А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

..
- Кто - эти?
- Ну, а я почём знаю? Спроси полицию, это ей знать!
Вдруг чей-то высокий голос крикнул, бодро и звонко:
- Теперь, обыватели, перемены надо ждать!
И тотчас многие голоса подхватили с надеждой:
- Конечно уж...
- Перемены... н-да-а...
- После Николай Павлыча были перемены...
- Как же! Откупа, первое...
- Не дай бог!
- Мужиков из крепости вывел...
- Рекрутчина общая...
- Это тоже многих подшибло!
- А на фитанцах (квитанциях, подобие ваучеров эпохи перестройки Ред.)как нажились иные?
- Не дай господи, как пойдёт ломка опять!
Где-то сзади Матвея гулко и злорадно взревели:
- Господишки это, дворянишки всё, политика это, тесно, вишь, им! Политика, говорю, сделана! Из-за мужиков они, чтоб опять крепость установить...
- Вер-рно! - хрипло закричал Базунов. - Дворяне! Политика сделана-а!
И человек двадцать именитых граждан, столкнувшись в кучу, галдели вперебой о дворянах, о жадности их, мотовстве и жестокости, о гордости и всех пороках нелюбимого, издревле враждебного сословия господ.
- А сам - какой? - ворчал Шакир.
- Праведники! - тихо отозвался Кожемякин. - Айда домой!
И пора было уходить: уже кто-то высокий, в лохматой шапке, размахивал рукою над головами людей и орал:
- Стой, мерзавец! Ты - кто? Городовой! Я тебе покажу, крамольник! Возьми его, Захар! Ты кто, старик, а? Б-базунов? Ага!
Кожемякин с Шакиром отошли шагов на десять, и густой снег погасил воющие голоса людей; на улице стало тихо, а всё, что слышали они, точно скользнуло прочь из города в молчание белых полей.
Но сегодня, сейчас вот, всё это вновь возвратилось, памятное и сжатое, встало перед глазами сохранно, как написанное пылающими красками на стене церкви, грозило и наполняло страхом, внушая противоречивые мысли:
"Пусть уедет, бог с ней! Сын про царя поёт - родимый, голубчик - про царя! А мать - вон оно что! Куда теперь ехать ей? Нету здесь квартир, и были бы - не пустят её, - побить даже могут. Это - как раз!"
Вошла Наталья, весело спрашивая:
- Убирать самовар-от?
- Пошли Шакира скорее!..
И Шакир пришёл весёлый.
- Чего скалишь зубы-то? Сядь-ко...
Татарин сел, потряхивая головою и улыбаясь.
- Знаешь, - тихо заговорил Кожемякин, - за что она в Сибири-то была? Помнишь - царя убили? Она из этих людей...
Шакир отрицательно потряс головой.
- Нет, она четыр годы раньше Сибирям ехал...
И, не ожидая возражений хозяина, оживлённо продолжал:
- Борка всё знайт, ух какой мальчика! Хороший людя, - ух!
- Чем? - спросил Матвей, и не веря и радуясь.
- Ух, - всё, - очен!
- Да ты не ухай, - ты толком скажи!
Татарин махнул рукой и засмеялся, восклицая:
- Айда везде! Ему все людя хороша - ты, я - ему всё равной! Весёлый! Я говорю: барына, она говорит: нет барына, Евгень Петровна я! Я говорю Евгень всегда барына будит, а она говорит: а Наталья когда будит барына? Все барыны, вот как она! Смеял я, и Борка тоже, и она, - заплакал потом, вот как смешной!
- Смеётся она? - сомневаясь, осведомился Матвей.
- Сколки хошь! Голова дёрнул вверх, катай - айда!
Он шумно схлёбывал чай, обжигался, перехватывал блюдце с руки на руку, фыркал и всё говорил. Его оживление и ласковый блеск радостно удивлённых глаз спугнули страх Матвея.
- Что ж она говорила? - допытывался он.
- Всё! Ух, такой простой...
- Ну, бог с ней!--решил Кожемякин, облегчённо вздыхая. - Ты однако не говори, что она из этих!
- Зачем буду говорить? Кто мне верит?
- Дурному всяк поверит! Народ у нас злой, всё может быть. А кто она это дело не наше. Нам - одно: живи незаметно, как мы живём, вот вся задача!
Он долго внушал Шакиру нечто неясное и для самого себя; татарин сидел весь потный и хлопал веками, сгоняя сон с глаз своих. А в кухне, за ужином, о постоялке неустанно говорила Наталья, тоже довольная и заинтересованная ею и мальчиком.
