А-П

П-Я

 Путь Кассандры, или Приключения с макаронами 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Штрик-Штрикфельдт Вильфрид Карлович

Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение


 

На этой странице выложена электронная книга Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение автора, которого зовут Штрик-Штрикфельдт Вильфрид Карлович. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение или читать онлайн книгу Штрик-Штрикфельдт Вильфрид Карлович - Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение равен 232.73 KB

Штрик-Штрикфельдт Вильфрид Карлович - Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение => скачать бесплатно электронную книгу




Strik-Strikfeldt Wilfried Karl
Gegen Stalin und Hitler
Штрик-Штрикфельдт Вильфрид Карлович
Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение
Памяти жертв Освободительного Движения Народов России 1941–1945 гг. и их немецких друзей.

Важно не только то, что совершается явно и бесспорно. Важно также, и в неменьшей степени, что таится в мыслях и мечтах, в надеждах и опасениях людей и народов. Действительно содеянное можно устранить; несвершенное же может вновь ожить, когда придет его неведомый час.
Вернер Бергенгрюн
I. В штабе группы армий «Центр»
Призыв в армию
В январе 1941 года в мое инженерное бюро в Познани явился офицер германского Генерального штаба. После краткого предисловия он сказал мне, что ему известна моя служба в императорской русской армии, а также моя работа при Международном Комитете Красного Креста после первой мировой войны. Он знал, что тогда я, со многими друзьями, организовал широкую кампанию помощи голодающим в России, еще до того, как за это дело взялись Фритьоф Нансен и Герберт Гувер. И, наконец, он заявил мне, что, поскольку я знаю русский язык, фельдмаршал фон Бок хотел бы взять меня в свой главный штаб как офицера-переводчика.
Сперва я был поражен точностью сведений о моей деятельности. Затем у меня возник вопрос: Зачем фельдмаршалу понадобился русский переводчик? Разве Гитлер и Сталин не поделили по сговору добычу от своих походов, приведших к уничтожению Польши и государств Прибалтики? Разве Советский Союз и Германия не стали союзниками? Офицер Генерального штаба любезно ответил, что на все вопросы фельдмаршал ответит мне лично. Вскоре после этого разговора меня вызвали в главный штаб фельдмаршала фон Бока.
Федор фон Бок был образцом хорошего прусского офицера старой школы: скромный, любезный, – без монокля, – и лишенный той надменности, которая нам, немцам, воспитанным в России, была столь неприятна.
Бок разговорился со мной о первой мировой войне, о русской революции и о разных балтийских ветвях «Боков» – немецких и шведских (к последним принадлежала моя мать). Фельдмаршал рассказал мне о своем двоюродном брате, также фон Боке, морском атташе императорского русского правительства в Берлине.
– Я не могу сказать вам ничего больше, – заявил он потом, – но, может быть, нам в близком будущем понадобятся ваши услуги.
Я был призван на военную службу в качестве «майора для особых поручений», но пока мог заниматься своими обычными делами.
Вскоре после этого я должен был держать в Берлине экзамен на звание переводчика. Когда председатель экзаменационной комиссии спросил меня, какую школу я окончил, и я назвал мою немецкую школу в Санкт-Петербурге, председатель сказал:
– Господа, экзамен излишен. Этот кандидат владеет русским языком лучше, чем мы с вами.
Я получил удостоверение переводчика класса А и был зачислен в германскую армию в чине капитана. То, что я так и не получил звания майора, как оказалось впоследствии, было мне же на благо.
Главная квартира фон Бока в Вартегау была как бы оазисом в пустыне. В этой пустыне, то есть в оккупированной нами части Польши, были перевернуты понятия права и справедливости, нравственности и порядка, правдивости и верности. Польское имущество конфисковали. Поляков свозили в так называемое генерал-губернаторство. Евреев отправляли еще восточнее. На место выселенных евреев и поляков селили немцев из Прибалтики.
