А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Коковин Евгений Степанович

Детство в Соломбале - 2. Морская школа


 

На этой странице выложена электронная книга Детство в Соломбале - 2. Морская школа автора, которого зовут Коковин Евгений Степанович. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Детство в Соломбале - 2. Морская школа или читать онлайн книгу Коковин Евгений Степанович - Детство в Соломбале - 2. Морская школа без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Детство в Соломбале - 2. Морская школа равен 75.49 KB

Коковин Евгений Степанович - Детство в Соломбале - 2. Морская школа => скачать бесплатно электронную книгу



Детство в Соломбале – 2
OCR и редакция: Андрей из Архангельска
Евгений Степанович Коковин
Морская школа
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ГЕРОЙ ТРУДА
На первой весенней рыбалке дед Максимыч просту­дился и захворал. Болезнь свалила старика в постель, и это, конечно, было для него большим горем. Обидно лежать на кровати и прогреваться малиновым чаем, когда вода в речках спала и проходит самое лучшее время рыбацкого промысла.
Течение на Северной Двине и на Кузнечихе стало совсем кротким. Начались беломорские приливы и от­ливы: каждые четверть суток вода меняет свое движе­ние – то вверх идет по реке, то вниз.
Черемуха отцвела и завязала узелки для ягод. На дальних речонках кувшинки уже распластали на вод­ной глади, словно на столе, широкие листья – зеленые блюдца. А пройдет неделя, другая – и водяные лилии раскроют свои чистые и нежные фарфоровые лепестки. Движимые беспокойным течением, будут покачивать крепкими головками ярко-желтые балаболки.
На берегах у самой воды поднялась осока. Трава эта злая, коварная: сорвешь ее – руку до крови поре­жешь. В воде частый ситник встал и укрывает в своих зарослях пугливые утиные выводки.
Птичьим пересвистом и пощелкиванием встречается утро в лесу и в прибрежных кустарниках. А вечером, когда лежишь у затухающего костра, назойливо тянется в тишине над самым ухом тончайшая комариная струна. Взмахнешь рукой – и сорвется струна, а полмину­ты спустя опять: з-з-з-з…
Ничего нет более радостного и волнующего для ры­бака, чем неожиданный и сильный, как взрыв, всплеск крупной рыбы. Тут остается только гадать: щука-зло­дейка за мелюзгой гоняется или красноперый язь на поверхности резвится?
Впрочем, дед Максимыч в таких случаях долго не раздумывал и не гадал.
– Греби, Димка, к тому берегу! – говорил он мне чуть слышно и лукаво подмигивал. – Сейчас возьмем ее, голубушку. Только тихо, не спугни!
И вот из карбаса заброшен невод. Деревянные лопаткообразные поплавки, поддерживающие сеть в воде, расположились на реке полухороводом. А в середине, там, где у невода матица, чуть покачивается главный поплав, напоминающий маленькое седло.
Мы с дедом вылезаем на берег. Дед тянет одно кры­ло невода, я – другое. Постепенно мы сходимся, тороп­ливо вытягивая сеть. Главный поплав все приближается и приближается к берегу.
– Ниже нижницу! – кричит дед и с ожесточением бросает ком глины в воду перед главным поплавом.
Это для того, чтобы рыба, испугавшись, шла наутек и попадала в матицу. А матица – такой мешок из мел­кой сетки в середине невода, из которого рыбе уже не выйти.
Вдруг бац! Вырвалась рыба из воды вверх, сверкну­ла серебряной чешуей и перелетела по воздуху через поплавки – только ее и видели.
– Ах ты, лихорадка, ушла ведь! – досадует дед, а сам, склонившись в воде, продолжает поспешно выби­рать сеть.
В крыле ему уже попалась не успевшая уйти в ма­тицу белобокая плотва. И кто-то тяжелый и сильный буравит воду – окунь, а может быть, и налим. Эх, только бы не шмыгнул под нижницу, не перепрыгнул бы через верхницу!
