А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Если я тебе понадоблюсь, передай секретарше.
Леди Мод положила себе мясной запеканки с картофелем. Настроение у нее было превосходное. Она не сомневалась, что в Лондоне сэр Джайлс в связанном виде предается своим сомнительным удовольствиям. Чтобы разузнать имя его любовницы, потребуется время. Но ничего, леди Мод спешить некуда.
– Немыслимая женщина эта леди Мод, – заметил мистер Тернбулл, сидя вместе с мистером Ганглионом в баре уорфордской гостиницы «Четыре пера».
– Немыслимая семейка, – кивнул мистер Ганглион. – Вы, наверно, не помните ее бабку, старую графиню. Да нет, откуда вам помнить – вы тогда еще в конторе не служили. А я, помнится, составлял ее завещание. Дело было… когда же это?.. Кажется, в марте тридцать шестого. Умерла она в июне тридцать шестого, стало быть, завещание я составлял в марте. Так вот, она требовала, чтобы я непременно упомянул в завещании, что один из родителей ее сына Базби принадлежал к королевской фамилии. Как я ни доказывал, что в этом случае Базби не имеет права на наследство, она никаких резонов не слушала. Заладила: «Королевская кровь, королевская кровь». В конце концов я убедил ее подписать несколько экземпляров завещания, и лишь в одном – в самом верху – было упомянуто, что Базби – побочный сын монарха.
– Ну и дела, – вздохнул мистер Тернбулл. – А как по-вашему, это правда?
Мистер Ганглион взглянул на него поверх очков:
– Между нами, должен признать, что такая возможность не исключена. Сроки действительно сходятся. Базби родился в девятьсот пятом, а будущий король посетил Хэндименхолл в девятьсот четвертом. Об Эдуарде VII поговаривали, что он на подобные дела мастер.
– Тогда понятно, от кого у леди Мод такая внешность. И высокомерие.
– Про эту историю лучше всего забыть, – угрюмо произнес мистер Ганглион. – А зачем она к вам приезжала?
– Разводиться хочет. Я отговаривал. Советовал, по крайней мере, подождать. Дело в том, что Линчвуд, как видно, большой любитель подвергаться телесным наказаниям.
– Каких только причуд у людей не бывает. Где же он так приохотился к порке? Учился он вроде бы не в частной школе – это ведь там учеников таким манером наказывают. Чудно, ей-богу. Но уж коли на то пошло, то лучше леди Мод по этой части не найти. У нее ручищи как у землекопа.
– Я так понял, она перестаралась, – объяснил мистер Тернбулл.
– Прелестно. Прелестно.
– Но главная беда – его нежелание осуществлять брачные отношения. А она хочет, пока не поздно, родить наследника.
– В родовитых семьях так исстари заведено. Прямо пунктик какой-то. И что вы посоветовали? Искусственное осеменение?
Мистер Тернбулл допил виски.
– Нет, конечно, – буркнул он. – Она, по ее словам, до сих пор девственна.
Мистер Ганглион хихикнул:
– «У девицы на пятом десятке возмутительнейшие ухватки. Знай пускается вскачь на жирафе, чей ржач…» Или как там – «толкач»? Запамятовал.
И они отправились обедать.
Блотт обедал в теплице в конце огорода. Вокруг цвели ранние герани и хризантемы, розовые, красные – как раз под цвет его лица. Теплица была укромным святилищем Блотта, он частенько посиживал тут в окружении цветов, чья красота убеждала его, что жизнь – не такая уж пустая штука. Из окон открывался вид на огород, засаженный салатом, горохом, фасолью, кустами красной смородины и крыжовника – предмет гордости Блотта. Мир, к которому Блотт относился настороженно, оставался за кирпичными стенами теплицы.
Отвинтив колпачок термоса, Блотт наполнил его, запил обед, поднялся и задрал голову. Под потолком теплицы от дома тянулись телефонные провода. Блотт сходил за лестницей и скоро уже деловито подсоединял к проводам купленную сегодня проволоку. Пока он возился с проводами, от дома отъехал «бентли» сэра Джайлса. Садовник проводил машину равнодушным взглядом. Сэра Джайлса он не переваривал, ему нравилось пропадать на огороде еще и потому, что тогда они с хозяином не мозолили друг другу глаза. Закончив работу, Блотт прикрепил к проволоке наушники и звонок и вошел в дом. Леди Мод стирала на кухне.
