А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


В те дни они с Мерилин часто взбирались на вершину утеса и долго стояли там, глядя на прибой.
Сможет ли он когда-нибудь снова прикоснуться к женщине? Мысль о том, что он никогда не увидит в глазах женщины радости любви, убивала его.
Кемми отнес посуду к ручью и принялся тереть ее песком, стараясь очистить от прилипших крошек. Перемывая тарелки и чашки, он вспомнил о своей маме и об отце, потому что во время их переездов в его обязанности входило мытье посуды.
Покончив с делами, он вернулся к машине. Мужчина лежал на коврике, подложив под голову резиновую подушку, и жадно курил. Кемми заметил, что он очень осторожно подносит сигарету к губам и втягивает в себя дым, едва прикоснувшись к ней, совсем не так, как это делал его отец.
Наверное, это оттого, что губы его похожи на раздавленную в песке медузу, подумал Кемми, такие они распухшие и пузырчатые.
Человек взглянул на тарелки.
— Хорошо, — сказал он, — положи их в корзину в багажнике и убирайся отсюда вместе со своей собакой.
Кемми уже повернулся было уйти, но вдруг спросил дрожащим, но громким голосом:
— А дрова, босс? — И чтобы было понятнее, о чем он говорит, протянул руку к костру. — Можно разжечь огонь.
— Ах, огонь? О'кей, — Поль кивнул. — Принеси дров завтра утром, а потом посмотрим, может, нужно будет что-нибудь купить.
Кемми переступал с ноги на ногу, повернулся и медленно побрел прочь. Щенок поплелся следом.
— Эй, малявка, — окликнул его мужчина. — Подойди-ка сюда!
Кемми вернулся. Ему очень хотелось сказать: «Меня зовут Кемми», но не сказал, а вдруг полиция, узнав его имя, явится и заберет его.
Он никак не мог понять, почему этот странный человек решил, будто его зовут малявка, он не знал, что это означает. Вообще-то он догадывался, но ни разу не слышал, чтобы так когда-нибудь звали детей. Но ведь эти белые — совсем непонятные люди, они называют нас, как им вздумается.
Конечно, лучше уж пускай называет малявкой. Очень плохо не иметь вообще никакого имени. Поэтому он и щенку дал имя сразу, как только они вместе поселились в пещере. Назвал щенка по имени — и он понимает, что имеет хозяина и нужен ему. Главное — знать, что ты кому-то нужен.
Кемми стоял и ждал, хотя по выражению лица мужчины понял, что тот совсем забыл о нем и о его собаке. Щенок сел рядом с мальчиком, навострил уши, завилял хвостом.
Поль застонал, загасил сигарету.
— А, ты все еще здесь? Послушай-ка, парень, — резко сказал он, — я не хочу, чтобы ты вертелся у меня под ногами весь день.
Что-то жаркое вспыхнуло в груди ребенка. Ведь он надеялся, что будет помогать этому человеку, а тот за это будет кормить его и щенка.
— И еще одно. Если я буду спать, когда ты придешь сюда завтра, не вздумай будить меня и не крутись возле машины. Я не люблю, когда на меня смотрят во время сна. Понял?
Мальчик кивнул.
— И скажи своим абос, с которыми живешь, чтобы они тоже здесь не шныряли, а не то им всем не поздоровится, понял?
Мальчик снова кивнул.
— О'кей. А теперь ступай и забери с собой пса.
Кемми ничего не сказал, он повернулся и пошел. В груди его что-то жгло, на глазах заблестели слезы. Но он не должен плакать. Отец говорил, что мальчики-аборигены не плачут, даже когда им бывает очень больно.
Глава восьмая
— Ну вот, наконец-то, избавилась, — сказала себе Бренда, когда мальчик спустился со ступенек магазина. — По крайней мере сегодня он больше не будет беспокоить меня.
Но выражение его лица осталось у нее в памяти. Она старалась не думать о нем. Как она может хорошо выполнять свою работу, если из головы не выходит этот не по-детски смышленый мальчишка-абориген. Кому-то нужно приучать их к цивилизации, но на ней ведь и магазин, и почта. Правда, работа здесь нетрудная, потому что лодки рыбаков заплывают сюда нерегулярно, а рыбаки заглядывают лишь за письмами или переговорить по телефону. Иногда делают почтовые переводы, а попутно покупают в лавке мелочи, вроде сигарет или сладостей. Когда-то почтовое отделение на мысе Голова Дьявола славилось бурной жизнью. Теперь даже тральщики и угольщики больше не заходили на озеро.
