А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

С детьми Мирному повезло. Их много. Они трясутся в самосвалах, копаются в грудах сосновой щепы и оборудования, лазят по этажам недостроенных домов, стоят в очереди у киоска «Союзпечать» за открытками с фотографиями кинозвезд, выбивают чечетку зубами на берегу Иреляха в надежде на удачную рыбалку...
В столовой, которую тут все почему-то зовут рестораном (может, оттого, что в ней можно беспрепятственно выпить принесенную в ведерке «гамыру»), подле шаткого дюралевого столика сидит карапуз лет пяти и с увлечением расшнуровывает ботинок обедающему степенному дяде. Дядя не замечает его. Рядом, заложив одну руку за спину, а другой прижимая к животу куклу, стоит девочка, закутанная в материнский платок.
Карапуз принялся уже за второй ботинок, когда его остановил грозный оклик:
— Мишка, Мишка-пащенок! Не хватай дядю за ногу, отойди,говорю, от человека!
Кричит женщина средних лет; она убирает со столиков грязную посуду. Жалуется нам:
— Куда их денешь? В детском садике места нет, вот и таскаешь за собой... Да одна я, что ли!
На кухне, меж кипящих котлов и кастрюль, по-мужичьи широко расставляя ноги, бродят еще несколько малышей, дети поваров и раздатчиц.Существует практика строительства дорог в веч-номерзлых грунтах: снимается верхний слой земли, вплоть до вечной мерзлоты, и эта своеобразная траншея доверху заполняется щебенкой и гравием. Мы опускаем некоторые детали, но принцип такой.
В Мирном дороги между кварталами сделаны насыпные, поэтому город оказался рассеченным высокими дамбами. Когда тает снег или идут дожди, воде стекать некуда. В каждом квартале — к радости мальчишек— рябит под ветерком громадная лужа.
— Венеция,— шутит один из нас.
Потянуло за город, к реке. Темнеет. Вода в Иреляхе кажется абсолютно черной. На берегу, на куче хвороста, сидит невзрачный мужичонка, удит рыбу, ругается:
— Нешто это рыба! Мелкопузь одна! С полдня сижу, даже на уху не наловил.— Плюет на червяка и добавляет: — Гнилая местность, не житье — мука...
— Так зачем же приехал-то?
— Приехал? — Мужичонка поднимает голову и долго смотрит на нас. Глазки у него с ехидненьким прищуром. Нос большой, мясистый, губы тонкие, нервные, а подбородок тоже мясистый, разваленный надвое глубокой бороздой. От этого несоответствия черт лицо его кажется маской. За ушами и на полной, изрезанной частыми морщинами шее торчат пучки рыжеватых волос.— А зачем все сюда приезжают? За деньгою. Во руки, видишь? — Он поднял громадную, похожую на краба, пятерню.— Я их продаю, а мне начальник деньги платит.
Он отвернулся, потеряв, видимо, интерес к нам. Поплавок не двигался, словно завяз в черной густой воде.Мы присели на хворост.
— Давно здесь-то?
— Третий год,— ответил он.
— Откуда?
— С Володимирщины.
— Из колхоза, что ли?
— Все мы колхозники, вся Расея — от земли...
Он опять помолчал и вдруг требовательно спросил:
— Закурить есть?
Закурили. Должно быть, считая себя обязанным за табак, мужичонка разговорился.
— У меня на Володимирщине дом-пятистенок, сад, огородишко, двое пацанов с бабкой. Дом я, конечно, на время под библиотеку сдал. А тут в палатке с бабой живу. Предлагали комнату — отказался, а почему?— Он ухмыльнулся.— Считайте сами: за воду плати— раз, за электричество — два, за площадь — три, за отопление — четыре, полы в коридоре мыть — пять, ну, это уже другой счет. Так вот и набрякает за месяц двадцать целковых (это новыми-то деньгами!). А в год? Двести сорок рублей! Арифметика. Договор на три года, я больше и жить не хочу. Соберу денег, чтобы парня женить старшего, дом ему купить, и уеду. Не-ет! Прямой мне расчет жить в палатке на полном государственном обеспечении. Да еще, ежли что, начальству сказать можно: прими, мол, во внимание — в палатке живу. А что холода—это я сдюжу. Мне много не надо, я и насчет жратвы строгий: вот каждый вечер рыбу таскаю — все ужин.
