А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Эту столетнюю промозглость способна уничтожить только доменная печь!
Голос Элис повысился на один тон:
– По-моему, тут жарко. Просто вы, нынешняя молодежь, ходите почти раздетыми. Никакого шерстяного белья, юбка выше колен и сапоги до колен. Более безобразной моды я не видела. – Она критически оглядела племянницу. – Вот обкорнала волосы и ходишь теперь, как Рыжий Меггс.
Лиз сгорбила плечи.
– И все-таки это очень холодная комната.
– Это очень уютная комната, и я ее люблю, – выдвинул свой обычный аргумент Мартин.
Лиз ухмыльнулась в его сторону.
– Дело вкуса. Но ты не можешь отрицать, что она всегда выглядит так, словно ее приготовили для банкета в честь лорда-мэра.
– Когда была жива твоя прабабушка, здесь один раз был дан банкет в честь лорда-мэра, – сухо сказала Элис.
Лиз засмеялась.
– Готова спорить, это был просто местный мэр, повышенный в чине легендой. Но даже если так, в комнате от этого не теплее. Не понимаю, почему мы не можем установить нормальное отопление, как Мандели.
– Спроси своего отца. Это его дом. Будь этот дом моим, я бы его весь обновила.
– Он такой же твой, как и мой, – заметил Мартин со своей обычной раздражающей педантичностью.
– Мама завещала его тебе!
– Верно. Но с условием, что ты будешь жить здесь до тех пор, пока пожелаешь.
– Какой от этого толк, если у меня нет права ничего переделать по-своему.
– Милая Элис, ты можешь менять все, что хочешь, на своей половине – свою спальню, гостиную, кухню и прочее. Вы, женщины, удивительные создания! Неужели тебе мало самой современной кухни на всей улице и такой голливудской ванной, что мне становится неловко всякий раз, когда я туда вхожу? Но я не позволю превращать фасад в жуткий винегрет из старого и нового, как сделал Холлоуэй. Не могу понять, зачем это ему понадобилось!
– Но ведь ты тоже не отказался бы разделить «Лавры», если бы у мужа Элизабет не было денег купить собственный дом?
– Если моя дочь сделает такую глупость и выйдет замуж, я все-таки надеюсь, что у нее хватит здравого смысла выбрать человека, который сможет ее содержать. – Он поглядел на Лиз, ожидая что она его поддержит.
Лиз задумчиво наклонила голову набок.
– Если мой муж будет занят чем-то более важным, чем наживание денег, я готова сама его содержать.
– Но только не на мои деньги! – заявил Мартин.
– На свои. Я получу диплом.
– Уж эти нынешние девицы и их дипломы! Иногда мне начинает казаться, что вы вовсе лишены женственности, – Элис с сердцем передвинула тостер. – Но как бы то ни было, ты должна остерегаться охотников за приданым – когда мы с твоим отцом умрем, ты будешь богатой женщиной.
– Если задолго до этого нас всех не распылят на атомы.
– Ах, к чему такая мрачность!
– Не будем отклоняться от темы, – твердо сказал Мартин. – Я не позволю перестраивать мою столовую, потому что она мне нравится такой, какая она есть. Мой кабинет и спальню я также трогать не дам. Я разрешил вам делать с домом в Лиллипилли все, что вы хотели, так удовлетворитесь этим.
Элис продолжала старый спор, хотя и знала, что это бесполезно.
– Не понимаю, почему нельзя сделать большие окна в обеих комнатах по фасаду?
– Почему? Потому что из них не открывается никакого красивого вида, а та гадость, в которую превратили холлоуэевский дом, право же, не станет приятней для глаза, если мы получим возможность рассматривать ее во всех подробностях.
– Мы впустим в комнаты солнце!
– Ты уже истратила несколько сотен фунтов на жалюзи, чтобы не впускать его туда. Ну, чего ты еще хочешь? Солнца никогда не бывает только в моей комнате.
– Почему бы нам не продать «Лавры», если ты недоволен? Дом и сад слишком велики для меня теперь, когда стало так трудно находить прислугу, не говоря уж об этих ужасных жилых массивах, которые строятся вокруг нас.
