А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Поль утомленно взглянул на нее и медленно поднялся с кресла.
— Устали? — спросила она, увидев, как он зевнул.
Щенок тоже лениво выбрался из-под кровати.
— Я и представить себе не мог, что ночь может длиться так долго.
Они посмотрели на мальчика. При утреннем свете лицо его казалось не таким серым, к тому же он перестал метаться. Бренда измерила ему температуру.
— Без изменений, — сказала она. — Сейчас не стоит его беспокоить. Умою его после завтрака. А вы, если хотите, можете принять душ, ванная комната вот здесь. Ваша одежда просохла, висит возле двери в ванную.
Поль с грустью рассматривал старую колонку, потерявшие цвет железные трубы, ржавую полоску на дне ванны. Должно быть, это так называемый дровяной водонагреватель, думал он, но вот беда, — чтобы его разжечь, нужны щепки и бумага, а ничего этого под рукой нет. Он отвернул кран, и холодная вода стала сильно хлестать его тело. Он почувствовал, что это придает ему силы, вселяет энергию и бодрость. Он знал, что слишком долго наслаждается ванной, что вылил чересчур много пресной воды. Но разве стоит об этом думать, если бак во дворе переполнен, а дожди льют, не переставая.
Поль взял безопасную бритву с полки, вставил новое лезвие из наполовину использованной пачки. Раньше он всегда пользовался электрической бритвой, даже в машине. Намылив лицо, он осторожно прикоснулся к коже и был удивлен, насколько мягко и ровно бреет лезвие. Такой бритвой он пользовался только в джунглях, и теперь память снова возвратила его к тем дням. Как фантастически настойчиво даже в военных условиях заботились они о своей внешности, хотя через десять минут после бритья, попав в заросли, уже обливались потом, сбегавшим по гладко выбритой коже, были в кровь искусаны комарами, и шляпы цвета хаки с обвислыми полями болтались на них, словно на огородных пугалах.
Когда, наконец, Поль вышел из ванной в смятой, но теплой и сухой одежде, он почувствовал аппетитный запах жареного бекона, услышал, как свистит, закипая, чайник.
Он посмотрел на примитивный тостер на примусе и подумал об огромной разнице, которая была между этой кухней и оборудованными по последнему слову техники кухнями его матери и его жены. Но действительно ли в этих модерновых кухнях готовили лучше, чем здесь? Нет. Люди на любом этапе развития прекрасно управлялись с приготовлением пищи. Ни один вьетнамец, промелькнуло у него в голове, ни за какие блага не променял бы кухню своей матери на американскую.
Свобода и цивилизация заключались вовсе не в ультрасовременных кухнях, голливудских ванных комнатах и сверхскоростных автомобилях. И эта цивилизация для вьетнамцев оборачивалась совсем иной стороной. Для них она связывалась со сверхзвуковыми истребителями, орудиями разрушения их деревень, с угоном близких из древних привычных хижин в стратегические поселки, напоминавшие собой концентрационные лагеря. Но он мог бы поклясться, что ни один вьетнамец, будь то взрослый или ребенок, вроде Пак То, никогда по собственной воле не променял бы свою родину на все блага так называемой цивилизации Запада. Они считали австралийцев и янки искусно обученными разрушителями.
Поль намазал маслом поджаренные кусочки хлеба, налил в тарелку с кашей консервированных сливок, а в чай сгущенного молока. От яичницы с беконом шел дразнящий запах.
— Жаль, что нет свежего молока, — сказала Бренда и осеклась.
Поль прочитал в ее глазах сознание той же вины, под тяжестью которой жил он сам.
Бренда решила все же вымыть мальчика, пока Поль еще не ушел и мог ей помочь.
Не только личная трагедия да жизненный опыт выковали в Бренде такую холодную, беспристрастную медсестру. Она делала все, что было в ее силах, и для матери, и для отца. И всегда за внешним спокойствием и твердостью в душе ее скрывалось негодование против жестокости и несправедливости жизни. Теперь к этому чувству прибавилось сознание беспомощности, переносить которое было куда труднее, и вины перед беззащитным ребенком, хотя он и не был для нее так близок, как родители. По отношению к ребенку она считала себя просто сиделкой, хотя и желала не только честно выполнить свой долг, но и умиротворить и успокоить угрызения собственной совести.
