А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

он мне - хорошая, говорит, у тебя душа, а человек ты никуда не годный! А я ему - хороший ты человек, а души у тебя вовсе нет, одни руки везде, пар шестнадцать! Смеётся он. Мужик - надёжный, на пустяки себя не разобьёт и за малость не продаст ни себя, ни другого. Ежели бы он Христа продавал - ограбил бы покупателей, прямо бы и сразу по миру пустил.
Усмехнулся недоброй усмешкой, поправил перед зеркалом редеющие кудри и, задумчивый, ушёл.
На другой день Сухобаев явился затянутый ещё более туго и парадно в чёрный сюртук, размахнул полы, крепко сел на стуле и, устремив глаза в лицо хозяина, попросил:
- Вот что, Матвей Савельич, - позвольте быть откровенным!
И, надвинувшись ближе, забил в барабан:
- Вам, конечно, известно, что я числюсь жуликом-с и доверия мне нет. Это меня - не обижает: всех деловых людей вначале жульём зовут, а после ходят пред ними на четвереньках и - предо мной тоже - в свою пору - на четвереньки встанут-с; но - это между прочим-с! Я, конечно, от этого зрелища не откажусь и поднимать людей на задние ноги - не стану-с, а даже посмеюсь над ними и, может быть, очень-с! - но - говорю по чистой совести не это главное для меня! Мне надобен - почёт-с, а не унижение человеков во прах: почёт - кредит, а унижение не более, как глупая и даже вредная игра-с. Я у вас человек новый, дед мой всего шесть годов назад в Обноскове пастухом умер-с, меня здесь чужим считают, и кредита мне - нет! Однако-с, все эти Смагины, Кулугуровы, Базуновы и прочие старожилы, извините, старые жилы-с, народ ветхозаветный, мелкий, неделовой, и самое лучшее для них и выгодное - не мешать бы мне-с! Вы сами видите - каковы они! И вы совершенно правильно доказывали им, что жить - работать - надо по-новому-с: с пользой для всего жителя, а не разбойно и только для себя! Не хватать бы весь чужой целковый сразу, а - получите четвертачок сдачи и приготовьте мне из него ещё рубль-с!
Он напомнил Кожемякину воинственным видом своим солдата Пушкарева, напомнил все злые слова, которыми осыпали его за глаза горожане, и пренебрежительное отношение к нему, общее всем им.
"К чему клонит?" - соображал Матвей Савельев, глядя, как человек этот, зажав в колени свои сухие руки, трёт их, двигая ногами и покачиваясь на стуле.
- Чего я от вас желаю-с? - как будто догадавшись, спросил Сухобаев, и лицо его покрылось пятнами. - Желаю я от вас помощи себе, дабы обработать мне ваши верные мысли, взбодрить жизнь и поставить себя на высшую ступень-с! При вашем состоянии души, я так понимаю, что капитал ваш вы пожертвуете на добрые дела-с, - верно?
Кожемякин не думал об этом, но сказал:
- Верно.
- Так-с!
Мигая глазами, как слепой, Сухобаев подвинулся ещё ближе, положил свои руки на колени хозяина и тихо, убедительно предложил:
- А не лучше ли сначала возрастить капитал? Сколько банк вам платит? Не желаете ли получить на процент выше?
- На три! - сказал Кожемякин.
- Шутите.
Сухобаев встал, прямой как гвоздь, подумал и спросил:
- Сколько можете дать денег?
- Пятьдесят тысяч.
- Мало-с. У вас должно быть вдвое и даже больше-с. Давайте все!
- Боязно, - сказал Кожемякин, усмехаясь.
- Закладные выдам на землю, гостиницу, дом, векселя возьмите!
Снова сел и таким голосом, как будто дело было решено, заговорил:
- Извольте рассудить: Базунов городу не голова, толка от него никому нет и не будет, - в головы должен встать здесь - я-с!
Кожемякин засмеялся, любуясь его драчливым видом.
- Да, я! - не смутясь, повторил Сухобаев. - А вы мне в этом помогите красноречием вашим. Тогда - помимо того, что это всему городу явный будет выигрыш, - ваши деньги обеспечиваются солиднее, ежели я возведусь на эту должность, и всех планов ваших исполнение - в собственных ваших руках-с! Я - вам исполнитель и слуга, - желаете эдак? Игра - верная-с! Всех добрых дел и мыслей Матвея Савельева Кожемякина преемник Василий Сухобаев!
Вскочил и, побледнев, затрясся в возбуждении.
- В пять лет сроку переверну весь город-с! Соглашайтесь, и - помолимся богу!