– Я вполне доволен. Я ведь сказал только, что в моей комнате солнца не бывает. Но впустить больше солнца в комнаты хотела ты, а не я. Мне нравится жить в большом доме с большим садом. И мне все равно, какие жилые массивы строятся вокруг нас, пока их не начали строить в Уголке. А что касается прислуги, то всегда можно кого-нибудь найти, если платить достаточно. Вся беда в том, что ты и теперь хочешь платить слугам столько же, сколько мама платила им до войны.
Элис уклонилась от этой неприятной темы и сказала умоляюще, как говорила уже не раз:
– По крайней мере разреши покрасить балконную решетку.
– Пока я жив, этого не будет! Уж если говорить о нелепых причудах нынешней моды, мне особенно противно видеть, как старинные чугунные решетки марают белой краской. Возможно, викторианцы строили дома не слишком красивые с архитектурной точки зрения, но, во всяком случае, они были последовательны.
Лиз перевела спор на другое:
– А ты способен понять ту просто монументальную глупость, которая заставляла их строить дома фасадом на юг, а не на север, точно они по-прежнему находились в Англии? Они жили в прошлом во всех отношениях!
– De gustibus non est disputandum, – сказал Мартин.
– Ах, уж эта твоя латынь! – Элис сияла крышку с блюда, и по столовой разлилось благоухание жареной печенки и грудинки.
– Ньям-ньям! – воскликнула Лиз. – Обожаю печенку, как ее готовит тетя Элис! А ты, папа?
– Мне нравится все, что готовит твоя тетя Элис, – ответил Мартин, улыбаясь им обоим.
Элис, далеко не умиротворенная, положила печенку с грудинкой на их тарелки и, облизнувшись, решительно опустила крышку, а сама с добродетельным видом сбрасывающего вес человека, который устоял перед соблазном, принялась за неаппетитный диетический сухарик.
«Как лгут рекламы! – думала она. – Утверждают, будто эти сухарики вполне заменяют завтрак и по питательности и по сытности, а ведь к десяти часам я так проголодаюсь, что поджарю себе еще хлеба и доем все, что останется!»
Но, во всяком случае, Мартин и Лиз видели, как строго она соблюдает диету.
Она налила чай Мартину, кофе со сливками Лиз, черного кофе себе и сунула руки в карманы, чтобы не снять крышку с блюда. Под ее пальцами зашуршал конверт. Она достала его и бросила по столу Лиз, сказав сердито:
– Чуть было не забыла! Старый Мак просил передать тебе.
Лиз вскрыла конверт, просмотрела письмо и спрятала его назад в конверт. Элис, не сдержав раздражения, спросила насмешливо:
– Какой еще нелепый план спасения мира пришел в голову Младшему Маку?
– Все тот же!
Элис чувствовала, что отталкивает двух людей, кроме которых у нее в мире никого не было. Иногда она сама изумлялась, почему делает это, и все же не могла противиться силе, вдруг беспричинно овладевавшей ею.
– Вечно суете нос в чужие дела. Право, не знаю, куда идет нынешняя молодежь!
Лиз ответила по-прежнему спокойно:
– На твоем месте я не стала бы тревожиться. Платон задавал тот же вопрос, однако мы все еще существуем.
– А твои ужасные манеры! Не понимаю, зачем только твой отец потратил столько денег на твое образование. Эти ее университетские друзья ее погубят! – воззвала она к Мартину. – Вечно устраивают какие-то демонстрации. Ты должен запретить ей!
Мартин только пожал плечами.
Лиз закусила губу. Как глупо! Теперь, когда она стала взрослой и имеет право говорить все, что ей хочется, она не может воспользоваться этим правом. Тетя Элис так беззащитна! И отец тоже – хотя и по-другому. Иногда, слушая, как они препираются из-за пустяков, она чувствовала себя намного старше их обоих.
Радиоприемник пропищал проверку времени. Вопль фанфары возвестил утреннюю передачу последних известий.
Эй-би-си передало обычную краткую сводку новостей: вторжения, войны, уличные беспорядки, забастовки и сенсационные семейные трагедии, угнетающе схожие с новостями, которые передавались накануне, на прошлой неделе, в прошлом месяце и в прошлом году. Только географические названия были другими.
Мартин с сосредоточенным видом наклонился над своей тарелкой. Лиз жевала и глядела на приемник так, словно, напрягая внимание, она могла узнать больше, чем сообщал голос диктора.