– Готово, – объявил Блотт. – Можно попробовать.
Леди Мод вытерла руки.
– Что надо делать?
– Когда зазвонит звонок, наденьте наушники, – объяснил Блотт.
– Ступайте в кабинет и наберите какой-нибудь номер. Я послушаю.
Блотт отправился в кабинет и уселся за стол. Сняв трубку, задумался: кому позвонить? Перебрал в уме знакомых – некому. Тут ему на глаза попался раскрытый блокнот, а в нем – номер, начинающийся с 01. Рядом с номером – каракули и нарисованный кот. Блотт набрал номер. Цифр было много. Наконец трубку сняли, и женский голос произнес:
– Алло, Фелиция Фортби слушает.
Блотт не сразу сообразил, что ответить. Помолчав, он выпалил:
– Это Блотт говорит.
– Блотт? – удивилась миссис Фортби. – Мы с вами знакомы?
– Нет.
– У вас ко мне дело?
– Нет.
Повисло неловкое молчание.
– Так что вам нужно? – спросила миссис Фортби.
Блотт прикинул, что ему нужно, и ответил:
– Тонну свиного навоза.
– Вы, наверно, не туда попали.
– Ага, – сказал Блотт и положил трубку.
Леди Мод в теплице осталась довольна испытанием. «Скоро я узнаю, кто его сейчас лупцует», – подумала она, сняла наушники и вернулась в дом.
– Мы с вами будем по очереди прослушивать телефонные разговоры мужа, – сказала она Блотту. – Я хочу выяснить, к кому он там ездит в Лондон. Записывайте имена всех, с кем он будет разговаривать. Вам понятно?
– Да, – обрадовался садовник и поспешил к своим грядкам.
Леди Мод снова принялась за стирку. Эх, забыла она спросить, с кем это Блотт разговаривал. Ладно, уже не важно.
3
Сэр Джайлс возвратился из Лондона раньше, чем намеревался. Миссис Фортби была не в духе по причине месячных, а сэр Джайлс, который сегодня и без того хлебнул неприятностей, не собирался мириться с побочными эффектами ее менструаций. К тому же наяву миссис Фортби совсем не та, что в мечтах. Воображаемая миссис Фортби обладала множеством извращенных наклонностей, которые как нельзя лучше соответствовали злосчастным пристрастиям сэра Джайлса, а держать язык за зубами она умела почище монахини-траппистки . Другое дело – миссис Фортби во плоти. Эта миссис Фортби впала в заблуждение, которое, как считал сэр Джайлс, для женщины непростительно: забрала себе в голову, будто он любит ее такой, какая она есть. Сэра Джайлса от этой фразочки бросало в дрожь. Во-первых, он испытывал более-менее нежные чувства к ней лишь вдали от нее. А во-вторых, если эти чувства и можно назвать любовью, то сэр Джайлс любил ее как раз за то, что она никакая.
Внешне миссис Фортби была наделена всем, что делает женщину желанной в глазах мужчины, – иной привереда сказал бы, наделена даже чересчур щедро. Все эти атрибуты женственности облекались в корсеты, трусики, пояса с подвязками и бюстгальтеры, распалявшие воображение сэра Джайлса и напоминавшие ему рекламные картинки в дамских журналах, которые в свое время впервые пробудили в нем чахлые половые инстинкты. Но это внешне, а внутренне миссис Фортби, если судить по ее бессвязной болтовне, была сущей пустышкой, и сэр Джайлс, который только и мечтал найти любовницу с такими же порочными прихотями, что и у него, надеялся заполнить эту пустоту на свой вкус. Надо признаться, миссис Фортби не слишком оправдала его ожидания. Хоть она и оказалась женщиной без предрассудков (иногда сэр Джайлс подозревал, что ей чужд не только пред-, но и просто рассудок), но не лежала у нее душа к невообразимым выкрутасам и удушающим захватам – так сэр Джайлс представлял себе эротические игры. А ее удручающие привычки? Бывало, стоит сэру Джайлсу серьезнейшим образом сосредоточиться, как ее разбирает идиотский смех. А связывая его, она принималась распространяться о навыках, которые она приобрела в детстве, в лагере для девочек-скаутов. При этом веревка завязывалась незамысловатым девчачьим узлом, вызывавшим у сэра Джайлса умиление. Но самое невыносимое – ее рассеянность. Она забывала все на свете, а когда ей напоминали, спохватывалась: «Действительно! Совсем из ума вон». (Сэр Джайлс лишний раз убеждался, что составил верное представление о ее уме.) Случалось, что, прикрутив его к кровати с кляпом во рту, она выходила в соседнюю комнату и усаживалась пить чай с подружками. Эти чаепития затягивались на несколько часов, и сэр Джайлс, томясь в вынужденном ожидании, особенно ясно понимал, как не соответствует положение, которое он занимает в общественной жизни, той позе, которую он принимает на кровати. Он молил Бога, чтобы какая-нибудь гостья миссис Фортби в поисках уборной ненароком не забрела в спальную – тогда это несоответствие бросится в глаза не только ему. Страшно не то, что в мир его фантазии вторгнется чужак – против этого сэр Джайлс как раз не возражал. Вот только как бы потом не стать посмешищем всего парламента. После одного такого конфуза он пригрозил пришибить миссис Фортби. Ее счастье, что, когда она его развязала, он никак не мог выпрямиться.