- Нет, - сказал Кожемякин, - надобно подумать. Как же это - сразу?
Сухобаев поучительно сказал:
- Поверьте - всё доброе сразу делается, без дум! Потому что - ей-богу! - русский человек об одном только умеет думать: как бы и куда ему получше спрятаться от дела-с! Извините!
Когда он ушёл, Кожемякину показалось, что в комнате жарко, душно, а в груди у него выросло что-то новое и опасно качается из стороны в сторону, вызывая горькие мысли:
"Умру - расхватают всё зря! Духовную надо мне составить на город кому кроме? А составив духовную, подумаю и об этом. Ловок он, добьётся своего! Надо с ним осторожно, не то - ограбит. Хотя - всё едино, кто ограбит. А этот, пожалуй, всё сделает, как сказывал..."
В таких мыслях через несколько дней он пришёл к Марфе Посуловой и, размягчённый её ласками, удовлетворяя настойчивое желание поговорить с нею о деле, тяготившем его, сказал:
- А знаешь - я все свои деньги Сухобаеву отдаю на дела его. Мне они к чему? Один ведь я, помру - всё пропадёт, разграбят. Он обещает...
Марфа медленно приподнялась на постели, села и, закрыв лицо руками, вдруг тихонько завыла. Кожемякин спрыгнул на пол, схватил её за плечи, испуганный, удивлённый.
- Что ты? О чём?
Она не отвечала, растекаясь в слезах, и густо, по-волчьи тянула:
- Оу-у-у-у...
Рубашка спустилась с плеч её, большое белое тело вздрагивало, точно распухая, и между пальцев просачивалась влага обильных слёз.
- Да что ты? - шептал он, пытаясь отнять руки от её лица; она ткнула его локтем в грудь, яростно взвизгнув:
- Поди прочь!
Тяжело свалилась с постели, отвернулась в сторону и, одеваясь, проныла жалобно и тихо:
- Жулики вы, жулики!
Кожемякин тоже поспешно оделся, молча вышел из полутёмной, одною лампадой освещённой комнаты в зал, оглянулся ошеломлённый, чувствуя, что случилось что-то скверное. Вышла Марфа, накинув на голову шаль, спрятав в ней лицо, и злым голосом сказала:
- Что расселся? Ступай, говорю!
Он подошёл к ней, тихо спрашивая:
- Почему, Марфа, а? За что ты?
- Нечего тебе тут делать, - угрюмо ответила она, не глядя на него, откачнулась к стене, оперлась о неё широкой спиной и снова завыла, в явном страхе, отчаянно и приглушённо:
- Что мне теперь бу-удет!
Тогда Кожемякин сорвал с неё шаль, схватил за голову, сжал щёки ладонями и хрипло спросил, задыхаясь со зла и обиды:
- Алёшка - знал?
- Пусти, - упираясь в грудь ему мягкими руками, сердито крикнула она.
- Гляди мне в глаза, - знал? Это ты с его согласия, ну?
Женщина присела, выскользнула из его рук, отбежала к двери и, схватившись за ручку её, заговорила быстрым шёпотом, покраснев до плеч, сверкая глазами и грозя кулаком:
- А ты, чай, думал - своей охотой я связалась с тобой, бабья рожа? Накося!
И, показав ему кукиш, стала стучать лбом о дверь, снова воя и вскрикивая:
- Ой, как я буду теперь, го-осподи-и! Сволочи вы, сво-лочи-и....
- Ах ты... - не утерпел Кожемякин, подвигаясь к ней.
Но, обругав её площадным словом, почувствовал, что ему жалко бабу, страшно за неё.
Она опустилась на пол в двери, потом, вскочив, безумно вытаращила глаза и, размахивая руками, закричала:
- Не лай, пёс!
Кожемякин поймал её, обнял и, целуя мокрое лицо, просил виновато:
- Ну - прости! Это я зря, прости! Эх ты, овца недорезанная, бедная ты моя, жалко мне тебя как - не поверишь! Это значит - торговал он тобою, как настоящий мясник, а? Что ж ты мне не сказала прямо, сразу, а?
- Отстань, - вырывалась она не сильно, видимо, успокаиваясь под его ласками, глаза её блуждали по комнате, словно ища чего-то, и руки тряслись.
Он готов был плакать от нестерпимой жалости к ней, но сердце его горело сухо и подсказывало вопросы о Посулове:
- Зачем это он - из-за денег?
- А я знаю?
- Ну - как ты думаешь? Чего он добивался, на что рассчитывал?
Оттолкнув его, она опустилась на стул и сказала грубо:
- Стану я думать про ваши пакости!
- Да ведь делала ты их?
