А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Когда она надевала халат, из-под запахнувшейся полы юркнула наружу ароматная воздушная змейка.
В прихожей дуплетом щебетнул звонок. Надя досадливо закусила губу гостей она узнавала по звонкам, - прошла в коридор, у замка помедлила, а когда распахивала дверь, на лице ее уже застывала, как восковая отливка, нагловатая улыбка. За порогом стоял Андрей Горлоедов, в кожаной куртке, пропахший табаком и бензином.
- Я пришел к тебе с приветом, - со
общил он. Дыхание Андрея было пропитано терпкими винными парами. Перед гастролью решил отметиться. - Горлоедов игриво подступал к хозяйке. Принимай!
- Я думала, ты давно в Ленинграде, а ты здесь, - Надя щелкнула себя пальцем по лбу, - "с приветом" и таким выхлопом.
- Грузчики - подлецы, - сказал Андрей. - Машину после обеда затаривали, ползали, как тараканы дохлые, - у бригадира ихнего именины. Ну, посидел с ними ради пользы - чтоб запас скорее вышел, и руки от стаканов отцепились для дела. - Вид Андрей имел вдохновенный, он рассказывал, не замечая, что его до сих пор не пригласили войти. - А когда за баранку сел, приспичило мне пива. Подрулил к шалману на привокзальной площади, а там сегодня эта гнида - сержант Гремучий - дежурит. Труб-ба дело! Только я третью кружку пропустил, он ко мне подскакивает: ты же, говорит, за рулем, сивушник, гони червонец - и я тебя не видел! Вот паскуда! Пришлось отстег...
- Езжай, куда ехал, - сказала Надя.
Андрей оглядел Надю рыбьим взглядом и спросил, стараясь подпустить в голос веселье:
- Кто ж от тебя, такой свежей, откусит? Зубарев? Или на школьного мыша заришься?
- Зарюсь. - Надя бесстыдно смотрела в разгорающееся лицо Горлоедова.
- Труб-ба дело! Ты меня, стало быть, гонишь?!
- Ага.
- Э-э, - протянул Горлоедов, - да ты серьезно... - Он побагровел, развернул плечи и вздул на скулах злые гули.
- Ты бы перед Гремучим бычился, - сказала Надя. - А перед бабой не тем хвастают. Ученый - знаешь!
- Знаю: ты на наше хвастовство - копилка!
Надя смотрела на Андрея и медленно качала головой.
- Езжай. После потолкуем.
- Дорого яичко ко Христову дню! - Горлоедов сбежал по лестнице на один пролет, на площадке его слегка качнуло, он обернулся, зло подмигнул: Отставь торшер от кровати! - и, прыгая через ступеньки, загрохотал вниз.
Любовь для нас не может составлять только радость хотя бы потому, что онa (любовь), как все в мире, конечна. От этого горько уже в самом начале. Еще куда ни шло, если б в людях она рождалась и умирала одновременно, но люди слеплены на разный фасон, и износ любви у них разный. Так что душу кого-то из двоих обязательно ждет дыба. Впрочем, радость и счастье, как мука и боль, ощутимы и названы лишь потому, что сами конечны. Все названное - конечно. Вечного нет. И не надо... И так хорошо...
Учитель рассеянно ступал по влажному тротуару. Лужи, отражая сизое небо, казались до лоска затертыми местами на асфальтовых штанинах улиц. Собственные его брючины липли к коленям, и те чесались под мокрой тканью. Учитель не замечал зуда, он помахивал "дипломатом" и, вспоминая, как хитроумно Алеша Зубарев избежал сегодня двойки по истории, улыбался носкам ботинок. После он думал о ней, окунался в теплый трепет, ничего не мог понять и решить для себя - хаос чувств щемил сердце.
У овощного ларька было смрадно и пустынно. Выставленные за стеклом возле банок с мандариновым вареньем мелкие шелушащиеся луковицы не привлекали хозяек. Витрина отражалась, удваивая свою нищету, в распластанной у ларька луже. Учитель задумчиво вошел в лужу, кивнул скучающему за стеклом Серпокрылу и, невольно морща нос, серьезно сказал:
- Пожалуй, меня и в самом деле меньше тянет в Ленинград. Видите, еще одна вещь становится мне ненужной. Скоро я сравняюсь в аскетизме с Диогеном и смогу обходиться без родины.
- Просто тебе стала нужна другая вещь, - возразил Роман Ильич. - В тебе, как и в "селянке", заменилась буква.
