А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Иди сюда. Жить будешь здесь.
Мое новое жилище представляло из себя паршивый чуланчик три на два метра, единственной мебелью которого была раскладушка и табуретка. Дверь у чуланчика была прочной, с мощным засовом. Вообще я заметил, у этих типов было пристрастие к прочным дверям. Единственно, что меня обрадовало, – окошко у самого потолка. Правда, оно было очень маленьким, голову не просунешь, но зато мне обеспечен свежий воздух и рано утром можно писать дневник. Да и вообще все-таки это не мрачное подземелье…
Пока я разглядывал свое жилище, Василис Прекрасный слазил в погреб и вернулся нагруженный бутылкой самогонки, огурцами, хлебом и салом. Все это он сложил в сетку, повесил ее на плечо и подошел к подоконнику. На подоконнике валялись самодельные шашки и потрепанная бумажная доска. Мой хозяин наложил шашек в карман, сунул доску под мышку.
– Пошли.
– Разрешите, я помогу вам нести сетку.
Василис посмотрел на меня мрачно.
– Скоро ты у меня кончишь эти шуточки.
– Я просто предложил вам свою помощь. Разве это плохо?
Мой хозяин закрыл дом опять на замок, и мы зашагали в глубь острова. Чернобородый впереди, я – сзади.
Вскоре по едва заметной тропинке в густом, очень красивом ковыле мы подошли к низкому строению, как говорится в сказках, без окон и без дверей. Впрочем, одна дверь была. Она не составляла исключения: прочная, с огромным замком. И окна я вскоре рассмотрел, хотя их трудно было назвать окнами: под самой крышей тянулась цепь узких длинных щелей-бойниц.
Еще издали я почувствовал неприятный запах, который шел от этого строения. Подойдя ближе, я заметил еще одну странность. Вдоль барака была в несколько рядов на высоте человеческого роста натянута проволока, на которой сушились маленькие пестрые тряпички. Ветер играл ими, и тряпочки были похожи на флажки, которые встречаешь иногда на лыжне, оставшейся после соревнований.
Василис Прекрасный открыл замок, распахнул дверь, и я моментально забыл про странные тряпочки и про все остальное. Из темного помещения ударил спертый отвратительный воздух. Я отшатнулся, у меня закружилась голова. Но Чернобородый, как ни в чем не бывало, шагнул в барак. Я последовал за ним.
Это было просторное помещение с земляным полом, без потолка. Вверху вздымались обвитые паутиной толстые стропила, с которых в некоторых местах свешивались веревки. Через окошки-бойницы врывались столбы света. В них вилась такая густая пыль, что они были похожи на изделия из мутного стекла.
Сначала мне показалось, что в помещении никого, кроме нас с Василисом, нет. Но потом, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел в самом углу маленькую скорчившуюся фигурку. Фигурка что-то делала возле большой бочки с водой.
– Ну вот ты и дома, – сказал Чернобородый. – Здесь тебе будет хорошо. Норма на первый раз – сто штук. Сделаешь – получишь вечером жратву. Не сделаешь – будешь голодный и десять ударов кнутом по голой спине. Уразумел?
– Не совсем. Что вы имеете в виду под словосочетанием «норма – сто штук»?
– Сам допрешь. Очень быстро допрешь.
С этими словами Василис Прекрасный ушел. В замке снаружи щелкнул ключ.
Мое появление и разговор с хозяином не произвели на маленькую фигурку никакого впечатления. Она продолжала сновать возле бочки. Я направился к ней. По мере того как я подходил, изумление мое росло. Щуплый мальчишка в грязной одежде потрошил лягушек… Делал он это быстро и ловко. Хватал из бочки, где их брата кишело видимо-невидимо, шлепал о камень и точными движениями ножичка, похожего на скальпель, снимал шкурку. Затем тушка летела в одно корыто, а шкурка в другое.
– Сорок один… сорок два… сорок три… – бормотал мальчишка.
– Здравствуйте… – выдавил я.
Я ожидал чего угодно, только не этого нелепого занятия. Парень разогнулся и вытер рукавом рубашки пот с лица. Разогнулся он не до конца, а может быть, то был горб.
– Здравствуйте, – сказал он и улыбнулся. – Вы ко мне?
– Да, – я тоже улыбнулся. – Что вы здесь делаете?
– Видите…
– Как вас зовут?
– Меня всегда звали Коньком-горбунком. За то, что я сутулый. А здесь я еще больше ссутулился.