Чувство вины перед другими поддерживало в ней жизнь, как не поддерживали ее ни страдания, ни потеря близких людей. Способны ли люди осознавать вину еще до того, когда бывает поздно что-то исправить, часто думала она.
— Итак, до вечера, до половины десятого, — вдруг сказала Бренда решительно и властно, глядя прямо в лицо Полю и протягивая ему сверток. — Здесь кое-что вам на обед. Поужинаем вместе, когда вы придете сюда.
Он быстрым шагом прошел до Головы Дьявола, спустился к своей машине, забрался в спальный мешок и тут же уснул.
Глава двадцать седьмая
На следующий день снова приехал доктор, осмотрел ребенка. Температура медленно снижалась. Антибиотики, тепло и уход давали эффект, но доктор ничего утешительного не обещал. Бренда внимательно всматривалась в его лицо, надеясь прочесть недосказанное. Наконец, доктор взглянул на нее и, улыбнувшись, сказал:
— Я должен предупредить вас, что вместе со мной сюда приехал констебль Риверс. Это достойный преемник небезызвестного вам старика Миллера, хотя и совсем другой по натуре человек. Он гордится своими знаниями научной криминалистики. Для Дулинбы он просто находка! Констебль решил, что в данном случае необходимо его личное вмешательство для «расследования обстоятельств». Сейчас он как раз проводит «дознание», допрашивает миссис Роган. Я думаю, миссис Роган сумеет постоять за себя, и настроение у него будет не блестящим, когда он приедет сюда. Будьте осторожны, постарайтесь следить за своими словами. Он довольно обидчив, этот констебль. Это законченный бюрократ, и в Дулинбу его назначили, видимо, лишь потому, что его физический и умственный багаж совершенно соответствует здешнему образу жизни.
Все видят, как он старается, но в успех его дел не верят. Пока он тщательно перепечатывает под копирку протоколы дознаний, а потом складывает их аккуратно в папки, которых уже много накопилось в его кабинете в полицейском участке.
Бренда и доктор уже допивали чай, когда явился констебль Риверс. Он остановился у порога, осуждающе глядя на всех.
— А, констебль! Входите и присаживайтесь, — пригласил его доктор. — Чай освежит вас и придаст силы!
— Благодарю вас, доктор, — сухо ответил констебль.
Доктор представил ему Бренду.
Констебль холодно выслушал и с напыщенным видом спросил:
— Где больной?
Бренда проводила полицейского в спальню. Констебль взглянул на ребенка с выражением сарказма на лице.
— Ясно, значит, он полукровка, я так и думал. — Он произнес это так, словно зачитывал приговор. — А где тот человек?
— Там, где остановился, — за Головой Дьявола.
Констебль поправил свой огромный плащ, застегнулся на все пуговицы и направился к выходу, шаркая по линолеуму большими резиновыми сапогами. Слышно было, как он прохлюпал в них по дорожке к боковой калитке сада.
Доктор видел, как констебль, с трудом переставляя ноги, плелся по берегу, время от времени освещаемый проглядывавшим сквозь тучи солнцем.
— Будет удивительно, если он его сразу же не арестует, — сказал, ни к кому не обращаясь, доктор.
Бренда пожала плечами.
— Если он попытается это сделать, получит сполна все, что ему полагается.
Поль шел с угрюмым видом, пытаясь понять причину мрачного настроения констебля. Взгляд его то и дело останавливался на бурунах, сверкавших под утренним солнцем мириадами брызг.
— Поскорее, нечего попусту терять время, — грубо прикрикнул констебль, пропуская Поля впереди себя в кухню.
Он грузно уселся за стол и раскрыл портфель. Медленно и внимательно, как делал все, констебль оглядел каждого из сидевших перед ним. Наконец откашлялся и надел очки в темной оправе. Потом, еще раз взглянув на всех троих, сказал:
— Теперь разберем имеющиеся в нашем распоряжении факты.
Это была его стандартная фраза. Он повторял ее во всех случаях жизни, приводя жителей Дулинбы в ярость.