- Так что? - бормотала она. - Не своей волей, он за меня богу ответчик...
Не думая, со зла на Посулова, Кожемякин предложил ей:
- Вот что, Марфа, бросай мужа, переходи ко мне!
Но она, вскинув голову, сердито усмехнулась в лицо ему, укоризненно сказав:
- Эко вывез! А ещё говорят - начитанный ты да умный! Разве можно от мужа уходить? Это - распутницы делают одни...
- Какой он тебе муж, дура! - крикнул Кожемякин.
- Законный, венчанный! А ты - уходи! - бормотала она, глядя в пол.
Потом, смешно надув губы, задумалась на минуту и вдруг снова ясно проговорила:
- И Николая нет. Господи...
- Какого Николая?
- Никакого! Что тебе? - закричала она, сидя, точно связанная.
В комнате было темно и тесно; Кожемякин, задевая за стулья и столы, бродил по ней, как уставшая мышь в ловушке, и слышал ворчливый голос:
- А ещё думала я - с этим, мол, хоть слово сказать можно. А ты тоже только сопеть умеешь...
Лицо у неё было новое: слиняло всё и дрожало, глаза округлились и тупо, оловянные, смотрели прямо перед собою, должно быть, ничего не видя.
- Прощай, - сказал Кожемякин, протянув ей руку.
Она повела плечом и, не подав ему руки, отвернувшись, сурово сказала:
- Иди - бог простит...
Кожемякин вышел на улицу в облаке злых мыслей: хотелось сделать что-то такое, что на всю жизнь ущемило бы сердце Посулова неизбывной болью и обидой.
В бескрасочной мутной дали полинявших полей, на краю неба стояла горой синеватая туча, от неё лениво отрывались тяжёлые клочья и ползли к городу низко над холмами.
"Выберу целковый похуже, поистрёпанней, - выдумывал он, шагая вдоль заборов, - и пошлю ему с припиской: за пользование женой твоей хорошей, с твоего на то согласия. Нельзя этого - Марфу заденешь! А - за что её? Ну, и несчастна же она! И глупа! Изобью Алёшку..."
С этим решением, как бы опасаясь утратить его, он быстро и круто повернул к "Лиссабону", надеясь встретить там мясника, и не ошибся: отвалясь на спинку стула, надув щёки, Шкалик сидел за столом, играя в карты с Никоном. Ни с кем не здороваясь, тяжело топая ногами, Кожемякин подошёл к столу, встал рядом с Посуловым и сказал приглушённым голосом:
- Здорово!
- Здравствуй, - ответил мясник, рассматривая карты. - Ты что - забыл, где я живу?
Он не взглянул на Кожемякина и говорил равнодушно, покачивая головой, озабоченно подняв веер карт к носу, точно нюхая их.
Кожемякин пододвинул ногою стул, грузно опустился на него и молчал, губы его тряслись. Он смотрел сбоку на Посулова, представляя, как ударит кулаком по этой сафьяновой, надутой щеке, по тяжёлому красному уху, и, предвкушая испуг, унижение мясника, дрожал весь мелкой злой дрожью.
- Ты что какой? - спросил Никон.
- Я? Я вот у него в гостях был! - глухо сказал Кожемякин. - У его жены, - хороша жена у тебя, Алексей Иванов!
Тогда Посулов привстал, опираясь рукою о спинку стула, вытянул шею и, мигая невидимыми глазами, хрипло переспросил:
- Жена? Что?
- Хороша! - злобно крикнул Кожемякин, ударив рукой по столу. - Эх ты, мясник...
Никон, бросив карты, вскочил на ноги. Пьянея со зла и уже ничего не видя, кроме тёмных и красных пятен, Кожемякин крикнул:
- А деньги я Сухобаеву отдал, ошибся ты, мошенник!
Посулов ударил его снизу вверх в правый бок, в печень, - задохнувшись, он упал на колени, но тотчас вскочил, открыв рот, бросился куда-то и очутился на стуле, прижатый Никоном.
- Пусти - дай я его! - хрипел Кожемякин.
- Стой! Убежал он!
Никон взял его под руку и быстро повёл, а он бормотал, задыхаясь:
- Бить её - не дам!
Потом в каком-то чулане, среди ящиков, Кожемякин, несколько успокоенный Никоном, наскоро рассказал, что случилось, гармонист выслушал его внимательно и, свистнув, засмеялся, говоря успокоительно:
- Во-он что! Сначала он меня всё подговаривал обыгрывать тебя, а деньги делить. Экой дурак, право! Даже смешно это!
