А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Василис Прекрасный. Это потому, что я с лягушками дело вожу. Ты водился когда-нибудь с лягушками?
– Не имел чести быть представленным.
– Я тебя представлю.
– Благодарю за оказанное доверие.
– Шустряк… Ладно… – Василис Прекрасный с грохотом закрыл люк. Лязгнула задвижка.
– Зачем ты его доводишь? – спросил Тихон Егорович.
– Я еще не начинал доводить.
– Острит… из него очень острая колбаса получится. «Киевская», – подал голос Роман.
– Не надо впадать в панику. Надо устраивать свой быт, – сказал Тихон Егорович, и я вдруг почувствовал, что возле моего носа пронзительно запахло жареной гусятиной.
Я на ощупь разломил кусок и протянул лежащему рядом Роману.
– Объедками не питаюсь, – сказал Роман не очень уверенным голосом.
– На…
Я ткнул наугад и, очевидно, попал туда, куда надо. Челюсти Сундукова с хрустом сомкнулись на гусятине.
– Мусолили, небось, мусолили, а теперь нам, – проворчал он с набитым ртом.
Мы доели гусятину. Ничего вкуснее я еще никогда не ел. Жаль, если Тихону Егоровичу не удастся воплотить идею о ресторане «Натуральный» в жизнь.
Вчера вечером Тихон Егорович рассказал мне шепотом на ухо, что наши тюремщики должны поймать еще одного, тогда «план» будет выполнен, и мы полным ходом пойдем «домой». Завьялов из подслушанных разговоров пиратов понял, что наше путешествие займет еще три-четыре дня. Три-четыре дня – и развязка. Скорее бы…
Я уступил шеф-повару свое место, а сам лег на полу. Роман, гад, сделал вид, что спит, чтобы не уступать, хотя уступить надо было ему, если учитывать «стаж» тюремного заключения. Ну, черт с ним.
На этом заканчиваю запись за вчерашний день. Утром пока ничего не случилось. Прячу дневник и попробую выпроситься на палубу. Сегодня такой сияющий день, а тут сиди в этой дыре. Тихон Егорович хорошо устроился. Бегает по палубе, покрикивает на пиратов. Бывалый мужик.
* * *
На палубу меня не пустили. Просидел весь день в норе. Ничего особенного не случилось. Завьялов наверху. Роман все лежит, отвернувшись к стене, и царапает ее ногтем. Интересно, когда будут брать четвертого? Ночью? Что это окажется за человек? Купается сейчас, бедняга, смеется, пьет вино, жжет костер, и ему даже в голову не приходит, что через несколько часов он окажется брошенным в вонючую дыру и его потащат неизвестно куда, может быть, в самом деле, как твердо убежден Роман, на колбасу. Зря я ему подбросил эту идею. Но кто ожидал, что он окажется таким «колбасоподатливым». Пусть простят мне читатели дневника, если таковые окажутся, этот мрачный юмор. Единственный способ отвлечься от всякой чепухи, вроде людоедства, которая так и лезет в голову. Еще раз благодарю судьбу за то, что она послала мне карандаш и бумагу.
Даже не хочется думать, что теперь творится с матерью. Наверно, увезли в больницу с сердцем. Весь двор каждый день ходит искать мое тело, меня ведь наверняка считают утонувшим – нашли, наверно, одежду…. Где вы, Баркас и Гнедой?.. Мы бы в два счета расправились с этими бандюгами.
1 августа
Ну, был денек… Люк закрыт, но из щелей просачивается свет, хоть день пасмурный. Можно писать.
Я проснулся оттого, что кто-то грузно спускался по лестнице. Человек ставил ноги тяжело, бормоча ругательства и чиркая зажигалкой. Дрожащий свет освещал лишь половину туловища: ноги в светлых сандалетах, пестрых носках и узких брюках с немодными теперь отворотами.
Люк за человеком захлопнулся.
– Только недолго! – крикнул человек. – В двенадцать у меня совещание!
В руках нового гостя была папка с «молнией».