Перечисление имеющихся фактов в данном случае было, по мнению констебля, более чем необходимо, поскольку речь шла не о преступлении, а лишь о нарушении долга. Двое аборигенов, погибших во время автомобильной катастрофы, в сущности, не могли считаться преступниками, хотя по донесениям полиции штата Квинсленд погибший абориген был не так уж далек от этого. Абориген считался смутьяном, зачинщиком всевозможных беспорядков, требовал возвращения каких-то родовых земель, настаивал на повышении заработной платы, а в результате просто сбежал с места своей работы, не испросив на то разрешения у своих хозяев.
— Итак, — торжественно произнес констебль, — мне предстоит заняться мальчишкой по имени Кемми Бардон. Родители его удрали, не вняв законным требованиям передать ребенка в руки полиции для определения в специальное учреждение, созданное для таких, как вышеназванный малолетний абориген. — Констебль повернулся к доктору: — Вы немедленно сообщите мне, как только он выздоровеет, чтобы я смог предпринять соответствующие меры для выполнения закона о попечительстве.
— Конечно, если он только поправится, — угрюмо сказал доктор. Констебль подозрительно смерил доктора взглядом.
— Есть основания сомневаться в этом?
— Мои сомнения более чем основательны.
Констебль вытащил из кармана ручку и, сурово взглянув на доктора, спросил:
— Доктор, готовы ли вы сделать заявление, проливающее свет на то, кто ответствен за состояние больного?
Доктор пожал плечами. Поль неожиданно стукнул кулаком по столу:
— Мы все за это в ответе, все мы! — вскричал он.
— Я должен вас предупредить, — торжественно произнес полицейский, — что любое ваше замечание может быть принято в качестве улики против вас.
— А мне в высшей степени наплевать. Я хочу лишь сказать, что мы все ответственны за это, и прежде всего я. Я не пытался ничего узнать об этом ребенке. Я командовал им, как только мог, он прислуживал мне, разводил костер в дождливую погоду, когда у меня самого не хватало на это умения, он показывал мне, где водится рыба. Я использовал его так, как все мы используем более слабых и беззащитных. А когда он заболел и уже не мог ничего для меня делать, я прогнал его, не поинтересовавшись о его состоянии, не узнав, есть ли у него место, куда пойти.
Констебль помолчал, затем обратился к Бренде:
— Хотелось бы узнать, что может сказать мисс почтмейстерша о своей роли в этом деле.
— Могу без труда объяснить вам это, — резко ответила Бренда. — Я оставила мальчика в своем доме, когда этот человек принес его на руках из леса. Если же вам хочется услышать, стыжусь ли я своих поступков, как стыдится этот человек, — да, именно это чувство грызет меня. Больше мне нечего добавить, за исключением, пожалуй, одного: нет или есть у мальчика шансы на выздоровление, он будет до конца в моем доме. Я буду ухаживать за ним так, как если бы это был мой собственный сын. А раз уж этот человек, — она указала на Поля, — помогает мне, ответственность за судьбу ребенка лежит на нас двоих.
— А когда он совсем поправится, — добавил Поль, — я позабочусь, чтобы он не попал ни в один из этих ваших приютов.
Полицейский кончиком ручки постучал по своим зубам.
— Ну, уж это будет решать закон.
Констебль сплел пальцы рук, положил их на стопку донесений и сказал твердо и решительно, тоном судьи:
— Леди и джентльмены, то, что вы думаете о своей ответственности, это ваше личное дело. Я же снимаю с себя всякую ответственность. И, кроме того, я должен спросить вас, миссис… э… мисс Локвуд, как, по вашему мнению, отнесутся руководители почтового ведомства, узнав, что у вас по ночам в доме находится посторонний мужчина?
Бренда резко вскинула голову.
— Не имею ни малейшего представления, но меня это ничуть не волнует.
— Я протестую против подобных вопросов, констебль, — вдруг вспыхнул доктор.
— Ладно, перейдем к другим. — Констебль наклонил стул. — Поскольку мне поручено это дело, молодой человек, я хотел бы узнать ваше имя и другие сведения для установления вашей личности.
Поль назвал себя.
— Адрес!
— Стоянка на берегу моря возле Головы Дьявола.
— Нет, этот номер у вас не пройдет, молодой человек. Я спрашиваю ваш домашний адрес.