И, пристально взглянув в глаза Кожемякину, строго спросил:
- Ну, а ты что развоевался? Позоришь себя на народе... Идём-ка, зальём им языки-то. Веселее гляди!
- Бить её побежал он? - спросил Кожемякин, уступая его толчкам.
- Ну - побьёт! Думаешь - она этого не стоит? Больно он тебя ударил?
- Прошло.
- Я ему и помешать не успел. Всё это надо погасить, - говорил Никон внушительно, - ты угости хорошенько всех, кто тут есть, они и забудут скандал, на даровщинку напившись. Надо соврать им чего-нибудь. В псалтыре сказано на такие случаи: "Коль ложь во спасение".
Его отношение к событию успокоило Кожемякина, он даже подумал:
"Зря всё это я сделал!"
В трактире сидели четверо: брат Никона, Кулугуров, Ревякин и Толоконников.
Никон сразу сделался весел, достал из-за стойки гитару и, пощипывая струны, зашумел:
- Эх, угощай, Кожемякин, топи душу, а то - вылетит! Купечество, - что губы надуло?
Подошёл Ревякин, хлопнул ладонями под носом Кожемякина и крикнул:
- Чук!
Весело засмеялся, а потом спросил;
- За что тебя Шкалик ударил?
- Э, - пренебрежительно махнув рукою, сказал Никон, - дурак он! Всё привязывался, денег взаём просил, а Кожемякин отказал ему, ну, вот!
Кулугуров поучительно говорил:
- Ты - слушай: Посулов человек не настоящий и тебе вовсе не пара, он жулик, а ты - прост, ты - детский человек...
- Не хочу я о нём помнить, - возбуждённо кричал Матвей Савельев. Обидел он меня, и - нет его больше!
Ревякин ловил мух, обрывал им крылья и гонял по тарелке, заботясь, чтобы муха делала правильный круг. Семён Маклаков недоверчиво следил за его усилиями и бормотал, покашливая:
- Мухи - это самое глупое, - видишь - не понимает она, не может...
Через час все были пьяны. Ревякин, обнимая размякшего Матвея Савельева, шептал ему на ухо:
- Я знаю, чем всё кончится, я, брат, имею слуг таких - мне всё известно вперёд за день! Есть такие голоса...
И, распуская половину лица в улыбку, неожиданно вскрикивал:
- Чук!
Толоконников, маленький и круглый, точно кожаный мяч, наклонив к лицу Матвея Савельева свою мордочку сытого кота, шевелил усами и таинственно рассказывал:
- Ты - слушай: пришёл со службы слободской один, Зосима Пушкарёв, а служил он на границах, н-ну, понял?
- Да?
- На границах, милый! И говорит он - завелись-де новые там люди, всё ходят они по ночам взад-вперёд и ходят туда-сюда, - неизвестно кто! И велено их ловить; ловят их, ловят, а они всё есть, всё больше их, да-а...
Кулугуров кричал:
- Шпионы! Это - к войне!
А Ревякин, хитро подмигивая всем, говорил:
- Ну, - не-ет! Это не к войне... Я знаю - к чему! Я голоса слышу...
И, закрыв разъединённые глаза, сладостно думал о чём-то.
Никон, отвалясь на спинку стула, щипал струны гитары, кусал усы и глядел в потолок, а Кожемякин, обнимая всех одним взглядом, смеялся тихонько, любуясь Никоном.
Вдруг кто-то встал в дверях и оглушительно крикнул:
- Посулов жену зарезал!..
Всё вокруг покачнулось, забилось, спуталось и поползло куда-то, увлекая с собою Кожемякина.
В его памяти навсегда осталось белое лицо Марфы, с приподнятыми бровями, как будто она, задумчиво и сонно прикрыв глаза, догадывалась о чём-то. Лежала она на полу, одна рука отброшена прочь, и ладонь открыта, а другая, сжатая в пухлый кулачок, застыла у подбородка. Мясник ударил её в печень, и, должно быть, она стояла в это время: кровь брызнула из раны, облила белую скатерть на столе сплошной тёмной полосой, дальше она лежала широкими красными кружками, а за столом, на полу, дождевыми каплями.
Кожемякин, прислонясь к стене, упорно разглядывая этот страшный рисунок, меловое лицо женщины и её точно за милостыней протянутую ладонь, стоял и, всхлипывая, говорил Никону:
- Где же он? Надо найти его! Как же это? Он ей сам велел...
- Молчи, - шептал Никон, толкая его в бок.
У лежанки, опираясь на неё руками, стоял, вздрагивая и дико вытаращив глаза, высокий рыжий парень лет двадцати, пьяный Кулугуров грозил кулаком ему и шептал:
- Что-о? Довёл ты, кобель, хозяина-то до дела, до Сибири, ага?