«Домой в рейх» – гласил лозунг для переселяемых из-за границы немцев. «Богатыми домой» – звучал этот лозунг для авантюристов всех оттенков, хлынувших из рейха во вновь занятые области. Честные люди, как исключение, лишь подтверждали правило.
Очень скоро, однако, новые колонизаторы увидели, что они не могут отказаться от широкого использования работников польской национальности, так как рушилась вся экономика. Но «польские роботы» и в будущем не должны были получить те же права, что и немцы. Преступления и террор стояли у колыбели нового германского порядка в Вартегау, строить который было поручено рейхсфюреру СС Гиммлеру.
Представители старших поколений переселенцев из Прибалтики видели всю творившуюся неправду и все вытекающие отсюда последствия. Молодежь поддавалась мечтаниям о новом и славном будущем. Фюрер строил новый мир. «Лес рубят – щепки летят.» Поляки и евреи – враги, и враги побежденные. (Правда, в то время еще не было никакого представления о предстоящих ужасах.) О темных делах властей можно было открыто говорить лишь с пожилыми людьми, а также, слава Богу, в главной квартире фельдмаршала фон Бока.
Однажды в июне 1941 года, после обеда, начальник разведывательного отдела штаба группы армий «Центр» майор барон фон Герсдорф вручил мне листовку. Тут я прочел черным по белому: германская армия выступит на борьбу с Красной армией за освобождение народов России от большевизма.
У меня перехватило дыхание. Итак, мы стояли перед новой действительностью, о которой раньше я не хотел и думать. Мы были, следовательно, в преддверии войны на два фронта, что ранее решительно отвергалось Адольфом Гитлером. Когда она начнется? В ближайшие недели? В ближайшие дни? У меня не было никаких данных, так как я бывал в штабе редко и большую часть времени работал, как и раньше, в своем инженерном бюро.
Листовка содержала обращение к советскому населению и к солдатам Красной армии, призывала не оказывать сопротивления и приветствовать немцев как освободителей от большевизма. В то же время красноармейцев и население призывали разделываться со своими угнетателями и убивать всех комиссаров, коммунистов, комсомольцев…
Герсдорф просил меня лишь проверить русский текст с точки зрения правильности языка и перевести его на немецкий. Я выполнил эту просьбу. Затем, все еще под впечатлением только что пережитого, пошел с женой в театр.
Шла оперетта Легара «В стране улыбок», никак не соответствовавшая моему настроению. Я был весь захвачен известием о близкой войне с Россией, а также и роковым содержанием листовки. Людей там, в Советском Союзе, призывают не оказывать немцам сопротивления. А тех, кто это сопротивление должны возглавлять, обрекают на смерть.
О чем думали составители этого обращения? В своем ли они уме? Ведь оно было и нарушением божественных заповедей, и противоречило здравому смыслу: обреченные на смерть станут не только сами оказывать ожесточенное сопротивление, но сумеют заставить бороться и подчиненных им людей.
Я не видел и не слышал ничего, происходившего на сцене. В антракте я сказал жене, что должен вернуться в главную квартиру, а к концу представления приду за ней.
В главной квартире я высказал Герсдорфу все, что было у меня на сердце. Стоит лишь представить себе обратную картину: все состоящие в СС и СА, все члены партии, Германской рабочей службы, Гитлерюгенд и члены всех прочих нацистских организаций – обрекаются на смерть! Каждый будет защищаться! Герсдорф тотчас же меня понял. Мы составили нашу первую совместную докладную записку, которая в тот же вечер была представлена фельдмаршалу. Герсдорф сказал:
– Записка должна быть не больше, чем на полстраницы. Никаких ссылок на божественные заповеди, на гуманность или что-либо подобное – это не убедит. В ней должен быть упор на неизбежное ожесточение сопротивления врага, которое, без сомнения, вызовет листовка.
Когда на следующее утро я пришел в главную квартиру, меня тотчас вызвали к Боку. Он поздравил Герсдорфа и меня с успехом нашей докладной записки, переданной им, за своей подписью, дальше по телетайпу: члены партии и комсомольцы вычеркнуты из листовки! Комиссары, однако, остались!