— У меня нет домашнего адреса.
— Тогда где же вы находились до приезда сюда?
— В военном госпитале номер сто тринадцать.
— А до госпиталя?
— Во Вьетнаме.
— Ах, вот оно что… — Констебль даже поперхнулся. — Но где живут ваши ближайшие родственники?
— У меня нет ближайших родственников.
Констебль сурово взглянул на Поля.
— Вот что, молодой человек, я вынужден предупредить вас, с законом шутки плохи. Где проживает ваша семья?
— У меня нет семьи.
— Тогда назовите мне адрес ваших родителей.
Поль неохотно назвал адрес отца. Констебль записал его в блокнот, торжествуя.
— Скажите, констебль, — ехидно спросил Поль, — вы все это делаете, чтобы снять с себя ответственность?
Констебль на минуту растерялся.
— Я уже сказал, что не считаю ответственным за все происходящее ни закон, ни себя лично.
— Тогда разрешите мне заявить, что, выслушав ваши скучные и многословные донесения, я считаю вас виновным более, чем всех нас. Вы обнаружили разбитый грузовик с двумя умирающими аборигенами и знали, что вместе с ними был третий человек — их ребенок, который к тому времени куда-то исчез. И что вы предприняли?
Констебль недоуменно взглянул на Поля. Он был явно смущен.
— Я полагал, что этого ребенка ссадили где-нибудь по пути в одной из резерваций. А поскольку эти черномазые с фанатизмом держатся друг за друга, у меня не было возможности получить от них сведения о мальчишке. Естественно, я посчитал следствие законченным.
Поль резко отставил стул, поднялся и подошел к окну. Казалось, все его внимание сосредоточилось на неспокойном, сверкающем под яркими солнечными лучами море.
— О боже всемогущий! — воскликнул вдруг он. — До чего же все мы напыщенные лицемеры, ханжи и краснобаи, только и умеющие разглагольствовать о законе и об ответственности! Ведь и я тоже целыми днями валялся в машине, размышляя о несправедливостях и жестокостях во Вьетнаме, а сам поступал не лучше.
— Если вы собираетесь заниматься здесь красной пропагандой, то я отказываюсь ее слушать.
Констебль закрыл блокнот, положил его в карман, аккуратно застегнул лацкан и, обведя всех взглядом, сказал:
— Я подожду вас на пристани, доктор.
Они услышали, как он громко затопал сапогами по лестнице По знаку доктора Бренда поставила на плиту кофейник. Доктор молча ушел в спальню к мальчику, а когда кофе вскипел и Бренда позвала его, он вышел, подошел к Полю и положил руку ему на плечо. Поль резко обернулся.
— Простите, — сказал он, садясь за стол и накладывая сахар в кофе, — все получилось чертовски глупо.
— Все в порядке, — ответил доктор, хлопнув Поля по плечу. — Просто констебль Риверс подонок. А вы задели его за живое.
— И все же мне, очевидно, не следовало себя так вести. Но я не сдержался, во мне все кипело.
— Вам слишком долго приходилось сдерживаться. Такое прегрешение вам простительно.
Поль выпил кофе и закурил.
— Как мальчик?
— Без видимых изменений. Вам не удалось попоить его, Бренда?
— Нет. Сколько ни пыталась влить в него хоть ложечку молока или сока, он начинал задыхаться.
Доктор вздохнул и поднялся.
— Что ж, пожалуй, сделано все возможное. Истощение и непогода отняли у него слишком много физических сил. так необходимых для борьбы за жизнь. Позвоните мне вечером, если наступят какие-то изменения.
Бренда пошла его провожать, осторожно ступая по размытой дождем тропинке.
— Почему он не хочет еще что-нибудь предпринять? — спросил Поль, раздражаясь, когда доктор уже скрылся на дороге к пристани.
— Он делает все, что можно, — возразила Бренда. — Я в этом уверена.
— Вконец устаревший и безалаберный человек, — не удержался Поль.
— Согласна, он, может быть, и не самый лучший врач, но он всегда был честным и искренне заинтересованным в пациенте. Он не стремился к экспериментам ради экспериментов.
Поль горько улыбнулся.