Внезапно за спиной учителя взвизгнула на тормозах машина. Он обернулся и увидел мордастый "КамАЗ", из кабины которого вываливался Андрей Горлоедов. Спрыгнув на асфальт, Горлоедов сжал кулаки и двинулся к ларьку красный, всклокоченный, злой. Только теперь учитель почувствовал, что брюки его мокры и безобразно липнут к ногам. Мысли отряхнулись, сделались звонкими и прозрачными, пятки машинально нащупывали опору, руки соображали, куда примостить "дипломат", если кругом - лужа.
- Ну что, кавалер, драть твою мать!.. - начал на ходу Горлоедов, но, дойдя до края лужи, в середине которой помещался учитель, остановился и разжал кулаки. - Труб-ба дело! - боднул он удивленно головой. - Мафия!
Некоторое время, медленно гоняя на скулах желваки, он прожигал учителя взглядом, потом картинно сплюнул на сторону и распорядился:
- Запомни: к Надьке не ходи. Ясно? Этот мармелад не тебя дожидается! Андрей резко повернулся и зашагал к машине. Прыгнув на подножку, он потерял равновесие, но выправился, шлепнул дверцей и с рыком сорвал "КамАЗ" с места.
Учитель протяжно выпустил из груди воздух. За плечом шелохнулось пространство, он перекинул взгляд назад, и губы его невольно растаяли в улыбке. Сзади стоял Серпокрыл - теребя в руках фомку, он смотрел вслед уезжающему грузовику. Губы учителя растекались шире. Серпокрыл, опережая вопрос, пригнулся к земле и, красный от натуги, завозил фомкой под ларьком.
- Надоела эта падаль, - сдавленно выдохнул он. И добавил: - Шиш достанешь! - Он выпрямился, плотный, шумно сопящий, и вдруг сощурился. Что будешь делать, Коля?
От овощного ларька по улочке, обсаженной липами, учитель спешил к рынку. В поределых липовых кронах трещали сороки. По дороге учитель выкурил подряд две папиросы, торопился, но, когда проскочил в ворота рынка, увидел, что ряды уже почти пусты и цветочницы не торгуют.
День падал в сумерки. Город становился блеклым, дома теряли фактуру, казались унылыми глыбами - останками подъеденной временем горной страны. Из колокольни гулко, как камнепад, катились наружу марши. В душе - то огонь, то зола и пепел. Это делаешь ты.
Около заветной двери учитель перевел дух; помедлил, полируя и притирая друг к другу заготовленные слова, потом утопил кнопку звонка.
Надя стояла за порогом в светлой прихожей, мягкая, домашняя, халат с расчетливой небрежностью оставлял открытым накат ее роскошной груди. Пропуская учителя в дверь, она отступила в глубь прихожей (волосы, угодив в случайный ракурс, вспыхнули под электрической лампой) и сыроватым голосом пропела:
- Я рада, что ты пришел, я ждала тебя.
- Твой посыльный вырастет крупным жуликом - дипломатом или директором рынка, - сказал учитель, просыпая заготовленные прежде слова в какую-то головную мусорную щель. - Он обменял твое приглашение на право не учить урок. Мне пришлось отпустить его с чистым дневником.
Надя вплотную подошла к гостю (волосы ее пахли чем-то райским), расстегнула на нем куртку, просунула под полы руки, фыркнула, почувствовав щекой сырость и колкость свитера.
- Я ждала тебя, я рада, что ты пришел, - повторила она прямо ему в лицо.
В комнате учитель сразу закурил. Он боялся своих свободных рук, боялся свободных губ. Хозяйка поставила на стол глиняную, облитую кофейной эмалью пепельницу и спросила:
- Ты купил вина?
- Нет. - Учитель пробежал пятерней ото лба к затылку, создав на макушке ершистый вихор. - Я как-то не подумал.
- Хорошо, что подумала я.
Надя вышла из комнаты и вернулась с бутылкой "Акстафы" и плетеной корзинкой, полной яблок. Яблокам надавали пощечин до кровавого румянца. Попугай при виде корзинки взволнованно развернул крылья, прошел по клетке вприсядку и наконец механически выдал: "Труб-ба дело". Надя взяла с подоконника лиловую шаль и накрыла клетку.
Когда они выпили, Надя без передышки снова наполнила бокалы и пылающим бочком подставила к носу гостя яблоко. Потом откусила сама и пристроилась на диване рядом с учителем.