Разгораются рыбацкие страсти…
И все это видит и переживает дед Максимыч, хотя он сейчас и лежит на кровати под дряхлым своим полу­шубком.
Как диво дивное, стоит за окном светлая северная ночь. Наступил тот самый изумительный час, когда нет солнца, а заря заката слилась с зарей восхода. Не спится старому Максимычу. Думает он и сетует на свою болезнь. Привязалась она не в урочный час. Но все равно Максимыч ее пересилит, смерти не дастся. Добро бы год-два назад, когда жизнь была такая – хоть ложись да помирай. А теперь не то время, чтобы зазы­вать к себе старуху смертушку.
Смотри, сколько заботы о старике! Перед маем за­ходил Николай Иванович и сказал:
– Особым постановлением тебе, Андрей Максимо­вич, Советская власть установила пенсию. И за квар­тиру теперь будете платить по самой малой норме, как семья героя труда и пенсионера. Да не Орликову, пото­му что отныне этот дом ему не принадлежит, а принад­лежит коммунальному хозяйству, народу, значит.
– Ну что ж, – ответил дед, – скажи спасибо Со­ветской власти. Бывало отовсюду гнали безногого ста­рика, едва на месте сторожа-фонарщика держали, а те­перь Советская власть в герои труда произвела и пен­сию назначила. Спасибо!
Дед помолчал, с благодарностью глядя на Николая Ивановича, потом спросил:
– Ну, как дела у нашей Советской власти?
– Дел много, – ответил Николай Иванович. – Не унимаются враги. Польские паны на Украину полезли. Киев захватили. Вот с ними покончим да Врангелю шею сломаем, тогда жизнь будем устраивать. Много дела, Максимыч, очень много!
– Как не много, – согласился дед, – все разруше­но, сожжено. Война – она война и есть. Тут теперь си­ла великая нужна, чтобы все поправить.
– А у нас такая сила есть, Максимыч. Партия на­ша, Советская власть, а с ними – народ. Эта сила все свершит!
…Однажды пришло деду письмо: «Андрею Макси­мовичу Красову». И в письме: «Дорогой товарищ Красов! Комитет профессионального союза приглашает вас на торжественное собрание, посвященное Международ­ному празднику труда – Первому мая».
За всю свою долгую жизнь ни разу не был дед Мак­симыч на торжественных собраниях. Подумал: нужно идти, коли приглашают. Часа за два до начала собрал­ся и отправился.
В это время мы, ребята, наигравшись, сидели у ворот и разговаривали. Костя Чижов сказал, что морская школа для соломбальских ребят будет открыта осенью. Я показал друзьям книги, которые взял в детской биб­лиотеке. Вспоминали картину – в этот день в кино­театре «Марс» был дневной сеанс для ребят. Измени­лась наша жизнь с тех пор, как прогнали из Архангельска американцев, англичан и белогвардейцев.
Конечно, в жизни не все еще было хорошо, не все так, как нам хотелось бы. Был тяжелый двадцатый год. Дома мы ели прохваченную морозом водянистую кар­тошку и хлеб с мякиной. Штаны у меня были, как гово­рится, заплата на заплате, а сапоги совсем развали­лись и «просили каши». У Кости Чижова и у Гриши Осокина одежда была не лучше моей.
И все-таки мы чувствовали себя почти счастливы­ми. А Костя постоянно говорил:
– Погодите, не вдруг Москва строилась!
Вдруг к нашему дому подкатили дрожки.
Возница, не сходя с дрожек, говорит нам:
– Позовите-ка товарища Красова!
– Дедушку, что ли? – спрашиваю я. – Его дома нету, на собрание ушел.
– А какой он на вид? Может быть, я его догоню и хоть полдороги подвезу.
– Догнать его очень просто, а узнать еще легче. На деревянной ноге он, старый и седой весь.