Для Элис последние известия перестали быть простым потоком звуков, только когда диктор, перейдя к местным известиям, сообщил о назначении нового судьи в верховный суд. Ее рука с чашкой замерла на полпути ко рту. Вилка Лиз застыла в воздухе. Лишь Мартин продолжал намазывать масло на ломтик поджаренного хлеба, точно это сообщение никак его не касалось. Он отодвинул тарелку с недоеденной грудинкой, допил чай и протянул чашку Лиз, чтобы она передала ее Элис.
– Налей мне еще, пожалуйста.
Элис наливала чай с таким видом, словно обваривала кипятком врага и возмущенно говорила:
– Это просто неслыханно! Что такое сделал Маккормик для того, чтобы его назначать судьей!
Мартин ответил с предостерегающей невозмутимостью:
– Если Маккормика назначили судьей, значит он был наиболее подходящим кандидатом на этот пост.
– Не верю!
– В таком случае кончим обсуждать этот вопрос.
Лиз поспешила вмешаться:
– Что было сказано в законе тысяча шестьсот восемьдесят восьмого года о пребывании судьи на его посту?
Мартин улыбнулся ей.
– Quantum se bene gesserit – он сохранит свой пост до тех пор, пока будет вести себя должным образом.
– Какая страшная ответственность!
– Да, быть судьей – большая ответственность, – сказал он обычным серьезным тоном.
Однако Элис, которая давно научилась читать по его невыразительному лицу и знала все оттенки чувства в его голосе, уловила разочарование и вновь загорелась возмущением, полная жалости к нему. Он слишком хорош – в этом вся беда, слишком благороден, слишком далек от всей этой политической кухни.
– Говорят, он получил огромные деньги за это дело о клевете, – сказала она с горячностью.
– Он очень хороший адвокат, – ответил Мартин с преувеличенной невозмутимостью.
– Хороший адвокат! Да все же говорят, что он позер!
– Кто это говорит? – спросил Мартин, сурово поглядев на нее.
Последние известия иссякали в прогнозе погоды. Лиз встала, выключила приемник и поглядела на тетку из-за спины Мартина, предостерегающе хмуря брови. Нет, иногда она ведет себя, точно трехлетний ребенок! Да она и похожа на увеличенную копию трехлетней девочки благодаря этим розовым щекам, льняным волосам и круглым голубым глазам, которые придают ей наивно-удивленный вид. Ну почему она не может промолчать? И вот мусолит эту тему, как младенец соску!
Элис беспощадно продолжала:
– Все знают, что ты гораздо более сведущ в юриспруденции, чем он. Ведь ты же сдал экзамены гораздо лучше его!
– Это было давно, и для того, чтобы быть судьей, одних хорошо сданных экзаменов мало.
– Ах, пожалуйста, Мартин! Эта твоя объективность просто невыносима!
– Объективность – это главное качество, которым должен обладать судья. По-видимому, Маккормик обладает ею в полной мере, как и всем остальным, что необходимо для этого поста.
Элис схватила ломтик поджаренного хлеба и густо намазала его маслом.
– Ты имеешь в виду связи?
Мартин ответил холодно:
– При назначении судьи связи не могут играть никакой роли.
– А я в этом не уверена. Миссис Горстон недавно говорила за бриджем, что в наши дни никакая карьера невозможна без связей.
Мартин сердито поднял глаза от чашки.
– Будь так добра, не повторяй мне того, что твои безмозглые приятельницы болтают за карточным столом. Я не желаю слушать их идиотские бредни. Если бы они поменьше отвлекались за бриджем…
Элис только пожала плечами. Сплетни, которые она слышала за бриджем, могли бы научить его многому. Белфорд – прекрасный юрист, говорили жены его коллег. Жаль только, что у него так мало друзей. Но он сам виноват. Совсем перестал появляться в обществе после того скандала, когда его жена убежала с американским майором. Если бы только оп легче сходился с людьми! Если бы только…
Тут она увидела его отставленную тарелку и воскликнула с тревогой:
– Ты не доел грудинку, Мартин! Тебе не понравилось?
– Нет, очень вкусно. Просто я… мне не хочется.
– Сделать тебе что-нибудь еще? Сварить яйцо? Всего одна минута.
– Нет, не надо. Я и так уж ем по утрам больше, чем следовало бы.
– Тогда возьми еще поджаренного хлеба. Я как раз положила в тостер еще ломтик, на случай, если тебе захочется.