- Скажи, - спросила она, слизывая с губ яблочную влагу, - разве в Ленинграде к женщине ходят без вина?
- С вином. Просто я бестолковый.
- Да, таких здесь больше нет, - подтвердила Надя. Теплой ладонью она пригладила ему вихор и поинтересовалась: - Тебе не жарко в свитере?
В спальне пылали батареи. Надя снимала перед зеркалом серьги, выскальзывала из фланелевого халата и, голая, собирала в косу лучистые волосы. Учитель чувствовал в ногах лихорадку. Чтобы унять дрожь, привыкнуть к тому новому, что теперь у него было, он обнял сзади живую волну Надиного тела, поцеловал впадину ключицы, шею и, нерасчетливо угодив носом в волосы, захлебнулся их райским духом.
- Зачем ты шаманил на Горлоедова, Коля? - Роман Ильич сочувственно разглядывал учителя, просачивающегося с улицы в утренний коммунальный коридор. - Камлал? Звал на помощь птицу Хан-Херети?
- Что случилось? - устало поинтересовался учитель.
- Горлоедов в кутузке. - Серпокрыл изучал сонную фигуру соседа. Вчера на площади его сержант Гремучий задержал - Горлоедов, как помнишь, выпивши был. Не знаю, что за вожжа ему под хвост угодила, только он Гремучего начал гонять по площади перед бампером, как немецкий танкист балладного солдата, пока тот от Горлоедова не спрятался в пивном шалмане. Тогда Горлоедов пообещал позже сержанта в блин раскатать, на шалман, мол, у него рука не поднимается, и понесся со своим прицепом по городу лужи расплескивать. А потом загнал машину на крепостную стену, на самую верхотуру - там только гаишникам сдался. Самого в отделение отправили, а машину, как ни прилаживались, спустить не смогли.
Серпокрыл по-стариковски кашлянул в кулак.
- Впрочем, потом гаишники смекнули, что трезвому ни в жизнь не согнать эту механику вниз, и притащили назад Горлоедова. Посадили, как шахида, за руль, и он им устроил слалом - чистое художество!
Учитель молча пошел к своей комнате. Закрыл за собой дверь, разделся и лег в постель - уроков сегодня не было. Некоторое время он лежал, закинув руки за голову, глупо улыбался в потолок, потом упал в глубокую светлую воду. Он видел беспокойный и радостный сон, будто он цветущий куст и его треплет ветер. Проснулся за полдень с флейтой в сердце.
Учитель уже оделся, когда в комнату заглянул Роман Ильич. С мокрого его плаща текли на пол темные ручьи.
- Свежий звон: королевна Зубарева окрутила. - Серпокрыл поймал встречный взгляд, дернул щекой и, исчезая за дверью, проворчал: - Город мелкий - все на виду.
Я знаю, что это правда, но лучше бы я этого не знал. Для каждого есть что-то, чего ему лучше не знать - так легче жить. Некоторое время, закрыв глаза и шевеля губами, учитель сидел на кровати, потом встал, выгреб из кармана горсть мелочи и поворошил пальцем монеты.
Улицу сек хлесткий, как проволока, дождь. Трубку сняли быстро, из нее просыпался деловой Надин голос:
- Слушаю!
- Зачем тебе Зубарев? - сказал учитель. - Зачем тебе все сразу?
- Все в порядке! В по-ряд-ке! - повторила она, растягивая слово, как бельевую резинку.
Учитель повесил трубку. На миг ему показалось, что мир застыл, он не может вздохнуть, словно от удара в солнечное сплетение, - замерли в столбняке деревья, розги дождя, низкие цинковые тучи. Мир заклинило в безнадежной мертвой точке. Это было страшно. А через миг все покатилось дальше.
1987
Бутерброды для Нади
- А вот такого видал! - выпалил Андрей Горлоедов и, хрястнув ладонью в сгиб локтя, покачал в пространстве обрубком. - Я на прокурорской даче яму чищу - очень ему хочется в дерьме преть! - И он пошел дальше, совсем не злой и, судя по гордо вздернутой голове, очень собой довольный.
А теперь я расскажу, как случилось, что Андрей позволил себе этот эксцентричный жест, и какая тому была причина.