Возница погнал лошадь и настиг деда Максимыча на полпути, уже у Кузнечевского моста.
– Садись, дедушка!
– Я так дойду. Непривычно на легковых кататься. Поспешай по своему делу.
– Так у меня и дело – тебя на собрание доставить.
– Меня? – Дед усмехнулся и махнул рукой. – Обо­знался ты, милый.
– Нет, не обознался. Ты – Андрей Максимович Красов?
– Я.
– Тогда залезай поскорее. Мне еще надо за пред­седателем потом поехать.
Влез дед на дрожки и сам не верит тому, что про­исходит. Ведь вот так, из таких же дрожках, Орликов еще полгода назад катался. А теперь едет на них, как хозяин, дед Максимыч.
Огляделся старик. Знакомых нет. Приметил вдали заводские трубы. Стоят мертвые, не дымят. Пароходы у причалов на приколе – жизни на них не видно.
Дед Максимыч тяжело вздохнул.
– Что вздыхаешь, дедушка? – участливо спросил возница.
– Дак как не вздыхать! Суда-то без ремонта стоят, а на носу навигация. Все порушено, все разорено. Труд­но поправиться!
– Поправимся, дедушка, встанем на ноги, дай срок! Не тужи – завтра праздник. Вот на собрании все ска­жут, как восстанавливать будем.
Приехал Максимыч на собрание, прошел в зал и сел на заднюю скамейку. Недолго посидел – попросили его поближе пройти, и не в первые ряды, а прямо на сцену пригласили. Усадили смущенного деда за стол, покрытый красной материей. Не успел он опомниться и разглядеть сидящих с ним в президиуме, как слы­шит – председатель собрания говорит:
– На нашем собрании присутствуют старейшие моряки Архангельского порта Иван Васильевич Кули­ков и Андрей Максимович Красов.
В зале моряки так захлопали, что и голоса предсе­дателя не стало слышно. Видит Максимыч: сидящий с ним рядом человек поднялся. Посмотрел дед ему в ли­цо. О, да ведь это же и есть Иван Васильевич Куликов, машинист, с которым Максимычу когда-то целую нави­гацию на одном судне плавать пришлось! Постарел-то как, приятель!
По примеру Куликова поднялся со стула и дед Мак­симыч, разволновался, смотрит в зал на приветствую­щих его моряков и ничего не видит. Слезы, неждан­ные стариковские слезы застилают глаза и катятся по морщинистому лицу на усы и бороду.
Садится дед Максимыч, наклоняет пониже голову, чтобы не видели люди его небывалой слабости, и ду­мает: «До чего же ты, боцман, остарел! Слезу за глаза­ми держать не можешь… Опозорился перед народом…»
…А три дня назад приходил доктор и осматривал деда. На своем веку Максимыч не лечился у докто­ров. В больнице только один раз побывал, когда ногу ампутировали. Докторам платить нужно, а этот ничего не потребовал, выписал микстуру и, кроме того, заявил:
– Пришлем к вам на днях человека. Он мерку сни­мет, и закажем вам в Петрограде протез с металлическими шинами. Ваша деревяшка неудобна и даже вредна.
– А по какой же это будет цене? – полюбопытство­вал дед Максимыч.
– Вам, как инвалиду-пенсионеру, потерявшему но­гу и трудоспособность на работе, протез будет изготов­лен бесплатно.
Как потом стало известно, доктора вызывал отец Кости Чижова, узнавший от сына о болезни деда.
Сколько забот о старике, сколько почета! Ничего похожего не знал Максимыч раньше, и ни за что на свете не хочет он теперь помирать, когда такую спра­ведливую жизнь Советская власть налаживает. Жить захотелось, как никогда еще, кажется, не хотелось. И вдруг – болезнь, несносная, простудная, да еще в такое время, когда на рыбалку нужно ехать, натуру рыбацкую потешить, душу отвести.