- Такая умильная, такая ли уж великатная, ну - настоящая госпожа!
Матвей, всё более успокаиваясь, заметил:
- Эк вы, братцы, наголодались по человеке-то! Ничего не видя, а уж и то и сё! Однако ты, Наталья, не больно распускай язык на базаре-то и везде, - тут всё-таки полиция причастна...
И замолчали, вопросительно поглядывая друг на друга.
Дробно барабаня пальцами по столу, Кожемякин чувствовал, что в жизнь его вошло нечто загадочное и отстраниться от загадки этой некуда.
"Да и охоты нет отстраняться-то, - покорно подумал он. - Пускай будет что будет, - али не всё равно?"
И вспомнил, что Шакир в первый год жизни в доме у него умел смеяться легко и весело, как ребёнок, а потом - разучился: смех его стал звучать подавленно и неприятно, точно вой. А вот теперь - татарин снова смеётся, как прежде.
"Детей он любит, - когда они свиным ухом не дразнятся и камнями не лукают..."
Ночью, лёжа в постели, он слышал над головой мягкий шорох, тихие шаги, и это было приятно: раньше, бывало, на чердаке шуршали только мыши да ветер, влетая в разбитое слуховое окно, хлопал чем-то, чего-то искал. А зимою, тихими морозными ночами, когда в поле, глядя на город, завистливо и жалобно выли волки, чердак отзывался волчьему вою жутким сочувственным гудением, и под этот непонятный звук вспоминалось страшное: истекающая кровью Палага, разбитый параличом отец, Сазан, тихонько ушедший куда-то, серый мозг Ключарёва и серые его сны; вспоминалась Собачья Матка, юродивый Алёша, и настойчиво хотелось представить себе - каков был видом Пыр Растопыр?
Когда над городом пела и металась вьюга, забрасывая снегом дома до крыш, шаркая сухими мохнатыми крыльями по ставням и по стенам, - мерещился кто-то огромный, тихонький и мягкий: он покорно свернулся в шар отребьев и катится по земле из края в край, приминая на пути своём леса, заполняя овраги, давит и ломает города и села, загоняя мягкою тяжестью своею обломки в землю и в безобразное, безглавое тело своё. Незаметно, бесшумно исчезают под ним люди, растёт оно и катится, а позади него - только гладкая пустыня, и плывёт над нею скорбный стон:
- Помоги!
Первый месяц жизни постоялки прошёл незаметно быстро, полный новых маленьких забот: Шакир уговорил хозяина переложить на чердаке печь, перестлать рассохшийся пол, сделать ещё целую кучу маленьких поправок, хозяин морщился и жаловался:
- Тут на починку столько денег уйдёт, что и в два года она мне их не покроет, постоялка-то!
- Нисяво! - весело утешал татарин. - Наша говорит - "хороша людя дороже деньга!"
- Да я не столь о деньгах, а возня это - стучат, скрипят!
На время, пока чердак устраивали, постоялка с сыном переселилась вниз, в ту комнату, где умерла Палага; Кожемякин сам предложил ей это, но как только она очутилась на одном полу с ним, - почувствовал себя стеснённым этой близостью, чего-то испугался и поехал за пенькой.
Ездил и всё думал о ней одни и те же двуличные, вялые думы, отягощавшие голову, ничего не давая сердцу.
Ясно было только одно:
"Она тоже всем тут чужая, вроде как я..."
Эта грустная мысль была приятна и торопила домой.
Воротясь и увидав комнату Палаги пустой уже, Матвей вздохнул, жалея о чём-то.
Подходила зима. По утрам кочки грязи, голые сучья деревьев, железные крыши домов и церквей покрывались синеватым инеем; холодный ветер разогнал осенние туманы, воздух, ещё недавно влажный и мутный, стал беспокойно прозрачным. Открылись глубокие пустынные дали, почернели леса, стало видно, как на раздетых холмах вокруг города неприютно качаются тонкие серые былинки.
Уже отгуляли рекрута - в этом году не очень буйно: вырвали три фонаря на базарной площади, выбили стёкла в доме земской управы и, когда дрались со слободскими, сломали часть церковной ограды у Николы, - палки понадобились.
А в Балымерах племянник кулака Мокея Чапунова в петлю полез со страха перед солдатчиной, но это не помогло: вынули из петли и забрили.