Так один росчерк пера спас жизнь множеству русских людей, и многим немецким женщинам сохранил мужа или сына, детям – их отца. Но сама мысль о том, что вечерний разговор между молодым офицером германского Генерального штаба и коммерсантом из Риги мог привести к столь важному решению, зародила во мне первое сомнение в германском военном руководстве. Неужели никто на верхах не задумался еще над политическими проблемами?
Первые впечатления в Советском Союзе
Когда началась вторая мировая война, я с семьей жил в независимой и нейтральной Латвии. Мы скоро увидели, что договоры о нейтралитете и о ненападении, заключенные между Сталиным и балтийскими государствами, были аннулированы и сменились нацистско-советским пактом. Берлин отдал три балтийские государства Сталину. Прибалтийские немцы были эвакуированы в Вартегау, и железный занавес опустился над эстонцами, латышами и литовцами. Элита этих народов была частью уничтожена, частью вывезена в Сибирь. Так Гитлер предал Западную Европу.
22 июня 1941 года, без объявления войны, немецкие войска перешли границы Советского Союза. Теперь Гитлер, как он сам официально заявил, мог сбросить маску и выполнить свою миссию защиты Запада. Бывшее – пакт между Берлином и Москвой – будет сделано небывшим. Он приказал начать поход против Кремля с целью освобождения народов Советского Союза от большевистского ярма.
Главная квартира группы армий «Центр» была поначалу перенесена в район Варшавы.
– Примерно через 5–6 недель мы должны быть в Москве, – заявил начальник штаба генерал фон Грейфенберг в своей речи перед офицерами главной квартиры. – Оба офицера из России улыбаются (это были ротмистр Шмидт и я), я прошу вас явиться ко мне, – сказал генерал.
Ни ротмистр, ни я не заметили, что мы улыбались. Эти улыбки возникли, конечно, из глубины наших юношеских воспоминаний. Шмидт был, как и я, офицером императорской русской армии и адъютантом Николаевского кавалерийского училища в Санкт-Петербурге. На русской стороне мы оба пережили празднование 100-летия Бородинской битвы и первую мировую войну. Мы знали трудности преодоления бесконечного русского пространства. Это мы и высказали генералу.
Генерал был очень любезен с нами:
– Может быть, я могу рассеять ваши сомнения, – сказал он. – Дело в том, что со времен Наполеона огромные успехи техники изменили проблему преодоления пространства. Я думаю, вы недооцениваете технические средства, имеющиеся сегодня в нашем распоряжении.
Ну, об этом мы, конечно, мало знали. Однако, мы оба спросили:
– Но будет ли война закончена в Москве?
Грейфенберг улыбнулся:
– Над этим мы не будем ломать голову сегодня.
Первым русским пленным, доставленным в штаб группы армий «Центр», был командир батальона, то есть, по нашим понятиям, офицер.
До вступления в командование он был комиссаром. Об этом он и заявил откровенно, не подозревая, что по вермахту был отдан приказ о расстреле всех комиссаров. Война началась менее двух суток назад, и он никак еще не мог об этом знать.
Пленный с удивлением рассматривал германских штабных офицеров, одетых в белоснежную летнюю форму. Он тихо спросил меня:
– Видно, всё это графы и князья?
Непроходимая пропасть лежала между привычной ему бедностью и миром этих «блистательных существ».
– Мир этот, – сказал он, – много красивее и, наверное, лучше.
Всё, что он видел, – это хорошо одетые солдаты и офицеры, автомобили и дома по дороге, везде чистота и порядок. Но самое сильное впечатление произвело на него, видимо, корректное обращение и человечное отношение со стороны немцев.
Батальонный командир был отпущен после короткого опроса. Офицер Генерального штаба сказал ему:
– Никому не говорите больше, что вы были комиссаром.
Пленный поблагодарил, может быть и не поняв, почему немец сказал это, но почувствовав благожелательное к себе отношение.
Штаб фронта был перенесен сперва в Барановичи, а затем в Борисов на Березине. Всюду позади прорванной линии фронта Красной армии мы наталкивались на небольшие, а порою и на крупные, отряды из разбитых красных частей, бродившие по окрестностям, иногда еще с оружием в руках.
Так, однажды ночью, заблудившись с моим шофером под Барановичами на лесной дороге, я наткнулся на группу, примерно, из сорока красноармейцев. Когда я заговорил с ними по-русски, они бросили оружие. Это были первые военнопленные, которых я взял почти в одиночку. Я сдал их комендатуре в Барановичах.
