажей или краской, не выйдет перед народом строить комедии. Напрасно стараешься. Даром ты…
– Что? Даром? А почему вы решили, что играть будем даром? – пожал он плечами и состроил дикое лицо. – Даром петухи кукарекают! И то им за это платят пшеном… Мы будем продавать, как те балаганщики, билеты. Тысяча рубчиков один билет. А после спектакля отправимся все в кондитерскую, будем есть мороженое, закусывать пирожными, и дело с концом. А возможно, и котлет поедим…
Этими словами Кива Мучник нас всех сразил наповал, и мы тут же сдались.
Кто же мог отказаться от такого соблазна поесть мороженое с котлетами?!
Если мороженое и котлеты, то мы готовы кривляться «хоть целый день и делать все, что Кива нам прикажет.
4
Мы и не заметили, когда сорвалась со своим балаганом труппа. Должно быть, посреди ночи, когда весь городок крепко спал.
Эта орава, оказывается, вынуждена была бежать, так как большим успехом она у нас не пользовалась. Капиталистами они не стали. Остались должны хозяевам за обеды, чаи, ночлег.
Многие горожане прокляли артистов.
Нам все это было на руку.
У нас не будет конкурентов, стало быть, охотно пойдут смотреть, как мы играем.
Это нам понравилось. Но все же какое-то сомнение одолевало: видно, Кива Мучник – великий фантазер. Как это создать свой театр? Острая голова у него. Но есть у него один недостаток. Что-то придумает, возьмется горячо, а через день-другой все это забывает и выдумывает какую-то новую чепуху. Мы знали за ним такое.
День выдался знойный. Вода в колодцах высохла, и не только в колодцах, но и в окрестных озерах. Пить хотелось ужасно, губы пересохли, хоть беги к речке и хлебай болотную воду.
А тут Кива нам сулил мороженое, ситро, котлеты и еще какие-то блага, как же отказаться?
И мы сдались окончательно.
Оказалось на сей раз, что это не было шуткой или фантазией.
В субботу на рассвете Кива меня разбудил и шепнул:
– Ну, лентяй, хватит нежиться. Вставай немедленно. Дело есть!
– Какое дело? Отстань. Спать хочется…
– Я вполне серьезно. Подъем! Будем сегодня играть.
– Кто будет играть?
– Опять двадцать пять! Какой ты бестолковый, все будем играть. И ты…
– С ума сошел! – отмахнулся я. – Положи мне миллиард, разве я выйду на публику дурачиться? Ты что ж, не знаешь, я даже перед своей тенью робею…
– Дурень! – рассмеялся он. – Что значит «робею»? Ты разве не знаешь – кто стесняется, тот никогда не женится…
– И ты с ума сошел, Кива! Я думал, что ты шутил, когда говорил о театре, – попробовал я от него отбиться. – Больше ничего нам не остается, как выйти на сцену играть. Ты что, не знаешь, что вокруг гуляют банды? Они могут в любой час ворваться в город и устроить свой спектакль… Повсюду бродят сироты, женщины оплакивают убитых кормильцев, а мы будем дурака валять, играть в театр. Отстань. Дай поспать.
– А эти бродяги, что у нас играли, разве все это не понимали? Но ведь играли?… А чем мы хуже их? Конечно, вокруг творится черт знает что, жизнь не ладится… Бандиты, деникинцы жить не дают. Но жизнь ведь идет, – попытался мне растолковать Кива Мучник.
Больше он мне не дал раздумывать и приказал немедленно одеться, взять грабли, лопату, скликать всю нашу маленькую банду – мальчишек и девчонок, и через час-другой чтобы мы превратили стойло балагулы Файвиша – царство ему небесное – в первоклассный зал, иными словами – в лялечку, иначе останемся без мороженого, без всего… Понятно?
– Нет! Ничего не понятно.