Вечера становились неиссякаемо длинными. В прошлые годы Матвей проводил их в кухне, читая вслух пролог или минеи, в то время как Наталья что-нибудь шила, Шакир занимался делом Пушкаря, а кособокий безродный человек Маркуша, дворник, сидя на полу, строгал палочки и планки для птичьих клеток, которые делал ловко, щеголевато и прочно. Иногда играли в карты - в дураки и свои козыри, а то разговаривали о городских новостях или слушали рассказы Маркуши о разных поверьях, о мудрости колдуний и колдунов, поисках кладов, шутках домовых и всякой нечистой силы.
Но теперь в кухне стал первым человеком сын постоялки. Вихрастый, горбоносый, неутомимо подвижной, с бойкими, всё замечавшими глазами на круглом лице, он рано утром деловито сбегал с верха и здоровался, протягивая руку со сломанными ногтями.
- Я буду вам помогать, Наташа!
В коротенькой рыжей курточке, видимо, перешитой из мужского пиджака, в толстых штанах и валенках, обшитых кожей, в котиковой, всегда сдвинутой на затылок шапочке, он усаживался около Натальи чистить овощи и на расспросы её отвечал тоном зрелого, бывалого человека.
- Как же вы, миленький, ехали-то?
- Очень просто, - на лошадях!
- Чай, городов-то сколько видели?
Прищурив глаза, он перечислял:
- Екатеринбург, Пермь, Сарапуль, - лучше всех - Казань! Там цирк, и одна лошадь была - как тигр!
- Ой, господи! - вздыхала Наталья.
- Полосатая, а ноги - длинные, и от неё ничего нельзя спрятать...
Подробно рассказав о лошади, подобной тигру, или ещё о каком-нибудь чуде, он стряхивал с колен облупки картофеля, оглядывался и говорил:
- Шакир, давайте чего-нибудь делать!
- Айда, завод глядим!
На пустыре Борю встречали широкими улыбками, любопытными взглядами.
- С добреньким утречком!
Взмахивая шапкой, Борис Акимович солидно отвечал:
- Здравствуйте, господа! Бог на помощь!
- Благодарим! - отвечали господа, шлёпая лаптями по натоптанной земле.
- Маркуша! Давайте мне работу!
- На-ко, миляга, на! - сиповато говорил Маркуша, скуластый, обросший рыжей шерстью, с узенькими невидными глазками. Его большой рот раздвигался до мохнатых, острых, как у зверя, ушей, сторожко прижавшихся к черепу, и обнажались широкие жёлтые зубы.
- Ты, Боря, остерегайся его! - предупредили однажды Борю мужики. - Он колдун, околдует тебя!
Человек семи лет от роду пренебрежительно ответил:
- Колдуны - это только в сказках, а на земле нет их!
В сыром воздухе, полном сладковатого запаха увядших трав, рассыпался хохот:
- Ах, мать честная, а?
- Маркух - слыхал?
- Нету, брат, тебя...
Полуслепой Иван гладил мальчика по спине, причитая:
- Ой ты, забава, - ой ты, малая божья косточка!
Маркуша тряс животом, а Шакир смотрел на всех тревожно, прищурив глаза.
Кожемякин, с удивлением следя за мальчиком, избегал бесед с ним: несколько попыток разговориться с Борей кончились неудачно, ответы и вопросы маленького постояльца были невразумительны и часто казались дерзкими.
- Нравится тебе у меня? - спросил он однажды. Мальчик взмахнул ресницами, сдвинул шапку на затылок.
- Разве я у вас?
- А как? Дом-от чей? Мой! И двор и завод...
- А город?
- Город - царёв.
Боря подумал.
- Вы что делаете?
- Я? Верёвку, канат...
- Нет, - топнув ногой, повторил Боря, - что делаете вы?
- Я? Я - хозяин, слежу за всеми...
- Вас вовсе и не видно!
- А твой тятя что делал?
- Тятя - это кто?
- Отец, - али не знаешь?
- Отец называется - папа.
- Ну, папа! У нас папой ребятёнки белый хлеб зовут. Так он чем занимался, папа-то?
- Он?
Боря нахмурился, подумал.
- Книги читал. Потом - писал письма. Потом карты рисовал. Он сильно хворал, кашлял всё, даже и ночью. Потом - умер.
И, оглянув двор, накрытый серым небом, мальчик ушёл, а тридцатилетний человек, глядя вслед ему, думал:
"Врёт чего-то!"
В другой раз он осведомился:
- Как мамаша - здорова?
Боря, поклонясь, ответил:
- Благодарю вас, да, здорова.
"Ишь ты!" - приятно удивлённый вежливостью, воскликнул Матвей про себя.
- Не скучает она?