Лежит дед и вздыхает, досадуя на свою старость и на свою болезнь. А за окном проходит тихая и прозрач­ная, с запахами недалекого моря величественная север­ная ночь.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Я – ЧЕЛОВЕК!
На берегу Юроса, у устья речонки Еловуши, на лю­бимом месте ночевок деда Максимыча, горел огромный костер. Даже по пламени костра, метавшемуся широко и высоко, опытный соломбальский рыбак или охотник сразу бы сказал, что Максимыча тут нет. Дед не лю­бил большого огня. Опасно – лес можно поджечь. Да и к чему большой костер? Варка на нем плохая, балов­ство одно.
Деда и в самом деле на этот раз на рыбалке не бы­ло. Хотя он уже и пересилил болезнь, выезжать ему доктор пока не советовал.
У костра сидели три, конечно, бывалых и, конечно, опытных рыбака: я, Костя Чижов и Гриша Осокин.
Такой костер распалил Гришка. Разумеется, я про­тестовал, но стоило мне отвернуться в сторону, как Гришка, этот младенец в рыбацком деле, снова подбро­сил в огонь охапку сучьев. Пламя взметнулось вверх, а Гришка прыгал и визжал, как сумасшедший.
– Не смей баловаться! – сказал я строго. – Тут до избушки лесника рукой подать. Заметит – худо нам будет!
– Не заметит. Да и чего бояться, река рядом. Ми­гом весь костер в воду.
– Он злой, говорят, этот лесник, – сказал Костя. – Как его зовут?
– Григорием.
– Мой течка, значит! – обрадовался Гриша. – Я никогда его не видел. Правда, что он безрукий?
– Ну да, однорукий. А только он одной рукой делает больше, чем другой двумя. Избушку один по­строил, огород раскопал, рыбу ловит, птицу на лету из двустволки бьет.
– Как же он на лодке-то гребет?
– А он не гребет – галанит. У него на корме ук­лючина. Одним веслом с кормы как начнет в ту да в другую сторону крутить, что твой винтовой катер гонит…
– Чего рассказываешь! – пренебрежительно прервал меня Гриша. – Не знаю я, что ли, как галанить нужно! У нас Сашка так галанит, что твоему Григорию не угнаться. Обставит как дважды два!
Я знал, что Гришка Осокин хвастается и привирает. Может быть, его брат Александр и умеет галанить, но только ему до лесника Григория в гонке все равно, что пескарю до щуки.
– А сколько ему лет, Григорию? – спросил Кос­тя. – Очень старый?
– Сказал тоже – старый! Бороды нету и морщин нету. Молодой еще и здоровый. Только руку на герман­ской войне потерял. Теперь вот и живет один и зиму и лето тут, в глуши. Дедушко рассказывал – горе у него какое-то в жизни. Невеста, кажется, от него отказалась, когда он в деревню с войны без руки воротился.
– Дура… – угрюмо заметил Костя.
– Ясно дело, не умная. Дедушко говорит, он чело­век самостоятельный, со смекалкой, и рука хоть и одна, а золотая. Что хочешь смастерит. А невеста у него доч­ка ижемского богатея была, с норовом. Да и батька у нее не захотел зятя безрукого.
– Потому, наверно, он и зол теперь на людей, – задумчиво предположил Гриша.
– Не знаю… все бывает.
Наступило молчание. Я думал о Григории, о красивом и сильном человеке, о его несчастливо сложившейся судьбе. Вероятно, о том же думали и Костя, и Гриша. Костер прогорал, пламя стало совсем маленьким, чуть заметным. Гриша, не вставая с места, осторожно поло­жил на огонь две небольшие сухие ветки. Наверное, ему уже надоело любоваться высоким пламенем, или после разговора о Григории он не хотел досаждать че­ловеку, которому поручено охранять лес.