– Где тебя черти носят? – вопил сэр Джайлс, когда она вернулась домой в час ночи.
– Слушала «Волшебную флейту» в Ковент-Гардене, – сообщила миссис Фортби. – Изумительная постановка.
– А предупредить не могла? Я уже шесть часов мучаюсь!
– Я думала, тебе это нравится. Разве ты не этого хотел?
– Чего я хотел? Чтобы ты на шесть часов связала меня как потрошеного цыпленка для жарки? Я что, по-твоему, – ненормальный?
– Нет, что ты, – успокоила его миссис Фортби. – Это я виновата: забыла. Ну что, может, клизмочку поставить?
Но сэр Джайлс от долгого пребывания в узах уже начал обретать чувство собственного достоинства.
– Вот еще! – рявкнул он. – Да не дергай ты меня за ногу!
– Но, котик, она куда-то не туда загнулась. Очень неестественная поза.
Вне себя от ярости, сэр Джайлс покосился на пальцы ноги.
– Сам знаю, что не туда! – огрызнулся он. – А все твоя чертова забывчивость.
Миссис Фортби поправила затянутые ремни и пряжки и заварила чай.
– В следующий раз завяжу узелок на платке, – бестактно пообещала она, помогая сэру Джайлсу сесть и опереться на подушки, чтобы напоить чаем.
– Никакого следующего раза! – бушевал сэр Джайлс.
Целую ночь после этого он не мог уснуть – все пытался хоть немного разогнуться. Но, как бы ни зарекался сэр Джайлс, следующий раз всегда наступал. Стоило ему вспомнить облик далекой подруги и готовность, с которой она исполняла отвратнейшие его прихоти, как он тут же прощал ей эту забывчивость. Всякий раз, оказываясь в Лондоне, он неизменно наведывался к ней и всякий раз не мог отделаться от опасения, что миссис Фортби того и гляди свяжет его, наденет ему на голову мешок, а сама махнет на месячишко на Багамы.
Но если отношения с миссис Фортби складывались непросто, то дела с автомагистралью шли без сучка, без задоринки. Проект ее был уже в работе.
– Она будет называться Среднеуэльсская автомагистраль М 101, – сообщили сэру Джайлсу в Министерстве по вопросам окружающей среды, где он украдкой наводил справки. – Документы уже направлены министру на подпись. Есть, кажется, сомнения, не будет ли дорога экологически опасна. Только ради всего святого, я вам ничего не говорил.
Сэр Джайлс положил трубку и стал обдумывать дальнейшие действия. Теперь надо для вида заявить протест – хотя бы для того, чтобы сохранить за собой место члена парламента от Южного Уорфордшира. Но протест протесту рознь. Позаботился сэр Джайлс и о другом. Он вложил крупные средства в компанию «Империал цемент», которая наверняка будет в барышах, когда поднимется спрос на бетон. Он пообедал вместе с президентом «Империал моторз», поужинал с исполнительным директором дорожно-строительной компании «Моторуэйз мануфекчурерз», пропустил по маленькой с секретарем Объединенного профсоюза дорожных строителей. Кроме того, в беседе с главным парламентским приставом он подчеркнул, что следует принять меры для снижения уровня безработицы в его избирательном округе.