Прошло немало времени, пока она научилась понимать рыбаков и изредка посещавших эти места туристов. Она уже не принимала близко к сердцу их легковерные признания. Каждое такое сердечное излияние, серьезное или шутливое, было для нее как жестокое напоминание о том, с какой легкостью отдалась она Дереку. Вспоминая теперь тот год, прожитый вместе с ним, она отметала любые домогательства мужчин и старалась лишь сносно справляться со своей работой.
Временами, из телефонных разговоров она узнавала, что среди местных жителей ее называют «Железная Лошадь». Это ее ничуть не смущало. Уж лучше иметь репутацию сурового и трудного человека, чем сговорчивого и податливого.
С женщинами, время от времени приходившими из-за горной гряды с отдаленных ферм или из рыбацких хижин, она обращалась точно так же. Никто не жаловался на ее неисполнительность или грубость. Наоборот, она временами бывала даже полна сочувствия, если вдруг срочно требовалось вызвать по телефону врача к заболевшему ребенку или позвонить в больницу и сообщить о рождении ожидающему появления младенца.
— Она хорошо знает свое дело и даже по-своему мила, — говорили жители окрестных мест, и это мнение так или иначе достигало ее слуха. — Но с ней никогда никто не сходился близко. Трудный характер. Наверное, из-за неудачного брака. С этим красавцем-летчиком. Говорят, он был маг и волшебник в воздухе, да, видимо, и с женщинами тоже… Неужели вы ничего о нем не слышали? Он женился на ней, когда она работала секретаршей у старого командира эскадрильи на запасном аэродроме под Дулинбой. Он тогда прослыл счастливчиком: многие ребята Дулинбы засматривались на нее. Теперь это даже представить себе трудно, глядя на ее непроницаемое лицо.
Никто не знал всей правды о ней, и ей было спокойнее в одиночестве.
Сейчас она вспоминала Дерека таким, каким увидела его впервые, когда он стремительно вышел из самолета, как какое-то яркое чудо, опустившееся на взлетную дорожку, и когда первый раз сел на край ее письменного стола и глаза его горели таким огнем, что мгновенно зажгли ответное пламя. Они, как два пожара, неотвратимо шли навстречу друг другу. Она не противилась, когда на следующий день, уходя, он наклонился и поцеловал ее. Она жила мечтой до следующей недели, когда он снова прилетел и снова поцеловал ее. Теперь она не прощала себе своей слабости. Она не имела права ссылаться на молодость. Ей было уже двадцать три, а в двадцать три года большинство девушек в Дулинбе уже были замужем и сами решали свою судьбу.
О нет, это не было ошибкой молодости. В то время она не задумывалась, что ж это было такое, а сейчас уже невозможно объяснить те чувства, которые бросили ее в объятия Дерека. Поэтические мечты, наполнявшие ее в школьные годы, обрели реальность.
Теперь она оценивала прошлое хладнокровно, словно рассматривала далекие миры, такие далекие и чужие, что трудно связать их с реальностью.
На лице командира эскадрильи она читала тогда предостережение. Ведь это он выбрал ее для работы в своей конторе, потому что за ней укрепилась репутация серьезной и сдержанной девушки. Мать и отец с тревогой поглядывали на нее.
— Будь осторожнее, — предупреждала миссис Браун. — В войну мой старик служил в штабе летной части. Он говорит, эти летчики — как моряки. У них на каждом аэродроме жена.