– Странный ты человек. Ничего не понимаешь! – снова стал мне втолковывать новоиспеченный артист. – Я уже все продумал. Для меня уже все ясно. Сегодня после обеда продаем билеты и играем «Колдунью» или «Шестую жену». Понимаешь, я у этих шарамыжников поцупил какой-то ящичек, а там лежали потрепанные пьесы. И мы будем играть похлеще их. Можешь не сомневаться. Одно плохо: кто будет играть жен? Наши девчонки стесняются. На аркане не вытащишь их на сцену. Но это не беда. Ребят переоденем в женскую одежду, нацепим на их головы парики – я у тех негодяев разжился париками тоже, и краски есть, так что мы живем. Если не захотят играть жен, тогда поставим «Сиротку Хасю». Сирот, слава богу, у нас теперь немало. Больше, чем надо!
Выслушав эту тираду, я сказал:
– Ладно, пусть будет по-твоему. Сейчас соберу ребят, и уберем стойло, почистим все, соберем у соседей скамьи, табуретки и расставим, как положено. Достанем два одеяла и сделаем занавес. Только играть – пусть другие. Хоть убей, хоть режь, дай миллиард, играть не смогу. И все тут!
– Ой, от тебя можно чахотку получить! – воскликнул Кива. – Что значит не будешь играть? Будешь! Еще как! С треском, с присвистом! Аж дым пойдет из-под твоих копыт. И получится в тысячу раз лучше, нежели у тех портачей. Вот увидишь. Если я говорю, то знаю, что говорю. Я тебе прилеплю бороду, пейсы, надену длиннющий лапсердак, ермолку на твою дурную башку – и дуй, Мотя!
– О, нет, этого ты не добьешься у меня. Я еще с ума не спятил, чтобы лезть на сцену. Если надо, смогу стоять у занавеса.
– Ну, видали такого идиота? – возмутился Кива. – Впервые вижу… Та что же, не любишь мороженого, котлет?
– Очень люблю. Но я буду стесняться смотреть людям в глаза. К тому же родным, знакомым. Ведь вся улица придет смотреть и мои родители тоже. Только увижу их – рассмеюсь и испорчу тебе всю комедию.
– Как это рассмеешься? Я тебе посмеюсь! – показал он мне кулак. – Что значит – ты будешь смеяться? Ведь мы будем играть трагедию. Плакать надо, а не смеяться. Понял? Трагедию! Ты будешь стоять на сцене как вкопанный, как дуб. Молча, только будешь шататься, будто богу молишься. Понял? И это вся твоя роль. Пока я тебе не наступлю на ногу, ты рта не раскроешь. Вздумаешь смеяться – ты мне испортишь все дело, и мы не только на мороженое и на котлеты не заработаем, но публика нам еще морды набьет. Нам придется бежать на край света. Но ты только слушайся меня. Все будет хорошо.
И, повернувшись ко мне спиной, умчался. Он спешил. Должен был еще со своими артистами, которые сбились, испуганные, в углу, выучить роли, объяснить, что к чему, а время идет. После обеда уже надо играть, а тут еще суфлер, чтоб он пропал, не появился с пьесой.
Пока что работа в стойле закипела. Целая орава безбилетчиков примчалась ко мне, каждый делал вид, что он усердно трудится.
Мы проклинали балагулу Файвиша за то, что он сроду не убирал, не чистил стойла с тех пор, как оно перешло к нему от деда в наследство. Мертвого, как вы знаете, нельзя ругать и о нем плохо нельзя говорить… Но он нам оставил столько работы, что чертыхаться пришлось.
Ребятки, одним словом, старались. Кива сказал, что, кто хорошо будет работать, тот получит порцию мороженого, если, конечно, будет хорошая выручка за билеты. Кроме того, смогут без денег зайти на представление в стойло.
И все старались изо всех сил.
5
Часа через три все было сделано наилучшим образом. Два продырявленные одеяла, древние как мир, все в заплатах разного цвета и калибра, образовали какое-то подобие занавеса. Сцену мы кое-как сколотили из досок, ящиков, камней. Что касается скамей и табуреток, то ни одна из хозяек не согласилась нам их дать. Босой команде, говорили они, не могут доверить… Тот, кто хочет смотреть ваш театр, говорили они, не околеет, если притащит с собой из дому табуретку, а нет – пусть стоит на своих ногах. Ноги не отсохнут, если будут смотреть комедию или трагедию стоя.