Малыш опять улыбнулся. Улыбался он неожиданно и робко.
– Как вы сюда попали?
– Я вам сейчас расскажу… Только, извините, я буду работать. У меня большая норма…
РАССКАЗ КОНЬКА-ГОРБУНКА
Конек-горбунок был сиротой, родителей своих не помнил и воспитывался в школе-интернате. Этим летом он вместе с товарищами жил в палатках на берегу реки, где был их пионерский лагерь. Способ, которым взяли Конька, не отличался оригинальностью. С проходящего катера его попросили выловить упавшую в воду пачку папирос. Конек, конечно, помог людям и угодил в лапы Василиса Прекрасного. На острове Конек находился уже долго, но потрошил лягушек всего четыре дня. До этого он их ловил под руководством Лягушачьего короля специальными сачками на длинных ручках в заболоченных лиманах. Василис крался по одному берегу с мешком на плече, а Конек по другому. Как увидит кто-нибудь из них крупную лягушку, накрывает ее сачком, а потом руками – в мешок. За день по полмешка набирали. По сравнению с потрошением эта работа нравилась Коньку: весь день на воздухе, можно искупаться, да и потом мог подвернуться случай удрать.
Сначала Конек никак не мог понять, зачем Василису лягушки. Он думал об этом днем и ночью и даже чуть однажды не свихнулся, но потом думать бросил, ловил и все. Может, Василис Прекрасный сумасшедший? Это очень походило на правду. Всегда неразговорчивый капитан, если находил особенно крупный экземпляр, звал Конька. «Эй, иди глянь, какой жирняга! Как свинья!» – и его рыхлое, похожее на вылезшую из кастрюли квашню лицо освещалось улыбкой, от которой было жутковато.
Три раза в день, если не был в отъезде, Василис заходил в сарай и с полчаса проводил возле бочки со своими любимицами. На прощание он запускал руки в бочку и играл с лягушками, приговаривая: «У-у, жирняги… у-у, свиньи…»
Но вскоре Конек убедился, что Василис не сумасшедший и что он ловит лягушек с вполне определенной целью: ради их шкурок. Шкурки проходили обработку тут же в сарае в чанах с растворами, потом их Василис скоблил, сушил и куда-то уносил. Куда – Конек не знал. Он мало над этим размышлял. Ему просто некогда было размышлять. Василис установил норму – двести шкурок в день, и Конек трудился в поте лица.
На ночь Василис уводил Конька к себе. Но не всегда. Когда он уезжал с острова, Конек проводил в сарае сутки, а то и больше. Воду и питье ему приносила или старуха Агтея или их дочь Марфа. Сколько всего людей на острове, Конек не знал. С ним приехали двое, но он их видел всего лишь один раз издали: они сидели на берегу и чистили рыбу. Из этого Конек заключил, что они тоже привезены специально для работы.
Рассказывая мне все это, Конек продолжал работать. Его руки машинально делали то, что привыкли делать. Я удивился, чего он так старается. Неужели Василис правда наказывает за невыполнение нормы? Конек попросил задрать ему рубашку. Я задрал к вздрогнул: вся спина Конька была иссечена темными полосами.
– Но это было в самом начале, – сказал Конек. – Потом я стал выполнять норму и даже перевыполнять. Понимаешь, он сказал, что если я сдам ему миллион шкурок, он отпустит меня.
– Миллион? – поразился я.
– Да. У меня уже есть 758 штук. – Малыш разогнулся и опять вытер с лица пот рукавом рубашки. – Я обязательно выберусь отсюда… Мне обязательно надо выбраться. После школы я пойду на завод и… женюсь.
Конек отвернулся, чтобы скрыть свое смущение.
– Не рано ли?
– Нет, – сказал малыш. – Она очень самостоятельная. И я самостоятельный. Спрашивать некого: у нее тоже никого нет… Она будет ждать три года. Мы договорились. Если поссоримся или даже умрет кто… все равно ждать три года… А за три года я сделаю миллион…
Я с невольным уважением оглядел тщедушную фигурку малыша и его красные, распухшие от воды руки. Они не теряли ни секунды, все двигались.
– А удрать ты не пробовал?