Один из нас несколько лет жил в Братске, в общежитии ИТР. В соседней комнате обитал старичок, старший инженер проектной конторы. Занятный был старик! На завтрак он съедал не больше двух картофелин, в обед — миску каши, а вечером выпивал стаканов десять чая — вот и весь рацион. Получал он три с лишним тысячи в месяц, родных у него не было. Откровенничал:
— Я сюда приехал, чтобы пенсию большую заслужить, да и с собой денег увезти. Север...
А Мишка Орлов и Лейконен? Тоже Север. Другой!
Мы уже собирались спать, когда в дверь постучали. Мягко ступая домашними шлепанцами, вошел Деловеров, первый секретарь горкома партии.
— Ну что, соседи, устроились?.. А я к вам перед сном, поболтать.
С Борисом Аайретдиновичем один из нас был знаком по первому приезду в Якутию. Он тогда работал на Индигирке секретарем райкома партии в Усть-Не-ре, золотопромышленном районе. Здесь Деловеров всего несколько дней — избрали его вместо Ивана Сергеевича Ладейщикова.
Разговор идет откровенный, как и положено промеж старых знакомых.
— Почему так плохо строится город? За полтора года почти ничего не изменилось. Мы-то думали: приедем — тут!..
— План по жилью в этом году едва на одну треть выполнили. Летом-то город совсем не строился.
— Почему?
— Не было материалов... Базы стройиндустрии еще нет, а весь завоз шел либо на Айхал, либо на створ Вилюйской ГЭС. Машин не давал в Мирный Тихонов...
Первые два года и строительство, и добычу алмазов в Мирном вела одна организация — трест «Якут-алмаз», в котором начальником — Виктор Илларионович Тихонов. 6 начале прошлого года, когда состоялось правительственное решение о сооружении Вилюйской ГЭС, сюда была переброшена часть коллектива строителей Иркутской ГЭС и организовалось управление «Вилюйгэсстроя» во главе с Евгением Ни-каноровичем Батенчуком. Все строительные работы передали ему. Но транспорт — громаднейшую автобазу в Мухтуе, чтобы не дробить,— оставили «Якуталма-зу». По договору трест должен был осуществлять все строительные перевозки.
В конце прошлого года невдалеке от Мирного было открыто новое месторождение — «Айхал» (в переводе с якутского — «слава»), которое уже в шестьдесят первом году начало осваиваться.
Материалы и оборудование на Айхал можно было завезти только по зимнику. И вот весь транспорт Тихонов бросил туда...
— Три месяца весь мирненский коллектив — несколько тысяч человек — был, по существу, без дела, — рассказывает Деловеров. — Все обрезки подобрали, заборы разломали — из них и строили...
Нам нравится его манера говорить. Невысокий, плотный, с тяжелой лобастой головой, одетый в простенькую пижаму, с неизменной трубкой в руке и неторопливыми жестами, он и говорит, медленно расставляя слова, и каждое из них ложится во фразу плотно, уверенно.
— Да как же он так мог, Тихонов-то? Самостийно? На свой страх и риск?
— Как будто поддерживал его совнархоз.
— А Ладейщиков? За что его сняли?
— Он по собственному желанию ушел.
— Иногда и «по собственному желанию» снимают. Так и Ладейщикова?
Борис Хайретдинович пожал плечами.
— На конференции критиковали его за администрирование. Но здесь как будто бы уважают его.
— А что за человек Тихонов, по-вашему?
— Насколько я успел понять, руководитель он опытный.
Заколдованный круг. Кто же виноват?.. Но, конечно, Деловерову судить пока трудно. Ведь он здесь всего несколько дней. Свет мы не зажигали, и ночь властно вошла в комнату. Небо, отяжелев, приникло к самой земле. Ленивые лохмы облаков медленно волочились над городом, цепляясь, казалось, за фермы недостроенной промбазы, за стрелы подъемных кранов. Загорелись костры на стройплощадках, и длинные мятущиеся тени запрыгали по стенам зданий. Была в этом пейзаже тревога.
— А как Тихонов с Батенчуком живет? — Не знаю. На первый взгляд, мирно.
Странно. Батенчука мы знали еще по Иркутской ГЭС. Человек он горячий...
— Попали вы в переплет, Борис Хайретдинович.
Он усмехнулся.
— Ничего. В Усть-Нере мне пришлось начинать с нуля, а район-то освоен. Здесь уже легче.