— Эксперименты! Я вижу, вам тоже пришлось в жизни пройти через множество экспериментов. И все же мне кажется, он мог бы сделать для мальчика больше.
— К сожалению, врачи не способны совершать чудеса.
Бренда взглянула на его лицо, но во взгляде ее не было отвращения, которое Поль ожидал увидеть.
— Если вы хотите знать мое мнение, — тихо сказала она, — то нам обоим необходимо чудо, которое снова сделало бы нас пригодными к жизни среди людей.
Он шел к своей машине, а в ушах все еще звучали ее слова.
Глава двадцать восьмая
Закутавшись в теплый старый халат, принадлежавший отцу Бренды, Поль сидел на стуле возле кровати мальчика, не спуская глаз с его лица, которое в полумраке казалось совсем серым. Он тревожно прислушивался к его дыханию, а мысли были далеко-далеко. Всплывали и снова исчезали в памяти картины прошлого и настоящего.
Из-под кровати сверкнули глаза щенка, и Поль почувствовал удовлетворение от того, что он здесь. Ему было куда легче сидеть ночью у постели больного, чем спать, приняв сильную дозу снотворного, или лежать в машине без сна с натянутыми до предела нервами. Теперь он хоть как-то был связан с миром, с людьми. Он был кому-то нужен.
И все же, даже сидя у постели Кемми, он никак не мог отделаться от мысли, будто это не Кемми, а тот мальчик-вьетнамец, Пак То. Нет, он никогда не видел Пак То слабым и беспомощным, такой была его сестра, маленькая девочка, имени которой он так и не узнал. Несомненно, Полю были ближе этот мальчик-абориген, и вьетнамец Пак То, и его сестренка, чем все другие люди, которых он встречал в жизни. Борьба за существование и воля к жизни заставили Кемми искать пути спасения от голода, и он стал прислуживать Полю и Бренде. А они? Только после того, как малявка оказался на пороге смерти из-за легкомыслия и эгоизма двух взрослых людей, он стал человеком в глазах Поля.
Какие строки были в песне того американского парня, который, бренча на гитаре, распевал, призывая к миру на земле? Кажется, это звучало так: «Сколько дорог должен пройти человек, прежде чем он сможет увидеть, что происходит вокруг».
Нет, слова были какие-то другие. Он в точности никогда не помнил слов, хотя музыка этой песни звучала в его памяти и смысл ее будоражил какие-то скрытые чувства, более сильные, чем желание выпить и овладеть женщиной, чем опьяняющее удовлетворение от того, что убил еще одного лесного брата, иначе он бы мог убить тебя.
Бренда лежала не в силах уснуть, слушала, как глухо бьется о берег прибой. Часы показывали полночь. Уже слишком поздно, нужно уснуть, ведь завтра у нее трудный день.
Странно было лежать без сна в доме, где снова каждый звук приобрел особое значение, но еще более странно ощущать себя нужной кому-то.
Сегодня ее как-то по-особому волновал сон ребенка. И вовсе не потому, что она не доверяла Полю. Напротив, Поль оказался способной сиделкой. Он выучился этому за то долгое время, пока сам находился в госпитале. Она уже успела в этом убедиться, наблюдая, с какой чуткостью и умением обращался он с мальчиком. Совсем как ее отец. Она уже понимала, что можно положиться на него. Наверное, нужно было перенести много мук и страданий, чтобы так нежно ухаживать за чужим ребенком, к которому он, видимо, питал добрые чувства.
Мальчик застонал и начал кашлять. Поль осторожно приподнял его, стараясь сделать это точно так, как делала Бренда. Сердце его сжалось, когда он почувствовал, что мальчик словно пушинка в его руках.
Услышав кашель, Бренда вышла из своей комнаты. При свете ночника она увидела, как Поль склонился над кроватью мальчика.
Она наклонилась и осторожно просунула руку под худенькое тельце, Поль отошел к изголовью кровати и остановился, глядя на Бренду. Он никогда не признал бы в ней ту холодную, замкнутую женщину, которую видел днем в строгом темно-синем форменном платье, с туго затянутыми на затылке волосами. Свет падал на ее яркий халат, на волосы, рассыпавшиеся по плечам густой живописной копной, еще более оттеняя упрямую линию подбородка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17