Начну с предыстории. Год назад он учудил номер - не выехал по путевому листу в Ленинград, а вместо того, вдохновленный "баклановкой", загнал свой фургон на старую, городскую стену, да так, что гаишники запарились спускать машину вниз. За это его по собственному желанию выперли из автоцеха обувной фабрики, где он осел после возвращения из армии. Потом Андрей месяц слонялся без дела, прогуливая остатки небольших сбережений со своей конкубиной Надей Беловой, - кстати сказать, все горлоедовские джигитовки и циркачества происходили большей частью с подачи этой гурии, - а после оформился ассенизатором в спецтранс. С цистерной-дерьмовозом он катался по окрестным деревням, пионерским лагерям, пригородным дачам (да и в самой Мельне не счесть домов, куда не дотянулась еще своими капиллярами городская канализация) и отсасывал гуттаперчевой кишкой содержимое сортирных ям.
До того немалый срок копилось в них добро, так как гордая шоферня сторонилась цистерны и ни в какую не желала поступиться предрассудком ради городской сангигиены. Горлоедов же перед первым выездом самохвально заявил:
- Спросите любого тертого, и он вам скажет: щепетильность нынче - себе дороже! - А после добавил: - Я в месяц столько накалымлю, за сколько вам год горбатиться! - И без смущения уселся в кабину дерьмовоза.
Надо сказать, что вначале ему не поверили. Ну да, платили ассенизатору не кисло - есть на хлеб, есть и на масло, - но не такие деньги, чтоб ради них марать достоинство в фекалиях. А чем покроешь недобор, если на закорках не кузов, а душистая канистра, куда левак не погрузишь? Без приработка у шофера не жизнь, а слезы, - известно каждому.
Однако Горлоедов беспечно жал акселератор своего "ГАЗа" и, судя по личному его понту и обновкам гурии, в которых она являлась на люди, имел в кармане не только на хлеб с маслом, но и на гусиный паштет. Этот гусиный паштет и вызывал общее любопытство.
По-приятельски я сам не раз гонял с ним по округе, но дело смекнул не сразу. С виду все было обычно: Андрей заезжал по адресам, указанным в ходке, болтал с хозяевами, набирал полную цистерну, а после, повозясь с кишкой у слива, врубал из баловства на выдох шесть атмосфер и замирал над судорожно клокочущим червем.
И так несколько раз на дню.
Но однажды, еще до того как в "брехунке" - так в просторечии зовется наш "Мельновский труженик" - появился фельетон про некоего ассенизатора, послуживший причиной раздора между Андреем и Надей, мне удалось подсмотреть его немудреное плутовство. В одну из наших поездок, когда Горлоедов чистил отхожие места по заявкам дачных хозяев, мы подкатили к участку заведующей заречинским универсамом толстомясой Хлопиной. Прежде чем заглушить мотор, Андрей дал ему рёвно потрубить, газуя на нейтрале. Он делал так и прежде, но смысла этого действа не объяснял. Потом он шагнул с подножки на утоптанную обочину и остановился в задумчивости у колеса.
Когда всплыла над забором украшенная пергидрольной копной голова хозяйки, он и глазом не повел в ее сторону.
- Дождались голубца! - сипло обрадовалась Хлопина.
Никогда раньше в лице Андрея я не видел такой беспредельной скуки.
- Труба дело, - сообщил он в пространство. - Баллон спускает.
- Ладно, милый, заезжай во двор.
Горлоедов утвердил на копне задумчивый взгляд. Синие его глаза подернулись мутной дымкой и мерцали, как перламутровые.
- Чего это, мать, я в твоем дворе не видал? У тебя там, поди, не Елисейские поля, а навозные грядки.
На тугом, как антоновка, лице хозяйки зарумянилась тревога.
- Шутки тебе, - просипела она с зыбкой строгостью в гортани, - а у меня из очка плещет!
- Беда. - Андрей безнадежно скучал. - Тебя начальство на ту неделю расписало.
Чтобы лучше слышать, я тоже вылез на дорогу - в сегодняшней ходке у Горлоедова была вписана Хлопина.
- Как так? Заявку давно давала, - пыталась наступать хозяйка.
- Э-э-а... - зевнул Горлоедов. - Быстро только колбаса в твоем универсаме кончается. - И не спеша добавил: - У меня теперь пионеры в очереди. Дети - святое.
Полминуты длилось молчание, потом из гортани Хлопиной потекло масло:
- Может, уважишь, раз тут случился...
- Показалось. - Андрей шлепнул ногой по скату. - Держит, собака! - По всему было видно, что память о Хлопиной стремительно в нем слабеет.
- Почистил бы, а? - напомнила о себе хозяйка.