Вся комната, весь дом был наполнен шёпотами.
- Связать парня надо...
- Зеркало-то занавесьте.
Даже полицейские двигались тихонько и говорили вполголоса.
Никон сердито схватил руку Кожемякина, повёл его к двери, но на пороге явился какой-то мальчишка, крикнув: - Нашли, в хлеву, висит, задавился!
- Не ори! - густо сказал Кулугуров, протянув в сторону покойницы невероятно длинную руку.
Комната налилась тяжёлой тишиной, воздух из неё весь исчез, пол опустился, Кожемякин, охнув, схватил себя за грудь, за горло и полетел куда-то.
Очнулся он дома, у себя на постели, около него сидел Никон, а Машенька Ревякина стояла у стола, отжимая полотенце.
- Ну, вот, слава богу! - грубо и сердито говорил Никон. - Чего ж ты испугался? Не с тобой одним она путалась!
- Здесь вот двое любовников её, - вставила Машенька, вздохнув и подходя к постели.
- Не завидуй, Марья! - зло сказал Никон. - У неё Николка-приказчик постоянным был.
Кожемякину стало тяжко слушать, как они безжалостно говорят о покойнице и сводят свои счёты; он закрыл глаза, наблюдая сквозь ресницы. Тогда они стали говорить тише, Никон много и резко, бледный, растрёпанный, кусая усы, а Машенька изредка вставляла короткие слова, острые, как булавки, и глаза её точно выцвели.
Крадучись, улыбаясь и мигая, вошёл Ревякин, сел за стол и, вытирая мокрое лицо, шёпотом попросил:
- Дайте попить!
Поглядел правым глазом на постель.
- Спит?
- Что там? - спросила жена, подвигая к нему графин с квасом; он поднял графин, посмотрел его на свет и, усмехаясь, ответил:
- Чук! Полиция выгнала всех...
Все трое сидели за столом, одинаково положив локти на стол, и, переглядываясь, ворчали тихонько, наводя на хозяина страх и тоску.
"Господи! - думал он. - Вдруг и тут то же случится что..."
Ревякин вертел головой то в одну сторону, то в другую, и казалось, что у него две головы, обе одноглазые.
Машенька сказала, играя пальцами:
- Шкалику всё равно было - либо в петлю, либо в нищие...
"Среди каких людей я живу!" - подумал Кожемякин и застонал.
Подбежала Машенька, наклонилась к его лицу и ласково, испуганно спросила:
- Что - больно?
- Сердце...
Муж её тоже встал, сел в ногах больного и заговорил тихонько:
- У меня тоже сердце так иной раз сожмётся, словно и нет его. Тут надобно читать шестой псалом.
Он отвёл живой глаз в сторону и забубнил нараспев:
- "Помилуй мя, господи, яко истощён есмь, яко смятошася кости моя и душа моя смятеся" - голоса вечные, брат!
Кожемякин приподнялся, сел и грубо крикнул:
- Что ты - как над покойником!
А Машенька, махнув рукою на мужа, точно на шмеля, скучно сказала:
- Перестань-ко врать, смятоша-святоша! И сердце у тебя не болит, и псалмов ты не знаешь...
- Чук! - воскликнул Ревякин, отскакивая, примирительно вытянув руки и тряся лысой головой. - Кого я обижаю?
- Паяц! - внятно, но негромко сказала Машенька.
Никон застучал пальцами по столу, засвистел, она повела глазами в его сторону и вздохнула:
- Один - бога тревожит, другой - чертей высвистывает.
Ревякин туго натянул на голову шапку, потом, улыбаясь, предложил Никону:
- Идём?
Они исчезли. На дворе дробно шумел дождь, вздыхал ветер, скрипели деревья, хлопала калитка, Кожемякин прислушивался ко всему, как сквозь сон, вяло соображая:
"Будут меня допрашивать или нет?"
Машенька, расхаживая по комнате сложив руки на груди, осматривала всё и говорила:
- Пыли-то везде сколько! И уж как давно самовар заказан, а всё нет его. Плохо без бабы, Матвей Савельич?
Ему не хотелось отвечать, но он боялся, что молчание обидит её и она уйдёт.
- Неуютно.
- То-то же!
Самодовольный возглас женщины задел его.
- А и с вами - трудно.
- Чем?
Усмехаясь, она встала перед ним.
- Да вот, - сказал он смущённо, - как поглядишь на всё это, на семейных...
- А вы не глядите!
- Как это?
- Так, просто - не глядите да и всё.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44