— Но масштабы-то другие!
— Масштабы здесь, конечно, покрупнее. Дело ведь не в одном Мирном. Добавьте к нему Вилюйскую ГЭС, Мухтуйский порт, Айхал, а там, глядишь, еще несколько месторождений начнут осваивать — создается громаднейший промышленный район....
— Уютный городок Усть-Нера. Чистенький, водопровод, горячая вода...
Деловеров промолчал, нахмурившись. Наверно, не надо было напоминать ему про Усть-Неру. В темноте попыхивал огонек трубки.
— В палатках сейчас тысяча двести человек?
— Да. И зимой вынуждены будем вселять в палатки еще тысячу человек, если не больше.
— Не много ли на пятом году существования?
— Чересчур много. На мой взгляд, сейчас в палатках не должен был бы жить ни один человек.
Да, завязался здесь узелок... Кто же из них больше виноват — Тихонов, Батенчук, Ладейщиков?.. Или вот такие, как тот наш знакомец рыбак?.. Проснулись от резкого мощного удара. Наше легкое «пограничное» зданьице, как говорится, ходило ходуном; жалобно скрипели перегородки. С треском распахнулось окно, а рама, повиснув на одной петле, жалобно заскулила, раскачиваясь, будто маятник. Еще не отдавая себе отчета в случившемся, мы бросились к окну.
Над Мирным вставало пасмурное серенькое утро. Все так же маячили над стройплощадками краны, густой пеленою поднимался дым над палаточным городком, горели костры внизу, у сараев. Девчата в черных брюках и красных джемперах, весело перекликаясь, готовили на кострах завтрак. Вероятно, мы были единственными, кого обеспокоила эта не совсем обычная побудка. Лишь приглядевшись, мы увидели: в небе, над трубкой Мира, тревожно рдеет розовое облачко. В руднике произвели взрыв — дневной задел кимберлита для фабрик. Сейчас там сипло крикнет экскаватор, и по Ленинградскому проспекту потянутся вереницей самосвалы с зеленовато-голубой рудой.
Ладейщикова в городе не было: после конференции он взял двухнедельный отпуск и, говорят, ушел на охоту в тайгу.Позвонили Батенчуку.
— Рад буду встретиться. Но днем не могу... С пяти дошести я всегда па стройплощадках. В шесть приходите в кабинет, там и поговорим.
У Тихонова шло какое-то совещание, сам он по телефону говорить не смог, но передал через секретаршу: «Приходите в три».
А пока мы решили сходить в бригады.Самого Гаврилу Дмитриевича Завьялова, бригадира, мы видели мельком — он улетал в отпуск. Это невысокий, подвижный, худой человек, лет под сорок, с пристальными и теплыми, «отцовскими» глазами. В бригаде его зовут «наш Ганя».
— Надо быть каменным, чтобы так работать,— задумчиво сказал замещающий бригадира Володя Ма-карычев.— И как он все успевал — не знаю. Я два дня бригадирю, у меня уже голова зашершавила, а он ведь годами так. Вот поэтому и головная болезнь у него началась...
— Какая болезнь?
— Да головная. Знаете, работает, работает, глядишь, и чудится ему, будто он сразу в пяти местах и перед глазами все кружится. Ну, присядет, минуту-другую посидит, пот со лба рукою сотрет и опять работает. Каменный человек! И ведь работает не за страх, не за деньги — за совесть. И с людьми он обходительный: к каждому — свой ключик, за каждого болеет. Вон когда к Замащикову семья приехала, ведь Ганя все начальство обегал, за квартиру хлопотал. Семья большая, а жить негде, мы с Замащиковым на одной койке в общежитии спали. Хлопотал Ганя до тех пор, пока не договорился с начальником СМУ насчет участковой конторки. Отдали Замащикову махонький домик, где контора помещалась,— тепло, уютно, семье хорошо...
а Володя говорит о бригаде долго, с какой-то очень большой теплотой вспоминая каждый, казалось бы, самый незаметный случай.
Мы сидим подле костерка, разведенного на железном листе, в строящемся цехе завода минеральной ваты. Потолка в цехе еще нет, и в открытые пролеты железных перекрытий видно небо. С утра дует холодный «сивирка». Ветер свободно гуляет по цеху, заунывно гудит в фермах, заметает в углы колючую снежную крупчатку.