Бренда смеялась над этими разговорами. Что могли они знать, ведя такое унылое, замкнутое существование! Её отец всю свою жизнь занимался лишь марками да почтовыми отправлениями; мать вообще ничего не видела, прикованная к инвалидной коляске, в которой провела долгие годы. Разве дано им что-нибудь понять? Откуда им было знать, что Дерек отдал ей всего себя, ничего не оставив для другой, на другом аэродроме? В этом-то ее не стоило разубеждать. Дерек сам говорил ей об этом. Вопрос о женитьбе встал как-то сам собой, когда его остановки на аэродроме в Дулинбе увеличились до двух дней и трех ночей в неделю. Она пыталась убедить, что не может оставаться с ним на всю ночь в его комнате на аэродроме. Это бы означало публично раскрыть отношения, а этого она не могла допустить. О себе она не задумывалась. Она могла бы с высоты колокольни объявить о своей любви к Дереку. Но преданность родителям не позволяла ей вести себя так, чтобы доставить им страдания. Что и говорить, у них устаревшие взгляды, но все равно они были милыми стариками, и она не могла их огорчать.
Дерек ушам своим не поверил, когда она отказалась остаться с ним на всю ночь. Он даже зло засмеялся.
— Странно видеть в тебе такую ханжу. Значит, в лесу можно, а здесь нельзя, потому что узнают другие?
— Вот если бы мы были в большом городе.
— Или были бы женаты… Конечно, если бы мы были женаты, то все было бы чинно и благородно. Да?
Она нерешительно кивнула.
— О'кей, — подхватил он. — Давай поженимся. И тогда будем иметь право, не задергивая занавесок, сбрасывать с себя одежды. Я не намерен терять по три ночи в неделю, сидя в этой удручающей дыре и не находя ни в чем утешения.
Она была счастлива. Их любовь станет вечной. Ведь он не из тех мужчин, кто мог переметнуться к другой, когда его переведут на другой аэродром.
Радостным весенним днем они поженились. Она видела себя в новом белом платье. В местном магазинчике никогда не имелось ничего нарядного, но миссис Малланд позвонила в Ньюкасл и получила оттуда красивое платье. Она почувствовала на себе его мягкий шелк, вспомнила его белизну, шуршание длинной, до пола, юбки и короткой развевающейся при каждом шаге фаты. До чего же она была глупа, заплатила огромные деньги за платье, которое ровным счетом ничего не символизировало.
Выйдя на паперть маленькой деревенской церкви, она подняла голову — от гордости и от демонстративного неповиновения, потому что знала, о чем шепчутся обыватели. Слишком хорошо знала она Дулинбу и ничуть не сомневалась, что им все известно. Она ловила понимающие усмешки и еще выше поднимала голову. Ну и что же из того, что всем известно, какие отношения были у них до свадьбы?
Она радовалась своей неслыханно удавшейся судьбе. Да, теперь уж ничего не привязывало ее навечно к Дулинбе. У Дерека были крылья, в один из дней она тоже упорхнет вместе с ним.
Глупая, жадная до жизни, опьяненная романтикой, она желала лишь одного — получить какую-нибудь службу в летной части, когда в Дулинбе возобновил работу аэродром. Мать предупреждала, что эта работа может быть временной и кончиться ничем, что в ее же интересах лучше остаться на почте, где она будет рядом с отцом, ведь теперь она уже окончила школу.
Мать всегда была слишком осторожной, всегда боялась, что какой-нибудь неверный шаг выбьет ее из привычного, маленького мирка, в котором она прожила всю свою жизнь.
Отец молчал. Он разрешил ей уехать, словно ее выбор был единственно правильным. И она уехала. Распрощалась с крошечным домиком, его старомодной верандой и уехала.
База представляла собой просто-напросто запасной аэродром для военных самолетов. Кроме небольшого административного здания да взлетной площадки, расчищенной среди леса, там ничего не было. И все же новая работа явилась для нее именно тем, о чем она мечтала. Она с удовольствием приезжала в небольшую аккуратную контору с желтыми лакированными столами и хромированными современными стульями, и ей казалось, будто она вступала в иной, совершенно новый для нее мир, такой не похожий на все, что она видела и знала в Дулинбе.
Она жила, напряженно прислушиваясь к звукам прилетавших самолетов, они зачаровывали ее.
Работа на машинке уже не была для нее скучным и нудным делом, и даже заполнение листов прибытия и вылета самолетов не обременяло ее. Явившимися из мира приключений казались ей летчики, стремительно входившие в контору. Все они были чуть заносчивы и самовлюбленны, все заговаривали с ней и мерили ее взглядом с головы до пят, а она, чтоб хоть как-то быть похожей на них, специально для этого носила темно-синюю юбку и светло-голубую кофточку. Она знала, ей к лицу был этот наряд. Об этом убедительно говорили взгляды летчиков, и ей еще больше хотелось, чтобы эти молодые, энергичные парни смотрели на нее с явным обожанием, а не осторожным оценивающим взглядом, какие бросали на нее фермеры и рыбаки из-за конторки почты.