- Она - большая! - вразумительно ответил мальчик.- Это только маленьким бывает скучно.
- Ну, - я вот тоже большой, а скучаю!
Тогда Борис посоветовал ему:
- А вы возьмите книжку и почитайте. Робинзона или "Родное слово", лучше Робинзона!
"Какое родное слово? О чём?" - соображал Матвей.
И каждый раз Боря оставлял в голове взрослого человека какие-то досадные занозы. Вызывая удивление бойкостью своих речей, мальчик будил почти неприязненное чувство отсутствием почтения к старшим, а дружба его с Шакиром задевала самолюбие Кожемякина. Иногда он озадачивал нелепыми вопросами, на которые ничего нельзя было ответить, - сдвинет брови, точно мать, и настойчиво допытывается:
- Почему здесь много ворон?
- Ну, разве это можно знать?
- А почему нельзя? Запрещается?
- Н-нет, - а просто - зачем?
- Вы их любите?
- Ворон-то? Чай, их не едят, чудак ты!
- Чижей тоже не едят, а вы их любите!
- Так они поют!
Казалось, что это удовлетворило Борю, но, подумав, он спросил:
- Разве любят за то, что - можно есть или - что поют?
Кожемякина обижали подобные вопросы, ему казалось, что эта маленькая шельма нарочно говорит чепуху, чтобы показать себя не глупее взрослого.
Однажды Маркуша, сидя в кухне, внушал Борису:
- Кот - это, миляга, зверь умнеющий, он на три локтя в землю видит. У колдунов всегда коты советчики, и оборотни, почитай, все они, коты эти. Когда кот сдыхает - дым у него из глаз идёт, потому в ём огонь есть, погладь его ночью - искра брызжет. Древний зверь: бог сделал человека, а дьявол - кота и говорит ему: гляди за всем, что человек делает, глаз не спускай!
- Вы видали дьяволов? - спросил Боря звонко и строго.
- Храни бог! На что они мне надобны?
- А вы, дядя Матвей, видали?
- Ну вот, - где их увидишь?
Мальчик, нахмурясь, солидно сказал:
- Это вы всё смеётесь надо мной, потому что я - ещё маленький! А дьяволов - никто не видел, и вовсе их нет, мама говорит - это просто глупости - дьяволы...
Он прищурил глаза, оглядывая тёмные углы кухни.
- Если бы они были, и домовые тоже, я уж нашёл бы! Я везде лазию, а ничего нет нигде - только пыль, делаешься грязный и чихаешь потом...
Маркуша, удивлённо открыв рот, затрясся в припадке судорожного смеха, и волосатое лицо его облилось слезами, точно вспотело, а Матвей слушал сиплый, рыдающий смех и поглядывал искоса на Борю, думая:
"Хитрюга мальчонок этот! Осторожно надо с ним, а то и высмеет, никакого страха не носит он в себе, суётся везде, словно кутёнок..."
Было боязно видеть, как цепкий человечек зачем-то путешествует по крутой и скользкой крыше амбара, висит между голых сучьев деревьев, болтая ногами, лезет на забор, утыканный
острыми гвоздями, падает и - ругается:
- Ах, язва, чёрт!
"Без отца, - без начала", - думал Кожемякин, и внимание его к мальчику всё росло.
Задевала песня, которую Боря неугомонно распевал - на земле, на крыше, вися в воздухе.
Не с росой ли ты спустилась,
Не во сне ли ви-жу я,
Аль горя-чая моли-итва
Доле-тела до царя?
- Это про какого царя сложено?
- Который освободил крестьян...
Пристально глядя в лицо ребёнка, Кожемякин тихо сказал:
- Да, вот он освободил людей, а его убили...
Боря с горячим интересом воскликнул:
- На войне?
- Нет, просто так, на улице, бомбой...
- Этого не бывает! - сказал мальчик неодобрительно и недоверчиво. Царя можно убить только на войне. Уж если бомба, то, значит, была война! На улицах не бывает бомбов.
Кожемякин смущённо замолчал, и острое чувство жалости к сироте укололо полуживое сердце окуровского жителя.
"А вдруг окажется, что и родители твои к войне этой причастны?" подумалось ему.
Отношение матери к сыну казалось странным, - не любит, что ли, она его?
Однажды Боря вдруг исчез со двора. Шакир и Наталья забили тревогу, а постоялка сошла в кухню и стала спокойно уговаривать их:
- Ничего страшного нет, - придёт! Он привык бегать один.