– А может, так и лучше получилось, – неожиданно произнес Костя, поднявшись и стряхивая со штанов пе­сок и травинки. – Я, например, был бы большой, ни за что бы на дочке кулака не женился, да еще на такой, которая заодно с батькой. Кулаки в деревне – это те же буржуи, против бедняков и Советской власти идут.
– Конечно, ему теперь лучше, – согласился Гри­ша. – Живет себе один, хочет – рыбу ловит, хочет – на охоту идет или купается целый день. Никто не ме­шает. А что, ребята, не выкупаться ли нам еще разок?
– Еще волосы не высохли, – сказал Костя и взгля­нул на меня. – Вот сетки бы посмотреть.
Сети впервые в жизни доверены мне дедом. Не хуже заправских рыбаков загородили мы ими устье Еловуши, предварительно забив колья. Тут уж, само собой понят­но, всем распоряжался я. И ребята полностью призна­вали за мной это право.
– Рановато, – сказал я и для убедительности по­смотрел на солнышко. Так делал дед Максимыч, опре­деляя время.
Однако меня самого давно терзало жгучее любопытство. Подождав для важности еще минут пять, я сказал:
– Сейчас, пожалуй, пора. Сталкивай карбас! Вишь как обмелел, вода здорово падает.
Добыча оказалась невелика, но обижаться не прихолилось. Даже с дедом у нас и то порой улов бывал скупее.
А Гриша был просто в восторге. Таких крупных подъязков и окуней он видел лишь на базаре. Раньше он ловил только на удочку ершей, сорожек и окуньков величиной чуть побольше пальца.
Мы снова выбрались на берег, подвесили над кост­ром котелок с водой для ухи и принялись чистить оку­ней. Всем рыбакам известно, что из окуней уха бы­вает самая крепкая, наваристая и вкусная.
Когда наши окуни исчезли в кипящей ключом воде, мы снова уселись в ожидании ужина.
Начинало вечереть. Солнце клонилось к лесу. Вете­рок, который днем приносил прохладу, совсем стих, и появились комары. Пришлось в костер подбросить сы­рых веток, чтобы было побольше дыма, – испытанное средство против комаров.
– Костя, когда же мы в морскую школу пойдем? – спросил я. – Откроется она или нет?
– А как же! Первого сентября начнутся занятия, тогда и пойдем. Сейчас там ремонт идет и наши заяв­ления разбирают.
– А примут нас? – снова спросил я, на этот раз с опаской.
– Примут, не бойся.
– И плавать сразу?
– Ну, плавать не сразу. Сначала устройство паро­хода и машину изучать будем. Физику, геометрию ста­нем проходить, механику всякую.
– Не всякую, а пароходную, – вставил Гриша.
– Ладно, не учи, знаем…
– Ну да, пароходную, – не унимался Гриша. – А какую еще! Нам ведь Николай Иванович говорил. Па­роходную механику и… как это… ну, металлов…
– Технологию металлов, – сказал спокойно Ко­стя. – А потом еще практика в мастерских каждый день. И потом уж на суда, в плавание.
– И нет, и нет, и нет! – закричал Гриша, обрадо­ванный тем, что знает лучше Кости. – Потом еще не в плавание, до плавания еще далеко. До плавания еще на судоремонте будем работать!
– На судоремонте зимой, а летом в плавание.
Костя подошел к костру и стал снимать котелок с ухой.
Я достал из корзины ложки, хлеб и соль. По рыбац­кому правилу осторожно вытащил ложкой из котелка всю рыбу и сложил ее горкой на чистенькую деревян­ную дощечку, до белизны выскобленную ножом и вы­мытую с песком в реке. Рыбу в горячей ухе оставлять нельзя – разварится, и тогда крохотного кусочка не найдешь.
Гриша уже занес ложку над котелком, как вдруг Костя насторожился и прошептал:
– Тс-с… ребята, что это такое? Смотрите!