– Пробовал… как же… Только не сбежишь. Сети кругом, не прорвешься… А пристань они охраняют… Да лодок их на реке полно… Рыбу ловят… Они же официально бригада рыболовецкого колхоза…
Я был поражен. Впрочем, придумано ловко. Если кто появляется на острове из посторонних, они прячут людей под землю, и концы в воду… Да и кто сюда забредет? Разве что кто из их начальства. А к чему оно может придраться? План выполняется, а остальную рыбу они сбывают налево. А теперь, видно, вошли во вкус и стали расширять производство. Рыбы уже мало, решили взяться за лягушек. Может, они из них шьют что-нибудь? Дамские сумки, например, под крокодиловую кожу… А что, ловко придумано. Сырье дармовое, рабочая сила дармовая. Греби себе деньги лопатой, жри да пьянствуй.
– Ты бы начинал, – посоветовал Конек, – а то не успеешь. Нож вон там возьми, на полочке.
Я глянул на копошащуюся в бочке массу, на то, что лежало в корытах, и меня затошнило.
– Не могу…
– Ничего, это сначала. Меня тоже в первый день тошнило, а потом привык и хоть бы что. Ты заткни нос и дыши ртом. Дать тебе ваты? У меня есть аптечка.
Я заткнул нос ватой, вооружился ножом и, содрогаясь от отвращения, запустил руку в бочку. Скользкая мерзкая масса закопошилась, задергалась, запрыгала.
– Не так… Хватай за ногу!
Конек на секунду сунул руку, и уже на столе трепыхалась вверх брюхом большая лягушка.
– Глуши ее.
– Как…
– Бей! Куда же ты смотришь?
Воспользовавшись паузой, лягушка перевернулась со спины на живот и сиганула на пол.
– Не могу… Ну их к черту… Пусть делает, что хочет…
– Засечет.
– Пусть. Они меня заставляют играть на гитаре.
– На гитаре? – Конек настолько был поражен, что его рука с дергающейся лягушкой повисла в воздухе. – И все? Так почему ты не играешь?
– Не хочу услаждать их мерзкие уши.
– Чудак! – Конек заволновался. – Ты просто дурачок! Это же так легко… Играй себе да играй, а потом при случае дать тягу. Эх, мне бы такое…
Остальная часть дня прошла без происшествий. Конек вовсю трудился, а я начал тщательно изучать сарай на предмет побега. Стены и крыша оказались довольно прочными, но если иметь топор и пилу, выбраться отсюда можно без особого труда. Разумеется, Василис не позаботился ни о топоре, ни о пиле.
Обед нам принесли Аггей и девчонка Марфа.
– Живы, карасики? – стал балагурить дед еще издали. – Ну и пахнут ваши шкурочки. Но ничего. Бог терпел и нам велел. А мы вот с Марфушкой кашки вам принесли да кваску холодненького. Развязывай, Марфуша, узелок, не томи карасиков.
Ясно, что он был приставлен для охраны «Марфушки». Малыш прекратил наконец работу и разогнулся. Он тщательно вымыл у ведра с водой руки с мылом и сел на землю возле узелка с едой. Марфа торопливо развязала узелок. Там оказался чугунок с кашей, два куска хлеба и большая бутылка с квасом.
– Кушайте, карасики, никого не слушайте. Подзакрепитесь маленько. Вы уж поизвините, что угощаю чем бог послал, да хозяин ваш поуехавши и ничего не оставил. Это уж Марфуша пристала, пойдем, дедушка, да пойдем, покормим карасиков, как правило.
Я заметил, что Марфа не спускала глаз с Конька. И чугун она поставила ближе к нему, чем ко мне.
Когда они ушли, Конек протянул мне конфету «Мишка косолапый».
– Откуда у тебя? – изумился я.
– Марфа сунула, – неохотно объяснил он. – Раскуси пополам.
Василис за нами не пришел. Малыш опять работал, а я до вечера писал дневник. Когда стемнело, я взобрался на стропила и писал там, пристроившись у окошка-бойницы. В окошко было видно розовое облако. Потом появилась зеленая звезда…
5 августа
За невыполнение «плана» Василис Прекрасный здорово избил меня. Одному ему со мной ничего бы не сделать. Но они пришли вдвоем с плешивым Михаилом, оба пьяные, сорвали с меня рубашку и били ремнем по очереди, причем Михаилу под конец стало казаться, что это я прошлый раз разлил его самогонку, и он стал распаляться.
– Разлил… разлил… – бормотал он и стегал меня изо всей силы.
Отбил меня от этих зверей зашедший случайно в сарай дед Аггей. Он разогнал их поленом.
– Замордуете карася, паразиты. Ишь, раззуделись.
– Учить его надо, – крикнул Василис, увертываясь от полена.