Лиз, вся сжавшись, смотрела в свою чашку и думала:
«Перестань! Прекрати! Оставь его в покое!»
Элис выскочила и положила дымящийся ломтик на его тарелку.
– Вот! – воскликнула она, погладив его по плечу. – Чуть пережарен, как ты любишь!
– Отлично, – он с вымученной улыбкой начал намазывать ломтик маслом, а Элис придвигала поближе к нему мармелад, мед и арахисовое масло.
«Бедняжка! – подумала Лиз. – Ей кажется, что нет боли, которую нельзя было бы исцелить с помощью еды».
Элис могла бы объяснить ей – будь она способна объяснить что-то столь отвлеченное, – что это вовсе не так. Старательно навязываемая им еда была только выражением той любви, которую она прятала в себе, не осмеливаясь показывать ее открыто, так как оба они производили впечатление людей, не нуждающихся в любви.
Мартин, уткнувшись в газету, с трудом съел половину ломтика, потом с притворной тревогой поглядел на часы и вскочил.
– Неужели так поздно! Сегодня мне надо быть в конторе пораньше: если я не успею на поезд восемь пятнадцать, то заставлю ждать клиента.
Лиз тоже вскочила.
– Я сейчас! Только сбегаю за жакетом.
Элис пошла за братом в холл, помогла ему надеть пальто и, смахивая с лацканов невидимые пылинки, вдруг сказала умоляюще:
– Тебе нужно новое пальто, Мартин. После твоего гриппа тебе следует очень беречься. Последний раз, когда я была в городе, у Рипса был очень хороший выбор. Прекрасный английский твид. Хочешь, я возьму несколько образчиков, когда буду там в следующий раз? Тогда они успеют сшить его до зимы.
Глядя, как она, наклонившись, проводит щеткой по полам его пальто. Мартин хмурился со смешанным чувством нежности и раздражения. Когда Элис выпрямилась, она не могла понять, улыбается ли он ей или ее обманывают вздернутые уголки его губ.
– Так ты окончательно решил не идти на вечер Розмари? – спросила она в десятый раз.
– Окончательно. Разве не довольно и того, что подарок для нее обошелся мне в десять гиней?
– В девять фунтов девятнадцать шиллингов шесть пенсов, – с упреком в голосе поправила Элис.
Лиз с папкой под мышкой скатилась вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки и застегивая короткий кожаный жакет, покорно позволила Элис поцеловать себя в щеку и выбежала вслед за отцом.
– Будь ангелом, тетечка, зайди скажи Лайше, что я буду ждать ее в «Мэннинге» ровно в час! – крикнула она на ходу.
– Хорошо. Только не опаздывай сегодня. Я обещала Гвен прийти пораньше и помочь с ужином.
Лиз наморщила нос.
– Меня не жди. Мы с Лайшей где-нибудь перекусим.
Элис шла за ними по веранде и по садовой дорожке, мешая советы со словами ободрения. Мартин слегка наклонился, когда она встала на цыпочки, чтобы поцеловать его, и уцепилась за его плечо, точно они расставались надолго. Он подчинился, понимая, что это не просто утреннее прощанье, но и выражение сочувствия, которое она больше никогда не осмелится выразить словами.
Потом он незаметно освободился от ее рук, двинувшись вперед. У калитки он остановился и оглянулся – но не на Элис, которая стояла возле камелии, посаженной их дедом восемьдесят лет назад, а на дом позади. В лучах утреннего солнца «Лавры» – массивные кирпичные стены, чугунное кружево балконной решетки и парапета, лабиринт печных труб и чердачных окон на крутой шиферной крыше – казались чем-то вечным и непреходящим. Какие бы разочарования ни принесла ему жизнь, ничто не могло отнять у него надежного уюта и безмятежности дома его матери, который был для него не только родным домом, но и убежищем.
В меняющемся мире Уголок оставался тихим оазисом, и там почтенные буржуазные семьи высоко держали знамя добродетелей своего класса. И в душе Мартина, не умирая, жила горечь сознания, что единственный скандал, разразившийся тут, был связан с ним самим. Жанетт ненавидела респектабельность и чопорность «Лавров». А ему они нравились. И он будет сохранять свой дом неизменным, пока у него хватит сил. В сумасшедшем водовороте современности человеку нужен оплот, а нет оплота надежнее дома, в который ты глубоко врос корнями.