Однажды ротмистру Шмидту, вместе с другими квартирмейстерами штаба, пришлось заночевать в одном селе. Германские танковые соединения прорвались на пятьдесят километров вглубь за линию фронта, оставив позади себя разбитые полки и батальоны советской пехоты. Жители села знали, конечно, об этом, и они выставили вокруг, в значительном отдалении, наблюдательные посты, чтобы предупредить ротмистра и его спутников в случае готовящегося нападения красноармейцев.
В эти первые недели войны я объехал в легковой машине множество сёл, большею частью один, иногда с шофером. Фельдмаршал фон Бок поручил мне докладывать ему о положении в городах и сёлах, о пожеланиях населения и о его настроениях. Я изъездил сотни километров; однажды даже проехал до главной квартиры группы армий «Север» и обратно. Бесконечные леса и ширь просторов тогда еще не таили опасности. Везде в городах и сёлах люди нас дружески приветствовали и принимали, как только было преодолено первое смущение. Тем, кто, как я, говорил по-русски, очень быстро открывались двери и сердца. Русское гостеприимство было прежним, несмотря на лишения двух последних десятилетий. На столе появлялось всё, что хранилось в чуланах и погребах, появлялся и самовар, если он еще сохранился в семье. И тогда начинались расспросы о чуждом для них мире – о нашем мире, о котором они не знали почти ничего.
«Вам, конечно, уже рассказывали о зверствах фашистов?» – этот контрвопрос я ставил довольно часто. Но сельское население было мало затронуто советской пропагандой о зверствах гитлеровцев. Когда пропаганды слишком много, она так и остается пропагандой. Ей перестают верить. Однажды, помнится, крестьяне подтолкнули на разговор одного старика, и он рассказал, что во время «первой империалистической войны» он был в плену в Германии и работал у крестьян. Немцы хорошо к нему относились. Дома у них чистые и красивые, сельскохозяйственные машины образцовые. Одним словом, – «культура». Поэтому он не верит пропаганде о «немецких извергах». Он и своим товарищам советовал бросать оружие и сдаваться. Самому ему повезло: он смог вернуться в свое село.
Позже я много раз слышал то же самое: целые части складывали оружие по совету своих товарищей, в первую мировую войну испытавших на себе хорошее обращение в лагерях военнопленных, на фабриках, у крестьян Восточной Пруссии и Баварии.
При занятии Смоленска в наши руки попал архив местного НКВД. Один из списков содержал имена, адреса и биографии всех военнопленных первой мировой войны, вернувшихся в Советский Союз и проживавших с Смоленской области. Эти люди, по оценке НКВД, были ненадежными. Они находились под постоянным наблюдением, хотя со времени их возвращения из Германии прошло уже 20 лет.
Мы использовали этот материал для докладной записки, в которой подчеркивалось, что в хорошем обращении немцев с пленными советская власть видит для себя серьезную опасность.
От переводчиков и офицеров разведки при дивизиях, корпусах и армиях в штаб фронта ежедневно приходили сообщения о скверном размещении и недостаточном снабжении военнопленных. Герсдорф и его ближайшие сотрудники, майор фон Шак и старший лейтенант Конрад, проверяли эти материалы и посылали доклады по своей служебной линии. (Но тогда еще не было никого, кто сумел бы, подобно тому, как позже это делал генерал Рейнхард Гелен, оценить влияние сказанного в этих докладах на ход военных действий.) Эти доклады «падали на каменистую почву». Их где-то собирали и, очевидно, просто подшивали в папки. До нас не дошло ни сведений о получении этих докладов, ни подтверждений об их получении в действиях Верховного командования.
В бесчисленном множестве случаев советские командиры со своими солдатами ставили себя в распоряжение германских частей. В одном случае, помню, артиллерийский офицер перешел к нам со всем личным составом батареи и с четырьмя орудиями. Они хотели сразу же бороться, вместе с немцами, против Сталина и его «своры палачей». И они не могли понять, почему немцы их разоружают и отправляют в лагеря военнопленных. «Вы же сами призывали нас выступить против нашего общего врага, – протестовали они. – Что же, это были пустые слова?»