Удивительная погода на севере! С утра было солнце, потом набежали брюхатые тучи, посыпалась колючая снежная крупка. А к концу нашего разговора опять вышло солнце, снег растаял, и глинистые дороги разбрюзгли...
Володя тянет к костру большие посиневшие на холоде руки, шутит:
— Начался Ташкент до самого мая месяца. Смена кончилась, но бригада продолжает работу.
Готовятся к следующему дню. Так уж у них заведено: с вечера готовить фронт работ на завтра.К костерку подходят рабочие, садятся на чурбаки, доски, вынимают из костра угольки, перекатывая их в ладонях, закуривают. К запаху снега, свежего бетона, который только что укладывали, к запаху струганой доски примешивается крепкий дух табака, разгоряченного работой человеческого тела.
— Как завтра с тесом, Володя? — спрашивают у Макарычева, и он отвечает, что туго, но все-таки выхлопотал, день будет загружен, и бетон дадут, и тес.
— Сейчас-то ничего с материалами,— Володя об-ращается к нам, а вот летом у-ух! — Он крутит мохнатой непокрытой головой.— Бывало, три дня сидим, а потом ночью встаем работать, лишь бы первыми бетон либо доски захватить... Одни бухгалтера радовались: все отбросы, даже списанные, в дело пустили. А время-то — лето! Только работай! Обидно... Да и прошлой зимой не легче было.
— Ничего. Зато осень нас балует. Сентябрь к концу — и первый снег только.
— Осень-то хорошая, а вот с картошкой — швах дело.
Только тут мы замечаем, что у нескольких рабочих под мышками, на коленях - свернутые мешки.Узнаем, что вот уже неделю, как партком и профком стройки заняты «дележом» картофеля. В Мирный завезли овощей в половину того, даже меньше, чем в прошлом году. Мешки — под картошку. Сегодня очередь бригады Завьялова.
— Картошку будут есть семейные,— им только выдают. А мы, холостяки, в столовке или к ним в гости,— шутит молодой скуластый парень.
— Ты бы, Иван, в Мордовию написал, пришлют,— советуют парню.
— Накладно больно,— Иван скалит белые зубы.
— Да что накладно, у нас вон некоторые мужички самолетом из-за Якутска картоху возили.
— Может, подбросят еще картошки,— говорит Ма-карычев.
— Коли не подбросят сейчас, дале не жди. Вот-вот морозы хряпнут. Не повезешь же в спальных мешках!
— Понимаете, какая история получилась,— объясняет худой пожилой мужчина, на коленях у него два мешка: вероятно, семья немаленькая.— Обком партии заверение дал: Якутия проживет на своих овощах и мясе. Раньше централизованное снабжение у нас было, а теперь отменили. Слово-то дали, а считали картошку— в поле, еще когда она в грядках сидела. Урожай вроде добрый—слово сдержим. Выкопали — и получилось так, что кто-то нароком ли, ненароком ли, но просчитался. Вот такая история и получилась.
Об этом «почине» мы уже слышали в Якутске. Там о нем говорили с гордостью...
— А чего поделаешь? — широко разводит руками Иван и солидно добавляет: — Условия здесь такие! Север! — Помолчал и еще добавил: — Зато город выстроим — небывалый! Даже отопление и то электрическое будет...
Разговор переходит на другие темы. Рассказывают о том, как создавалась бригада, как решили бороться за звание коммунистической.
— Вообще жизнь ничего, нормальная. Вот только одна беда — с жильем плохо. Сами, наверно, видели — палатки, «Нахаловка»... А ведь сколько фабрик успели настроить и сколько еще впереди!.. Народу с каждым днем все больше надо, иной раз по две смены вкалываешь, а жилья нет, принимать народ некуда.
И опять разговор о «материалах»... Вспоминают случай. Как-то зимой два дня бетона не было: машины — на Айхал, на Айхал, даже на бетонный завод цемент вовремя не завезли. Бригада копала котлованы. И вот отмахали смену киркой, а вечером дали бетон. Люди эти, что сидят сейчас против нас, остались на стройплощадке.