– Учи, но в меру. Пришибешь – кто работать будет?
– Не станет он работать. Я этого ехидну знаю.
– Станет. Поморишь голодом, станет. Голодок-то он каждого берет.
6 августа
Малыш работал, а я весь день рыл подкоп. Одно место возле стены оказалось довольно рыхлым, и я стал ковырять в нем ножом. Землю я рассыпал вдоль стен, утаптывал и притрушивал сверху пылью. После вчерашнего избиения все тело мое болело. Особенно плохо было с шеей. Не повредил ли мне этот гад позвоночник?
Обед принес на этот раз сам Чернобородый. Наверно, он специально сделал его вкусным, чтобы мне тяжелее было видеть, как ест Конек. Конек ел торопливо, безо всякого аппетита, виновато поглядывая на меня. «Я бы с удовольствием поддержал твою голодовку, – словно говорило его лицо, – но мне нужны силы… Я должен сделать миллион шкурок, чтобы выбраться отсюда…»
К концу дня я чертовски устал, трудясь над подкопом, а тут еще очень хотелось есть. Казалось, все бы отдал, чтобы с неба мне сейчас свалилась буханка хлеба. Но она, разумеется, не свалилась.
На ночь Чернобородый увел меня в чулан. Кончились бумага, на исходе чернила. Это хуже всего…
8 августа
Какая удача! Василис Прекрасный делал цигарку и забыл на столе почти целую газету. Теперь я снова могу писать.
Чувствую себя неважно. От голода кружится голова. Особенно невыносимо, когда приносят обедать Коньку. Малышу страшно совестно, он ест торопливо, глотая целые куски и не смотря в мою сторону. Один раз он попытался припрятать кусок мяса, но Василис увидел, выбросил мясо в кадушку к лягушкам и пригрозил, что лишит малыша вообще еды.
Сколько дней я могу выдержать? Говорят, человек может без пищи прожить дней тридцать. Да, но у других голодающих не жрут на глазах жареное мясо… Подкоп идет очень медленно. В обеденный перерыв минут двадцать мне помогает Конек. Это все, что он может выкроить.
9 августа
Рыл подкоп.
10 августа
Рыл подкоп. Коньку все-таки удалось незаметно уронить на землю корку хлеба. Боже, какое, оказывается, блаженство корка хлеба! Вспомнил, что один раз я не доел кусок… Впрочем, ладно, и так тошно.
Приходил новоиспеченный бухгалтер Сундуков. Пересчитал шкурки, аккуратно записал в толстую книгу. На меня он не смотрел – видно, было стыдно.
Перед уходом он шепнул:
– Твоя голодовка бессмысленна. Наоборот, надо готовиться к побегу, наращивать силы.
Сам он, видно, успешно «наращивал силы», потому что морда у него лоснилась.
11 августа
Совсем ослабел. Конек ужасно переживает. Он больше смотрит на меня, чем на своих лягушек, и у него упала производительность. Иногда в голову лезут дикие мысли. Например, не съесть ли лягушку. Говорят, у французов они считаются лакомством.
Рою подкоп… Кажется, осталось немножко…
12 августа
Этот день, наверно, запомнится на всю жизнь. Выходил на волю… Опишу все по порядку.
Голодовка вступила в такую стадию, что я уже не ощущал болей в животе. Сил заканчивать подкоп нет. Я неподвижно лежал в углу барака на соломе. Коньку очень хотелось помочь мне. Он разрывался между своими лягушками и подкопом. Пороет, пороет, опять бежит к кадушке. Работает, а самого, видно, совесть мучает – бросит, бежит ковырять. И так весь день.
Еду принес Василис. С тех пор, как я начал голодать, он не доверял это делать никому. Еще у дверей он нарочно открыл кастрюлю, из которой валил мясной сытный пар.
– Сегодня на обед куру зарубил, – сообщил Василис, ставя на стол кастрюлю и косясь в мою сторону. – А чего ж. Парень старается, чего ж не зарубить? Самую жирную зарубил. Посмотри, сколько сала плавает. На, ешь. А хлеба принес – ситничек, Аггеева старуха выпекла. Горячий еще. А это тебе огурцы молодые. А вот лук. Сорт в этом году попался особый. Сладкий. А это мятный квасок. Выпьешь с пирогом. Аггеева старуха пироги с вишнями пекла, так я попросил два для тебя. А чего ж, если человек старается, работает. Посмотри, какие румяные.