Что мог ответить германский офицер в таком случае? Гитлер объявил, что немцы идут как освободители. В городах висели на стенах и заборах портреты Гитлера (по десятку и более наклеенных подряд) с надписью: «Гитлер – освободитель!»
А перебежчики и пленные, антикоммунисты и безразличные, должны были идти горьким путем военнопленных. Правда, были немецкие командиры, привлекавшие русских как проводников через болота и леса при боевых и разведывательных операциях, а после оставлявшие «своих русских» при части для разного рода работ. Как мы увидим позже, другие немецкие командиры еще больше опирались на эти потенциальные силы.
На дороге Минск-Смоленск я встретил однажды бесконечную колонну одетых в лохмотья людей. Они брели на восток. Их вожаки рассказали, что эти пять или шесть тысяч крестьян и рабочих были осуждены за мелкие проступки на принудительные работы. Использовали их на расширении Минского аэродрома. Затем пришли немцы. Почти все советские самолеты, находившиеся на этом аэродроме, германская авиация уничтожила еще на земле. Германские танки и пехота освободили заключенных. Но большинство их были из промышленных районов вокруг Москвы, из Ярославля, с Волги. Куда им деться теперь?
Они заявили немецкому коменданту, что охотно стали бы работать для немцев. Но тогда еще не «набирали» «остарбайтеров». А через несколько дней начальником аэродрома был назначен новый офицер, и эти люди были отпущены на все четыре стороны. Теперь они надеялись пешком, идя следом за «освободителями», добраться до своих далеких сёл, до Москвы, Ярославля, до Волги.
Конечно, фронтовые части не могли заботиться о них. Но неужели не было запланировано использование такой вот рабочей силы?
* * *
Россия – огромна. Нельзя было отказываться ни от лишней рабочей силы, ни от техники. А вдоль дороги всюду валялись трактора. Было еще по-летнему тепло и сухо. Без особых трудностей можно было бы доставить эти машины в ремонтные мастерские. Крестьяне еще не успели демонтировать запасные части. Несколько немецких специалистов и умелые русские руки сохранили бы ценные машины. Но в штабе фронта подобные предложения встречали также лишь с улыбкой сожаления. А когда поздней осенью германские танки и орудия безнадежно застревали в грязи и снегу, недоставало именно этих, хотя и грубо сработанных, но годных и для зимы советских тракторов.
На дорогах встречались мне бесконечные колонны германской пехоты, весело и самоуверенно устремлявшиеся на восток, по жаре и пыли, вытаскивая, когда нужно, вручную застрявшие на разбитых дорогах орудия и грузовики. Вперед, только вперед! Я вспомнил слова генерала Грейфенберга и подумал, что Гитлеру следовало бы познакомиться с русскими просторами не с самолета, а в рядах своей пехоты. Только здесь, на русской земле, ощущаешь ее неизмеримую ширь, и только отсюда рождается понимание трудности преодоления русского пространства.
А навстречу, с востока на запад, текли серые колонны пленных красноармейцев. Безмолвно и безропотно брели они в немецкий плен. Какая судьба ожидала их? Может быть, они надеялись, что под немцами не будет хуже, чем под Сталиным?
Я часто беседовал с ними на дорогах и в проходных лагерях. Их надежды и сомнения отражены в моих тогдашних заметках:
«Я был ранен. Немцы меня перевязали. Как-нибудь я доплетусь до лагеря или лазарета… Большая она, ваша Германия? Русские тоже там живут?»
«Скоро нас отпустят на родину? А отпустят самарских, а ростовских, а из Одессы, из Горького?»
«Может, война скоро кончится. Тогда будет одно большое государство и одно правительство – и, наконец, мир для всех людей».
«А если будет мир и не будет Красной армии, тогда мы сможем вернуться к нашим семьям?»
(Почти все говорили о своих семьях.)
«Сколько вам лет?» – «Сорок девять». – «Солдат?» – «Нет. Они забрали меня на земляные работы. Там я и попал в плен. У меня жена и дети… Жену с детьми они погнали из села, когда подходили немцы.

Штрик-Штрикфельдт Вильфрид Карлович - Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение => читать онлайн книгу далее

 Антарова К