Короче говоря, в развитии событий сэр Джайлс играл роль катализатора. Никаких денег от него никто не получал: не тот он человек, чтобы так дешево подставиться. Он расплачивался не деньгами, а сведениями. Какие компании вот-вот пойдут в гору, какие акции купить, какие продать – вот чем подкреплялось его влияние. А чтобы заранее отвести от себя подозрения, он произнес речь на ежегодном обеде Лиги защитников природы и призвал денно и нощно охранять природу от посягательств со стороны торговцев недвижимостью. И домой он вернулся как нельзя более кстати: новость о строительстве дороги только-только достигла Хэндимен-холла, самое время воспылать благородным гневом.
– Я потребую немедленно провести расследование, – пообещал он леди Мод, получив официальное уведомление, и потянулся к телефону.
Подслушивая телефонные разговоры сэра Джайлса, Блотт не знал ни минуты покоя. Едва он взялся уничтожать тлю, поразившую декоративную яблоню возле самой теплицы, как вновь зазвенел телефон. Блотт мигом юркнул в теплицу и стал слушать, как генерал Бернетт на чем свет стоит клянет серых кардиналов от бюрократии и их сказки про белого бычка, постоянно поминая зеленые зоны, синие чулки и черную неблагодарность. Блотт так ничего и не понял. Разговор закончился, Блотт опять занялся тлей, и вновь ему помешали. На этот раз звонил мистер Буллетт-Финч – осведомлялся, как сэр Джайлс собирается воспрепятствовать строительству дороги.
– У меня под эту дорогу полсада оттяпают, – жаловался он. – Шесть лет мы его выращиваем. Зато уж и сад получился – пальчики оближете. И вдруг – на тебе. Нельзя же так. Айви этого не переживет.
Сэр Джайлс разахался, разохался. Ничего, успокоил он мистера Буллетт-Финча, он сейчас как раз организует комитет для проведения кампании протеста. И за расследованием дело не станет. Пусть мистер Буллетт-Финч не сомневается: он этого так не оставит.
Блотт вернулся к своей тле, а сам все ломал голову над услышанным. Английский язык его озадачивал, некоторые выражения так и просто не понять. «Пальчики оближете». Почему это, раз у мистера Буллетт-Финча хороший сад, то сэр Джайлс должен лизать ему пальцы? Англичане вообще загадочный народ. Безработным платят больше, чем работающим, каменщикам – больше, чем учителям. Собирают деньги для пострадавших от землетрясения в Перу, а пенсионеры у них под боком еле сводят концы с концами. Австралийцам в разрешении на въезд в страну отказывают, а русские – приезжай да живи. И что уж совсем непонятно, они так и лезут под пули ирландцев. Все это сбивало Блотта с толку и в то же время вселяло в его душу покой. Англичанам без наводнений, пожаров, войн и прочих бедствий жизнь не в жизнь, но ведь и ему в молодости пришлось хлебнуть горя, вот он и чувствовал себя своим среди людей, для которых нет большей радости, чем попасть в беду. Где и когда Блотт появился на свет, кто его родители, он понятия не имел. О времени рождения догадаться еще более-менее можно: как раз вскоре после него Блотт и был найден. Нашли его в дамской уборной железнодорожного вокзала Дрездена. Власти и так и этак уговаривали уборщицу, обнаружившую ребенка, признать свою причастность к этому происшествию, но та упорно твердила, что она здесь ни при чем. Так Блотту и не довелось узнать, кто его мать, – а тем более кто его отец. Неизвестно даже, были ли они немцами. У Блотта, так же как и у властей, было не меньше оснований подозревать, что они евреи, хотя директор Бюро по определению расовой принадлежности с необъяснимым великодушием признал, что евреи, не имеют привычки бросать своих отпрысков в уборных при вокзалах. В результате неопределенность положения Блотта в Третьем рейхе, где прошло его отрочество, только усугубилось. Внешность? По ней тоже трудно было угадать, какого он рода-племени. И среди чистокровных арийцев ему встречались горбоносые брюнеты, но на его вопросы о своей родословной они отвечали крайне неохотно – а интерес к этой теме у Блотта был немалый. И уж конечно, никто из них не жаждал его усыновить. Даже в сиротском приюте, куда его определили, при появлении почетных гостей его норовили запихнуть куда-нибудь подальше. Что же до Гитлер-югенда… Нет, отрочество свое Блотт вспоминать не любил. Он и обстоятельства своего появления в Англии до сих пор вспоминал с содроганием.