И так весь обед. Негодяй комментировал каждый кусок, который Конек отправлял в рот. Курица, видно, действительно была вкусная, но Конек не съел и половины, а к пирогу не притронулся вовсе. Это он делал из чувства солидарности со мной. Чтобы Василис скорей ушел. Но речи соблазнителя почти не произвели на меня впечатления: я уже ничего не ощущал.
Ночью, когда Конек спал как убитый, я открыл прикрытую соломой дыру и залез в ход. Днем, когда я там ковырялся, мне показалось странным одно обстоятельство. Почва, в которую я втыкал нож, до этого очень сухая, вдруг стала плотной и влажной. Тогда я не придал этому особого значения, но сейчас я вспомнил, что рано утром прошел сильный дождь. Значит, я недалеко от поверхности. Дождь мог промочить землю лишь сантиметров на двадцать-тридцать.
Я начал долбить углубление в одном месте, и вскоре моя рука очутилась в пустоте… Минут за десять я расширил отверстие до размеров, куда уже можно было сунуть голову.
Дул ветер. Ясная летняя ночь подходила к концу. Рассвета еще не было, но небо на востоке выглядело чуть светлее, чем на западе. На острове не было слышно никаких звуков, кроме шороха ветра в траве и отдаленного шума камышей. Сделав рывок, я обрушил последний пласт земли, отделявший мое тело от поверхности, и вылез из норы.
Итак, я был свободен. Если можно назвать свободой то, что я находился на острове, обложенном со всех сторон сетями. Я же еле держался на ногах от голода. Подкоп отнял у меня последние силы. И тем не менее надо бежать… Вот только бы наесться до отвала. Залезть в дом к Василису и поесть всех кур, которых он заготовил, чтобы пытать меня. Нет, это не пойдет… Надо пробраться на огород. Там помидоры, огурцы, лук…
Я побрел в сторону реки. Сил у меня оставалось так мало, что, споткнувшись о камень, я упал и долго не мог подняться. Когда я шел сюда первый раз с Василисом, я заметил, что недалеко от реки тянулся огород с грядками овощей. Огород примыкал к зарослям кустарника, это было очень удобно, так как забраться на огород из этого кустарника можно было совершенно незамеченным.
Не доходя до кустарника, я почувствовал запах дыма и жареного мяса. Дымом тянуло как раз оттуда, откуда я собирался начать вылазку. Благоразумнее было обойти это место стороной, подкрасться с другого конца огорода, но меня потянуло на костер, как бабочку на огонь.
Вскоре я наткнулся на едва заметную тропинку и стал осторожно двигаться в ту сторону. Запах жареного мяса становился все сильнее. Голова у меня кружилась.
Тропинка вывела к большому дереву, одиноко возвышавшемуся среди низкорослых кустов. Недалеко от дерева на поляне горел костер. Оттуда слышались возбужденные голоса. Я приник к дереву и стал смотреть. Около костра сидели все знакомые мне лица: дядька Михай, Василис, плешивый Михаил, Завьялов, который жарил шашлыки. Возле копошился, что-то делая; очевидно резал мясо, предатель Сундуков. Компания была навеселе. Шел горячий спор. Как я понял, о воровстве чего-то крупного, не то пресса, не то какого-то другого станка. Но чтобы доставить на остров эту штуку, нужен был трактор. Так вот эти гады обсуждали вопрос, как лучше украсть с поля трактор вместе с трактористом.
– Вы ложитесь в канаву, – кричал Василис Прекрасный. – Я прошу у него закурить. Вы бросаетесь на него и вяжете.
– Не пойдет, – дядька Михай пошевелил костылем в костре угли. – Куда его потом девать?
– Привязать к плугу!
– А если встретится кто?
– И его хапнем!
– Лучше не так, – подал голос Сундуков. – Дать ему в лапу десятку и попросить приволочь сюда какие-нибудь бревна, а тут уже взять без шума.
– А ведь идея, черт возьми! – закричал Василис. – Шустер малец! Ты мне сразу понравился! Не то что тот… остряк.
– Дело говорит, – Михай опять помешал угли костылем. – Так и сделаем.
Вдруг послышался стон. Я вздрогнул и, напрягши зрение, разглядел в стороне еще одного человека.
– Кто вы? – прохрипел человек. Это был Мымрик.
– Скоро узнаешь… скоро, – пробормотал Михаил.
Он сидел у самого костра, держа в руке бутылку с самогонкой, и отхлебывал из нее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12