Теперь она могла здраво оценивать все, вспоминая те давно минувшие дни. Странно, но все ее страдания и унижения, так долго не дававшие ей покоя, закончились вместе с лесным пожаром. Они просто сгорели. Точно так же, как сгорела и она сама. Но она была не из того материала, из которого сделаны эвкалипты и хинные деревья. Она не сможет, как они, возродиться к жизни. Из ее сгоревшего сердца уже никогда не потянутся новые побеги.
Кто же это сказал, будто лучше полюбить и потерять любовь, чем вообще никогда не любить? Если бы она осталась в Дулинбе работать на почте, то со временем, конечно, вышла бы замуж за одного из тех здоровенных парней, которые приходили, опирались о конторку своими загорелыми руками и глазели на нее так, что даже ей со всей ее безжалостностью и бессердечием становилось не по себе. Потом она уехала бы на маленькую ферму где-нибудь в окрестностях Дулинбы и зажила бы там, как многие другие женщины, удовлетворенная, загруженная работой и окруженная кучей ребятишек.
И что, собственно, в этом плохого? Как человеку предугадать, где лучше?
Глава девятая
Кемми и щенок бежали по каменистой тропинке к берегу, где уже начинался отлив. Острые скалы бомборы отчетливо вырисовывались в воде, и волны с грохотом разбивались о них. Мальчик старался сдерживать слезы, будто рядом с ним был отец, сурово говоривший: «Мальчики-аборигены не должны плакать».
Пройти посвящение означало научиться не плакать. Вот его отец был уже посвящен. Грампи говорил, что его внук будет посвящен, когда ему исполнится четырнадцать, а мама почему-то сердилась.
— Да не болтай ты об этом посвящении. И не забивай себе этим голову. Думай лучше о получении аттестата в школе.
Но чтобы получить школьный аттестат, надо много заниматься, а Кемми это не особенно нравилось. Вот посвящение, как о нем рассказывал Грампи, это нечто чудодейственное, после чего человек становился сильнее и лучше. Он так толком и не понял, в чем, собственно, состоял этот обряд, он знал только, что после него мальчик становился совсем другим. После посвящения, когда сумеешь вытерпеть любую боль, не заплакав и не проронив ни звука, будешь приобщен к мужчинам.
Отец отмахивался, когда он начинал допытываться, что же все-таки означало «пройти посвящение», и просил:
— Не заговаривай об этом, когда рядом мама. Потом все увидишь сам.
Мальчик знал, что этот обряд как-то связан со старыми шрамами на спине и груди у Грампи и у отца, они темными рубцами выделялись на их коже. Может быть, нечто подобное случилось и с тем мужчиной на берегу. Может быть, он тоже прошел посвящение? Но нет, он уже совсем взрослый. И потом, после обряда посвящения на коже не остается ни волдырей, ни красных рубцов.
Волны мерно плескались у песчаного берега, и от каждой набежавшей волны тревожнее становилось на сердце.
Нужно было непременно найти хоть какую-нибудь еду, чтобы прокормиться со щенком остаток дня. Кемми брел по берегу, высматривал следы черепах. Но здесь совсем их не было. Черепахи любят теплую воду и горячий песок, где могут вывестись маленькие черепашки, если, конечно, какой-нибудь голодный абориген не отыщет яйца и не съест их. А отыскать яйца было совсем не трудно, потому что на песке всегда оставались следы тяжелого панциря. Черепахи вырывали глубокую яму, прятали туда яйца и возвращались к морю. Но сейчас даже с первого взгляда было ясно, что здесь черепахи никогда не высаживались. Мальчик встречал на твердом песке лишь не смытые водой следы чаек.
О, если бы ему посчастливилось увидеть черепаху, возвращающуюся в море! Можно было бы взобраться на нее верхом, уцепиться за панцирь и проехать так до самой воды. Он видел, как мальчишки катались на черепахах. Черепахи тащили их до глубины, там они ныряли и возвращались на берег.