Горлоедов удивился:
- Цистерна не резиновая. Твое возьмут - на пионерское места не хватит. Тебе - гигиена, а мне - от начальства по репе.
На яблочном лице Хлопиной, как пролежина, отдавилась мысль. Хозяйка поманила Горлоедова к забору и что-то шепнула ему в ухо. Андрей отступил на шаг и оглядел ее с укором.
- Ты так в бане не скажи - шайками закидают! - пообещал он. - Гальюн выгребать это тебе не коленки воробьям выкручивать!
- Так сколько же, саранча?!
- Мне дармовые авоськи таскать неоткуда. - Андрей потянулся к дверце кабины. - Мне - по труду.
И он, ни к кому словно бы и не обращаясь, поделился с пространством, что, мол, чувствует себя неважнецки и на той неделе, видать, забюллетенит, а это совсем не ко времени, потому что заявок скопилось - уйма, и работы ему: пахать - не перепахать.
Хлопина заспешила:
- Ладно, будет по труду! - и, семеня короткими ножками, напоминающими ножки рояля, кинулась отворять ворота.
Позже, когда мы с Андреем уже катили по проселку, я спросил:
- И что же, такой оброк с каждой ямы?
- Как случится, - весело откликнулся Горлоедов. - От каждого по доходам.
- А казенное?
- Казенное - за голую зарплату.
Так открылась мне природа гусиного паштета, который Андрей жирно мазал на бутерброд для Нади.
А недели через полторы все читали "брехунок" с фельетоном под названием "Робин Гуд из спецтранса". В фельетоне был выведен безымянный ассенизатор, борющийся с достатком зажиточных граждан при помощи изобретенной им строгой системы мздоимства. Там подробно излагалась шельмоватая схема, по которой Горлоедов выдавал обязанность за одолжение, и то, как благодарные заказчики ценят сговорчивость выгребного санитара. Мало того, затоваренная по персональной расценке цистерна часто не доезжала до слива, а, пробитая рублем, протекала на грядки соседних огородников - таким образом, одно и то же дерьмо проплачивали дважды. Там говорилось еще, что есть деревни, где всем миром собирают ему складчину-братчину. Но это был явный перебор. Заканчивалась писанина безответным вопросом: "Кто же он, наш герой? Ловкий рвач или Робин Гуд, еще не облагороженный легендой?"
Автором сочинения был Вовка Медунов, год назад окончивший ЛГУ и вернувшийся в Мельну с дипломом журналиста и гонором столичного ерша. Лично я, прочитав фельетон, Медунова пожалел - Андрей никому бы такого не спустил, хоть в разговорах под "баклановку" всегда ратовал за гласность. Скандала ждали многие, но только ничего такого не случилось, а случилось вот что.
Однажды мы сидели с Горлоедовым под кустом на берегу Ивницы и пили на его щедроты приобретенный винтовой кубинский ром. Было жарко, мы сняли рубашки и загодя остудили бутылку в речной воде. Андрей достал из сумки газетный сверток, выудил оттуда нарезанный хлеб и четыре крепеньких соленых огурца, потом расправил газету, и я увидел, что это тот самый "брехунок" с "Робин Гудом из спецтранса". Ну, я и говорю, что, мол, иной бы такую памятку под стеклом держал, чтоб не пылилась, - не всякого, поди, прославят печатным словом, пусть и безымянно. И так ведь всем понятно, о ком речь.
- Да, - говорю, - одну памятку под стекло, а другую - пасквилянту под глаз, чтоб за правило держал: себя блюди - на ближнего не дуди.
Горлоедов ухмыльнулся, но ответил не сразу, вначале отхлебнул рому из жестяного стаканчика и смачно закусил пупырчатым огурцом.
- По справедливости не Медунова вздрючить следует, - наконец сказал он, встряхивая пачку "Беломора". - Как думаешь, от кого он наколку получил? Не сам же он в цистерне сидел. - Андрей и мне протянул полный стаканчик. Я как до складчины-братчины дошел, сразу понял, откуда сифонит. Складчину я только одному человеку для красного словца сочинил.
И тут я догадался.
Потом мы выпили вдогонку и занюхали горбушкой. Речка подернулась чешуйчатой рябью, над ней замирали стрекозы и макали хвосты в воду. Мы сидели в тени посреди лета и очень друг друга понимали - даже молчать было не скучно. А может, Горлоедов что-то еще про себя берег, но по нему было не понять.
1 2 3