Он показывал рукой на кусты можжевельника, рос­шие на опушке леса. Я оглянулся и увидел, как кусты пригибались и снова выпрямлялись. Кто-то в них скры­вался.
– На человека не похоже, – тихо сказал Костя, – шерстистое что-то, но и не зверь – велик больно. Бе­жим, ребята, в обход!
– А вдруг медведь? – опасливо спросил Гриша.
Но Костя лишь отмахнулся: «Какой там медведь!» – и стремглав понесся к опушке, показывая нам рукой, чтобы бежали в обход справа.
Мы с Гришей переглянулись: Костя побежал – нам трусить было стыдно. И мы тоже бросились к лесу.
«Если медведь, – мгновенно вспомнил я, – значит, нужно что есть силы закричать, если, конечно, он тебя не видел. Испугается – и убежит. А если он первый увидит, тогда стой как истукан и не шевелись!»
Об этом я знал из рассказов деда Максимыча. Одна женщина в Поморье встретилась с медведем в лесу и обмерла. Даже крикнуть не могла. Стоит и ни рукой, ни ногой двинуть не в состоянии. Это ее и спасло. Мед­ведь подошел, обнюхал одежду, да и ушел восвояси. Женщина в становище вернулась совсем седая.
Я бежал, и сердце у меня колотилось часто-часто. Костя все-таки смельчак, ничего не боится.
В зарослях можжевельника я остановился, перевел дух, огляделся по сторонам. Невдалеке мелькнула голо­ва Кости, и послышался его крик:
– Димка, сюда!
Потом еще громкий голос Кости:
– Стой! Не бойся, не задену!
Я выскочил из кустов на поляну и увидел Костю. Но он был не один. Перед ним стояла какая-то очень странная, неуклюжая фигура. Конечно, это был чело­век, ростом ниже моего приятеля. Но что за смешная и непонятная одежда у этого человека!
Приближаясь и внимательно разглядывая незна­комца, я, наконец, догадался, что на нем был надет совик из оленьей шкуры. Такую одежду без застежек, надеваемую через голову, носят жители Крайнего Се­вера. Капюшон совика, спущенный на затылок, откры­вал небольшую голову с черными блестящими прямы­ми волосами, на вид очень жесткими. Лицо было мальчишеское, удивительно худое и скуластое. Глаза ма­ленькие и испуганные, как у пойманного зверька.
Следом за мной подбежал Гриша. Незнакомец от­ступил на полшага назад, видимо, остерегаясь, чтобы его не окружили и не напали сзади. Глаза его были на­стороженными.
– Ты откуда? – спросил Костя. Было похоже, что он задает этот вопрос вторично.
Незнакомец не ответил и сделал еще полшага назад, потому что Костя чуть подвинулся к нему.
– Ты не бойся, – снова заговорил Костя, – мы тебе ничего не сделаем.
Молчание. И снова быстрый, оценивающий наши силы взгляд маленьких беспокойных глаз.
– Ага, я знаю! – крикнул Гриша. – Это самоед. У него и одежда самоедская, малица.
При этих словах маленький странней незнакомец словно выпрямился, поднял голову и сказал тихо, но резко и с достоинством:
– Нет. Самоедами нас зовут нехорошие люди. Я – ненец. По-нашему это значит: я – человек!
– Правильно, человек, – дружелюбно сказал Ко­стя. – И мы тоже люди. Почему же ты нас боишь­ся?
Маленький ненец подумал, потом, глядя Косте пря­мо в глаза, ответил:
– Русские – нехорошие люди.
Костя рассмеялся:
– Кто это тебе сказал? Все русские нехорошие?
– Нет, не все, Петр Петрыч очень хороший, и Гри­горий очень хороший… и дядя Матвей тоже. И есть еще один русский, очень-очень хороший. Только я его ни­когда не видел.
Незнакомец оказался не таким уж молчаливым.

Коковин Евгений Степанович - Детство в Соломбале - 2. Морская школа => читать онлайн книгу далее