Случилось как-то Блотту вылететь на задание с экипажем бомбардировщика, состоящим из летчиков-итальянцев, – Блотта включили туда, чтобы он поднимал их боевой дух. Ночь выдалась непроглядная, и Блотт решил: самое время эмигрировать. Тем более что, приказывая Блотту добровольно присоединиться к итальянскому экипажу в качестве штурмана, командир эскадрильи явно тешил себя надеждой, что обратно тот не вернется. Иначе с какой стати он остановил свой выбор именно на Блотте? На Блотте, который до сих пор числился не штурманом, а стрелком хвостовой стрелково-пушечной установки и отличился в боевых действиях лишь однажды – когда сбил два «Мессершмитта-109», сопровождавших их эскадрилью. Блотт правильно понял замысел командира и полностью оправдал его ожидания. Даже безропотные итальянские летчики усомнились, когда Блотт кинулся с пеной у рта доказывать им, что Маргейт находится в центре Вурстершира .
После яростных споров они сбросили бомбы на Эксмур и, пролетев над Бристольским заливом, направились к Па-де-Кале, но над горами Северного Уэльса у них кончилось горючее.
«Пора прыгать», – решили итальянцы. Они попытались растолковать Блотту, что положение серьезное, однако Блотт по-итальянски ни в зуб ногой. Языковые трудности разрешились очень скоро: на пути самолета появилась гора, которой на этом месте, по расчетам штурмана Блотта, быть никак не могло. Произошла катастрофа. Из всего экипажа в живых остался один Блотт. Наутро поисковая партия обнаружила среди обломков итальянского бомбардировщика человека в чем мать родила и, понятное дело, решила, что он итальянец. Правда, он не знал ни слова на своем родном языке, но это никого не смутило. В том числе и майора, назначенного начальником лагеря для военнопленных, куда поместили Блотта: майор и сам не говорил по-итальянски, а других военнопленных в лагере еще не было. Прошло время, и в лагерь начали прибывать настоящие итальянцы, захваченные в Северной Африке. Только тут возникли сомнения насчет национальности Блотта. Но к тому времени он уже зарекомендовал себя с лучшей стороны: положение на фронтах его не волновало, а готовить побег у него, видно, и в мыслях не было – ну чем не итальянец? А сам он рассказывал, будто отец его тирольский пастух, так что немудрено, что он не говорит по-итальянски.
В 1942 году лагерь был переведен в Хзндимен-холл, и поместье стало для Блотта настоящим домом. И поместье и его хозяева пришлись ему по душе. Они воплощали в себе самую суть английской нации – более высокой похвалы Блотт и придумать не мог. Он в жизни не встречал людей более достойных, чем англичане, и плен в Англии предпочитал свободе в любой другой стране. Будь его воля, война бы продолжалась и продолжалась. Разве ему тут плохо? Живет в огромном доме, хочет – бродит по парку, хочет – ловит в реке рыбку, хочет – огородничает. И местность такая, что залюбуешься: леса, холмы, идиллия. А окружают его прелестные женщины, чьи мужья воюют на фронте, чтобы спасти мир от таких людей, как он, Блотт. По ночам, когда запираются ворота лагеря, ничего не стоит перемахнуть через стену и гуляй себе где вздумается. Ни тебе воздушных налетов, ни подъемов по тревоге, и о пропитании заботиться не надо. Питался он очень даже недурно: если казалось мало, подкармливался браконьерством и овощами со своего огорода. Сущий рай. Одно его беспокоило: как бы немцы не выиграли войну. От этой мысли душа в пятки уходила. Ему пришлось солоно, еще когда он был немцем в Германии, каково придется в шкуре итальянца – а на самом деле немца с еврейской внешностью, – оказавшегося в покоренной Англии? Объясняй тогда немецким Оккупационным властям, кто ты и как тут очутился. Англичане за то ему и полюбились, что им на такие подробности наплевать, но своих соотечественников Блотт. знал как облупленных: этих на мякине не проведешь. Они будут срывать с него маску за маской, пока не доберутся до настоящего Блотта – человека без лица.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23