Старые рваные лапсердаки, дырявые котелки – шляпы, парики, бороды и прочее притащил сам виновник торжества, Кива Мучник.
Вы, наверное, попытаетесь спросить, где он все это добро нашел, на какой свалке? Ответ очень простой.
В ту ночь, когда бродячий театр бежал из нашего городка, так как не мог с долгами расплатиться, один Кива провожал их до станции. Он еще тогда решил, что создаст свой собственный театр. И когда те спешно стали погружать в товарняк свое барахло, то бишь реквизит, он ногой отшвырнул в сторону главный их ящик, где лежали пьесы, парики, сажа, грим, краска и какая-то одежда. Прикрыв травой этот клад, он переждал в сторонке до тех пор, пока поезд уехал в другие, более счастливые городишки, где театр сможет добиться лучших успехов, нежели здесь.
Короче говоря, у Кивы осталось самое драгоценное, что было в бродячем театре, но их заботы – не его заботы…
Время мчалось, словно его кто-то подгонял.
Отчаянно волнуясь, мы стояли в углу за занавесом, измазанные, как черти, сажей, с напяленными париками, налепленными бородами, пейсами, усами, наряженные черт знает во что, и взгляни на нас в это время родная мать – она нас не узнала бы!
Кива Мучник метался от одного артиста к другому, давая последние указания и наставления.
Как будто можно было бы уже дать занавес и начать играть, даже суфлер уже сидел в углу, накрытый собачьей будкой. Но тут Кива побежал к дверям конюшни посмотреть, как раскупают билеты.
В длинном неуклюжем лапсердаке и ермолке на макушке, с длинной седой бородой и пышными бровями, весь измазанный сажей, румянами, стоял наш главный и ругался последними словами с непослушной публикой.
Со всех сторон шли сюда семьями и в одиночку, как к себе домой. Никто из публики и не думал покупать билеты. «Что ж мы будем тратить деньги, – говорили люди, – раньше посмотрим, как эти босяки будут играть. А вдруг никуда не годится ихняя игра!..»
Кива упирался. Никого без билета не пропустит, хоть бы театр весь горел. Билеты надо брать. Кива должен артистам платить. Да и расходы…
– Что? Билеты? – возмутились грузчики и бендюжни-ки, которые пришли с женами и детьми. – А дули не хочешь, Кива? Или лучше пару пинков в бок? У кого ты спрашиваешь билеты? А когда вы, байстрюки, цепляетесь за наши колымаги и мы вам швыряем таранки, а вы хватаете из мешков соль, то мы с вас билеты спрашиваем? А ну-ка, отступись, ибо сейчас получишь!
– Эй, чудик, отойди и не морочь головы! – поддерживали грузчики, которые пришли навеселе и от которых несло за версту водкой. – Ты что же, хочешь нам продать кота в мешке? Если ваши фокусы-мокусы нам понравятся, тогда возьмем билеты: тут же платим наличными, сколько скажешь, если же нет – отлупим как Сидорову козу.
Сапожники и портные тоже были не лучше, и бедный Кива стоял со своими билетами в руках и чуть не плакал. Хоть бы кто-нибудь для смеха взял билет. А стойло, то бишь зал, уже было переполнено. Требовали начинать.
Кива оглянулся вокруг и понял, что ничего ему не удастся сделать. Нужно начинать. Ибо его, чего доброго, могут еще побить, и тогда вообще некому будет играть…
Он отошел от дверей. С минуту стоял и чесал затылок. Что ж это будет? Труппа его горит. Погибло мороженое, обещанное артистам. О котлетах уже и говорить не приходится. Ему только не хватает того, чтобы обмануть ребят и вместо мороженого за их труды показать им шиш.