- Ай, матушка! - суетясь, точно испуганная курица, кудахтала Наталья. - Куда ему бегать? Как это можно! Город-от велик, и собаки в нём, и люди пьяные, а и трезвый злой человек - диво ли?
- Ну, вот, и пусть он увидит всё это! - сказала постоялка, усмехаясь.
"Неужто не боится?" - соображал Матвей, неприметно разглядывая её уверенное лицо, и - напомнил ей:
- Семь лет ему.
- В январе - восемь уж будет.
"В апреле зачат!" - быстро сосчитал Матвей.
Шакир, нахлобучив шапку, убежал на улицу и скоро привёл Бориса, синего от холода, с полузамёрзшими лапами, но очень довольного прогулкой. Наталья растирала ему руки водкой, а он рассказывал:
- Хотели на меня напасть два больших мальчика, а я им как погрозил кулаком...
- Не хвастай, Борька! - сказала мать.
- Почём ты знаешь, что этого не было? - задумчиво спросил он.
- Потому, что тебя знаю.
- Правда, не было! Ничего интересного не было. Просто шли люди вперёд и назад, немного людей, - потом один человек кидал в собаку лёдом, а будочник смеялся. Около церкви лежит мёртвая галка без головы...
Приглаживая его вихры, мать ласково молвила:
- Ну вот это правда!
- Да, - сказал мальчик, вздохнув.
Кожемякин тихонько засмеялся.
- Хотел придумать поинтересней что, а мамаша-то и не позволила!
- Он у меня мечтатель, а это - вредно! Надо знать жизнь, а не выдумывать.
Она точно на стене написала эти слова крупными буквами, и Матвею легко было запомнить их, но смысл этих слов был неясен для него.
"Разве можно выдумать жизнь?"
Он заметил, что постоялка всегда говорит на два лада: или неуважительно - насмешливо и дерзко, или строго - точно приказывая верить ей. Часто её тёмные глаза враждебно и брезгливо суживались под тяжестью опущенных бровей и ресниц, губы вздрагивали, а рот становился похож на злой красный цветок, и она бросала сквозь зубы:
- Это - глупости! Это - чепуха!
Вызывающе выпрямлялась, и все складки одежды её тоже становились прямыми, точно на крещенских игрушках, вырезанных из дерева, или на иконах.
Она редко выходила на двор и в кухню, - Наталья сказывала, что она целые дни всё пишет письма, а Шакир носил их на почту чуть не каждый день. Однажды Кожемякин, взяв конверт из рук татарина, с изумлением прочитал:
- Казань. Его превосходительству - эгэ-э... пре-вос-ходительству, гляди-ка ты! - Георгию Константиновичу Мансурову? И она Мансурова, - дядя, что ли, это? Неси скорей, Шакир, смотри, не потеряй!
С той поры он стал кланяться ей почтительнее, ниже и торопился поклониться первым.
Иногда он встречал её в сенях или видел на крыльце зовущей сына. На ходу она почти всегда что-то пела, без слов и не открывая губ, брови её чуть-чуть вздрагивали, а ноздри прямого, крупного носа чуть-чуть раздувались. Лицо её часто казалось задорным и как-то не шло к её крупной, стройной и сильной фигуре. Было заметно, что холода она не боится, - ожидая сына, подолгу стоит на морозе в одной кофте, щёки её краснеют, волосы покрываются инеем, а она не вздрагивает и не ёжится.
"Здоровая! - одобрял Матвей. - Привыкла в Сибирях-то..."
И очень хотелось поговорить с нею о чём-нибудь весело и просто, но не хватало ни слов, ни решимости.
Случилось, что Боря проколол себе ладонь о зубец гребня, когда, шаля, чесал пеньку. Обильно закапала на снег алая кровь, мужики, окружив мальчика, смотрели, как он сжимал и разжимал ярко окрашенные пальцы, и чмокали, ворчали что-то, наклоняя над ним тёмные рожи, как большие собаки над маленькой, чужой.
- Это вовсе не больно! - морщась и размахивая рукою, говорил Боря.
- Да-кось, я тебе заговорю кровь-то, - сказал Маркуша, опускаясь на колени, перекрестился, весь ощетинился и угрожающе забормотал над рукою Бори:
- Как с гуся вода, чур, с беса руда! Вот идёт муж стар, вот бежит конь кар - заклинаю тя, конь, - стань! Чур! В Окиане-море синий камень латырь, я молюся камню...
- Не надо! - крикнул мальчик. - Пустите меня!
Но его не слушали, - седой, полуслепой и красноглазый Иван укоризненно кричал:
- Это от поруба заговор, а не от покола!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44