До трех часов ночи шли бетоновозы. До трех часов ночи ни один из бригады не присел, не подошел к костру, не пожаловался на усталость. А когда пришла последняя машина и последние кубы бетона были положены в фундамент, то многие остались до утра— следить за электрообогревателями. Не ровен час, перегорит какой-нибудь, и тогда все — вся работ а, весь труд пойдут насмарку. Сидели подле костерка, ждали рассвета. Воздух, скованный морозом, похрустывал и шуршал, когда кто-нибудь вставал и шел к
фундаментам. Звезды дрожали в холодной глубине неба, и снег таинственно поблескивал, будто рассыпали по нему алмазную пыль. Завьялов рассказывал ребятам о том, как начинал работать на Севере, выбирая из воспоминаний самые радостные, самые веселые случаи. И от хохота, что раскатывался над костром, звенел воздух, и еще сильнее дрожали звезды, будто и они тоже смеялись.
А наутро вся бригада снова копала землю, словно бы и не было бессонной ночи и работы, от которой ноют руки, ломит поясницу и кружит голову.
— Это все Ганя, каменный человек! — опять повторяет Макарычев.— А мы уж за ним тянулись. У него правило такое: чтоб самому сделать не меньше других в бригаде. А ему же еще по начальству бегать, материалы эти чертовы выбивать!.. Не знаю, как он успевал — у меня уже голова шершавится...
— Как успевал! — говорит кто-то.— Он и обедать-то почти никогда не ходит. Принесет ему жинка кастрюльку сюда, похлебает, сидя на балке, и опять вкалывает... Ну, ничего! Сейчас отдохнет: мы ему путевку в санаторий достали. В Крым.
Ноги разъезжаются, вязнут в глине, и мысли такие же тяжелые, прилипчивые, как наши шаги... Завьяловцы, орловцы... Говорят, что народ наш неприхотливый. Нет, не то слово! Наоборот, он хочет многого, небывалого. Мало ему просто заработка, хоть и хорошего, просто дома, хоть и теплого. Ему надо город выстроить, в котором отопление и то электрическое. И ради этого он идет на любые лишения.. Но нужны ли они, эти лишения?... «А машины все—на Айхал, на Айхал!...»
Практика эта укоренилась на Севере с тридцатых годов: начинать сперва промышленное освоение месторождений, а потом уже строить жилье, клубы, школы... Но ведь тогда и годы были другие, слабее была наша экономическая мощь, а главное — другим было отношение к человеку, к удивительному нашему советскому человеку, которого никак не назовешь неприхотливым, нет! Скорее подходит сюда слово — совестливый. «Ведь работает-то он не за страх, не за деньги—за совесть»... Так почему же так все случилось в Мирном?..
В шесть часов мы были у Батенчука. Мы ждали ровно час, сидя в приемной, разделяющей два кабинета с табличками на дверях: «начальник управления», «главный инженер».
Можно было подумать, что рабочий день еще не кончился: в приемную то и дело заходили люди, спрашивали у нас: «Батенчука нет?» — и недоуменно пожимали плечами, услышав отрицательный ответ.
Да, Батенчук, видимо, совсем не изменился. Мы знали его еще по Иркутской ГЭС, где он работал заместителем главного инженера строительства и начальником управления механизации; там вообще никто не знал, когда он спит,— кажется, в любое время суток его можно было найти либо на объектах, либо в кабинете. Неугомонный человек!..
Кстати, любопытна история создания первого в Союзе управления механизации. Раньше на всех гидростройках страны существовал такой порядок: экскаваторы, бульдозеры, краны чуть ли не навечно закреплялись за строительными управлениями, участками, и те сами отвечали за их использование. При
этом, естественно, каждое управление старалось набрать механизмов побольше: на всякий случай, вдруг понадобятся. Простои техники были громадны! И хуже того, надо ведь было и зарплату платить рабочим, а если бульдозерист, к примеру, простоял три четверти дня? Как платить ему? По выработке? Так он тогда на следующий же день уйдет на другой участок. И вот поэтому-то процветали на стройках всяческие «намазки», «нашлепки», «приписки», и как только их еще не называли! Иной раз диву даешься: экскаваторщик заработал в месяц девять тысяч рублей, ну прямо как министр! Почему? Может быть, он какое-то коренное усовершенствование в машину внес, и тогда ему надо если уж не звезду Героя, то во всяком случае орден дать? Да нет, оказывается, за весь-то месяц он прорыл канавку длиной метров в пятнадцать, не выполнил даже норму выработки, но канавка эта до зарезу нужна была какому-то начальнику участка, вот тот и «рисовал» в нарядах, что только в голову взбредет!
1 2 3 4 5 6 7 8 9