А стойло тем временем гудело. Публика требовала начинать. Тут и так дышать нечем. Как могли здесь жить лошади балагулы Файвиша – никто не представлял. Правда, ребята убрали, но, видно, лет десять еще будет чувствоваться здесь запах навоза и конского пота.
– Эй, артисты, начинайте скорее! Да покороче! – орали бендюжники. – Чего долго канителиться?
Убитый горем, отправился на сцену Кива. Он не мог ребятам в глаза смотреть. Они и так по его виду поняли, что касса пуста. А играть просто так у них нет ни малейшего желания. Вот они сдерут с себя бороды и пейсы, снимут парики, и пусть он сам играет.
Кива был в обморочном состоянии. Подумывал было уже, что надо снять с себя ермолку и лапсердак, бороду и усы и через чердак осторожненько бежать куда глаза глядят. Но тогда он должен будет навсегда покинуть родной городок.
Да, мы еще никогда не видели нашего Киву таким удрученным и несчастным, как в эту минуту. Он кивнул на грохочущий зал – мол, смотрите, ребята, что там публика вытворяет. Придется играть, иного выхода нет. А что касается мороженого и прочего – то после спектакля что-нибудь придумаем. Он, как им известно, своих товарищей не обманывал никогда.
И Кива Мучник взял себя в руки, оглянул нас, как полководец осматривает свое доблестное войско перед боем, и кивнул нам, чтобы раздвинули занавес.
Увидев нас в длинных балдахинах с бородами и пейсами, чудовищными головными уборами, измазанных сажей, глиной и еще черт знает чем, публика подняла нас на смех.
Такое началось в стойле, что мы, несчастные, не знали, куда деваться.
Наш театр чуть не разлетелся от смеха и хохота, от чудовищных выкриков.
Со всех сторон на нас тыкали пальцами:
– Ой, горе мое! – кричала старушка. – Могу поклясться, что тот разбойник в ермолке это никто иной, как наследник шапочника Лейбуша.
– А этот длинный, с рыжей бородой – сынок солдатки Баси!
– Кто их так нарядил? На чертей похожи!..
– Гляньте, и девчонки там с этими босяками! И как это матери их пустили? Парни – еще куда ни шло, но девчонки…
– Эй, артисты соломенные, начинайте! Спите скорее – подушка нужна! – кричали бендюжники и громко смеялись. – Поехали, скоро нам спать пора!
Мы стояли как пришибленные. Мы – это и есть артисты, кому адресованы были все эти возгласы и колкости. Стояли, чуть не проваливались со стыда. Лица наши пылали, мы не знали, куда деваться от такого немилосердного приема.
Кива тут же понял, что все пошло прахом и никто из нас не сможет рта раскрыть, чтобы высказать то, что суфлер начнет нам кричать из своей будки. Он понял, что артистов как таковых у него уже нет и надо всю тяжесть взвалить на свои бедные плечи. Он нам подмигнул: ребята, не унывайте, мол. Стойте как вкопанные, остальное уж я сделаю…
И он бодро шагнул к краю сцены, которая заскрипела под ним, чуть не перевернулась, и громко крикнул:
– Тихо, люди! Спокойно сидите. Начинаем! Мало того, что никто билета не брал, так вы еще галдите. Нехорошо так! Тихо!
И, прокашлявшись на весь зал, он начал петь. И его божественный голос зазвучал так, что мог камень растрогать.
Над горой, под горой голуби летают, голуби летают,
Годы сгинули мои, годы сгинули мои, радости не знают!
Запрягите, братцы, мне темно-карих скакунов,
И помчим, родные, и помчим, родные,
Может, я еще верну годы молодые.
Может, я еще верну годы молодые.
Я их встретил на мосту, над рекой широкой.
Над рекой широкой. Годы, годы, воротитесь
Из дали далекой! Годы, годы, воротитесь
Из дали далекой!
Нет, нет, не придем, нет, мы не согласны, нет.
Мы не согласны.
1 2 3 4 5