Кемми уходил все дальше по дюнам от того места, где остался мужчина, все дальше от почты, внимательно высматривая, нет ли где острой палки или проволоки для крючка, с помощью которого он смог бы вытащить из расщелины краба или поймать осьминога. Будь он посвящен, он, конечно, сумел бы сделать крючок и вытащить краба или осьминога из-под скалы. Эта мысль заставила мальчика заняться поисками более сосредоточенно.
Грампи показывал, как можно разбить на мелкие части твердый камень, сделать из осколков наконечник, привязать к палке тонкий шнурок, сплетенный из собственных волос, а потом заклеить смолой. Грампи даже мог обтесать кусочек зеленой стекляшки от разбитой пивной бутылки и сделать из него наконечник стрелы, и тоже приклеить к палке, разогрев на огне.
Но Кемми не умел всего этого делать.
«Слушай, па, — начал он неслышный разговор с отцом. — Почему ты никогда не говорил мне, что есть вещи, которые не записывают в школьный аттестат, но которые могут пригодиться ребенку, если он потеряется».
— Скажи мне, я действительно потерялся, как малыши из сказок, которые читала мне мама? — обратился он к щенку за неимением других собеседников. — Можно ли потеряться, если все-таки знаешь, где ты находишься?
Щенок залаял.
— Правильно, Наджи, — громко сказал Кемми, — не я потерялся, это потерялись мои мама и папа.
В горле у него защекотало, и он почувствовал, что если сейчас же чем-нибудь не займется, то может расплакаться, и тогда дух Грампи рассердится на него. Он свистнул щенку и помчался по краю дюны, проваливаясь по щиколотку в песок, похожий по цвету на мякоть созревшего плода пау-пау. Щенок не отставал ни на шаг. Так они пробежали до самого моря и остановились у края воды.
Он оглядел берег насколько хватило глаз. Нет, весь берег был пуст. Здесь было совсем не так, как на том берегу, где они останавливались раньше. Там прибой приносил множество всякой всячины, выброшенной с кораблей, и искусные руки превращали все это в нечто полезное. Кемми учился отыскивать эти предметы вместе с отцом и применять их с пользой для себя, приделывал к большим банкам проволочные ручки, и затем грел в них воду на огне, или сгибал крышки у банок поменьше так, чтобы из них можно было пить чай.
Когда они жили на своей ферме, у них был настоящий чайник и чайные чашки с ручками. Правда, они изредка разбивались, когда падали на пол. И тогда глаза у мамы наполнялись слезами.
Но даже если бы он и нашел сейчас подходящую жестянку, он вряд ли смог бы что-нибудь из нее сделать. Если родители задержатся и еще долго не приедут за ним, он все же научится делать все сам.
Кемми взглянул на буруны. По ним можно легко отгадать, где течение впадает в пролив между песчаными наносами и берегом. Отгадывать это научил его тоже отец, потому что, если ты не очень хорошо плаваешь, такое течение может захватить тебя и унести в пролив. Мальчик медленно вошел в воду, осторожно нащупывая ногой поток воды. Течение было несильным. Когда он оказался в воде по колено, он понял, что дальше идти не следует.
Он вернулся на берег, оглянулся и, убедившись, что вокруг ни души, снял рубашку, свитер и шорты и сложил все это аккуратно на сухом теплом песке, потом вместе со щенком вбежал в воду, окунулся и начал плескаться, громко крича. Вода здесь была холоднее, чем в тех местах, где они жили раньше. Немного поплескавшись, они со щенком выбрались на берег и принялись бегать по песку, чтобы согреться. Возвратившись обратно к своим вещам, он почувствовал, что уже обсох, а шерсть Наджи была еще мокрой.
Они медленно пересекли берег, снова забрались на верхушку дюн и остановились там. Морской ветер высушил волосы Кемми и шерсть собаки. По тени мальчик понял, что наступил полдень, и вдруг почувствовал страшный голод. И словно прочитав его мысли, Наджи стал беспокойно выть, он смотрел на хозяина с мольбой, он тоже был голоден, но есть им было нечего. Мальчик сел на горячий песок в тени раскидистого куста, щенок удобно устроился возле его ног, положил голову на его колени.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17