Он был бы рад научить свою дочь чувствовать так же. Но современная молодежь презирала и отвергала всякие корни, как и еще многое из того, что его поколение считало священным.
С усилием, которое причинило ему почти физическую боль, он отвернулся от дома и поспешил за Лиз.
По газону, держа хвост торчком, с вызывающим мяуканьем проследовала Ли-Ли и вспрыгнула на плечо Элис, которая все еще стояла у калитки и глядела вслед Мартину и Лиз с такой томительной грустью, словно, исчезнув из виду, они лишались ее защиты. Если бы Элис когда-нибудь облекла эту мысль в слова, она первая презрительно улыбнулась бы подобной глупости: и Лиз и Мартин принадлежали к числу людей, не нуждающихся в защите, да и будь они другими, какую защиту могла бы предложить им она? Оба они были замкнутыми в себе и, на ее взгляд, холодными натурами. Иногда ей казалось, что она могла бы дать им теплоту, которой они были лишены.
В ту минуту, когда они скрылись за поворотом, в Уголок въехал незнакомый автомобиль кремового цвета, нагруженный багажом, и Элис задержалась у калитки, чтобы посмотреть, где он остановится. Гости редко приезжали сюда в этот час, и утреннюю тишину нарушали только фургоны молочника и булочника. Она надела очки и увидела, что машина медленно проезжает по кругу, а шофер смотрит на номера домов. Машина остановилась. Внезапно перед Элис возникло бородатое лицо. Мужчина за рулем наклонил голову, словно с ним поздоровались, улыбнулся неторопливой улыбкой и приподнял шляпу с узкими полями. Несомненно, иностранец.
– Извините, сударыня, мою смелость, но не смогли бы вы сказать мне, не дом ли это мистера Холлоуэя?
– Нет, нет, – ответила Элис, с сожалением вспоминая, что на ней комбинезон. – Вам нужен дом напротив. Номер седьмой. За домом доктора Мелдрема.
– Спасибо. Большое спасибо, – и, снова улыбнувшись своей медлительной улыбкой, он добавил: – Какая красивая кошка!
– Да, не правда ли?
– Очаровательная картина, – но он смотрел не на Ли-Ли.
Элис смущенно засмеялась.
– Дом напротив, вы сказали? – Он оглядел «Лавры». – Простите меня, если я позволю себе сказать: очень жаль.
Элис вздернула подбородок, и он поспешно добавил:
– Видите ли, он очень похож на мой собственный навеки потерянный дом, а это так много значит для изгнанника.
Он снова улыбнулся ей той же интимной улыбкой, снова приподнял шляпу, и автомобиль медленно отъехал.
Элис не сразу отошла от калитки. Уже давно ни один мужчина не смотрел на нее таким взглядом.
Глава вторая
Длинные ноги Лиз в высоких сапожках мелькали над ступеньками вокзальной лестницы. Мартин, тяжело дыша, следовал за дочерью. Плечом к плечу они вскочили в поезд и опустились на свободное сиденье. Он совсем запыхался. Не следовало так бежать. Вот теперь закололо в боку.
Лиз развернула газету, и они продолжили чтение, которое вынуждены были прервать за завтраком.
Мартин пробегал глазами редакционную статью, не улавливая смысла. Разочарование стояло у него в горле, как застрявшая кость. На этот раз он был так уверен! Он так много и упорно работал, чтобы добиться этого назначения. Девлин говорил ему, что в Юридическом клубе его кандидатуру считают наиболее вероятной.
Он взвесил свои сильные и слабые стороны с такой же объективностью, с какой оценил бы показания свидетеля. Если взять все плюсы и минусы, он, во всяком случае, равен Маккормику. Как юрист он не хуже. «Нет, – сказал он себе с непривычной самоуверенностью, – гораздо лучше!» Да, бесспорно, Маккормик превосходит его как адвокат. Он в свое время тоже был принят в коллегию, но эта работа не пришлась ему по душе. Кроме того, к чему судье качества модного адвоката? Если бы он даже обладал актерскими способностями Маккормика, он считал бы себя не вправе пользоваться ими, чтобы воздействовать на присяжных, – ведь когда Маккормик выступает в суде, порой начинает казаться, будто ты смотришь кинофильм, а не присутствуешь при вершении правосудия.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29