– С прибытием, – сказал Роман. – Мы вас долго ждали. Где вы долго так ходите?
Человек промолчал. Он опять чиркнул зажигалкой и осветил нас поочередно. Наши с Романом физиономии, видно, не внушили ему доверия, потому что он сразу обратился к Тихону Егоровичу.
– Вы главный?
– Да как сказать…
– Мымрик.
– Мымрик?
– Да.
– Что вы хотите этим сказать?
– Допустим, меня так зовут.
– Мымрик! – заржал вдруг Роман. – Колбаса «Мымриковская».
– Заткните рот пьяному. И не будем терять времени. В двенадцать у меня совещание. Ваши условия?
– У меня нет никаких условий. Разве что драпануть отсюда.
– Не валяйте дурака. Мне некогда. Ваша цена?
– Пятьсот.
– За все?
– Да.
– Привет, ребята. Мне жаль потерянного времени. Я пошел.
– Счастливо.
– «Мымриковская». Твердого копчения. На все шесть рубчиков можно заделать, – опять вякнул Роман.
– Болваны пьяные, – пробормотал Мымрик, налегая плечом на крышку люка.
Разумеется, она не сдвинулась с места. Мымрик рванул еще раз, даже боднул головой. Потом спустился.
– Что за фокусы? – спросил он угрожающим тоном, опять нацеливаясь на Тихона Егоровича зажигалкой. Он все еще думал, что это мы с ним играем.
– А собственно говоря, кто вы такой? – спросил Завьялов.
– Как кто? – опешил Мымрик. – Разве вы не…
– Не, – сказал Роман.
– Лучше сразу раскалывайтесь, – посоветовал я. – А я запишу. А то уже писать не о чем.
Мымрик присел на ступеньку лестницы и забарабанил по папке. Барабанил он минут десять. Потом слазил вверх, еще раз боднул люк и вернулся назад.
– Ну хорошо, – сказал он. – Ваша взяла. Я сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Приходят, хотят брать чуть ли не всю партию, сулят золотые горы. Какой-то дурацкий корабль, лезть в дыру… Хотя все можно было решить в любой столовой… Ну ладно, раз попался, как дурак, то попался. Сколько мне дадут?
– Это будет зависеть от вашего поведения, – сказал Тихон Егорович.
– Года три?
– Возможно, больше.
– Как это больше? – рассердился Мымрик. – Моему одному знакомому…
– Не будем торговаться, – сказал Тихон Егорович.
– Как вы про все узнали?
– Мы все знаем, – поспешно подал голос Роман. По голосу было видно, что он наслаждался всем происходящим.
– Ладно… Ваша взяла… Пошли.
– Мы предпочитаем здесь.
– Где здесь?
Мымрик замолчал. Молчание говорило о том, что он размышляет. Потом Мымрик шумно выпустил из себя воздух и заржал. Ржал он долго и противно. Он думал, что вышел сухим из этой истории.
– Так вы не… – простонал он наконец.
– Не.
– Я понял; кто вы. Вы те самые.
– Да.
– Я сразу догадался. Ловкие вы ребята. Ну, сильны. – Мымрик опять рассмеялся. – Выманили, закрыли. Целая шайка… Ну ладно, я человек такой: раз попался, то попался. Сколько?
Мы молчали. Нам уже надоел этот болван со своими махинациями. Даже Роману наскучило развлекаться, и он отвернулся к стене. Катер шел своим ходом. Мымрик продолжал торговаться. Он соблазнял нас разными суммами, из которых можно было заключить, что живется ему неплохо. Так как мы не отвечали, Мымрик вдруг прервал себя на полуслове.
– Ну, так как? – спросил он подозрительно.
Ему никто не ответил. Мымрик замолчал и молчал с полчаса. Его пальцы нервно расстегивали и застегивали «молнию» папки.
– А… вот вы кто, – сказал он вдруг тихо, словно про себя. – Теперь я понял… Ты… Я помню тебя. Но я тебе честно говорю: я тут ни при чем… Я ее уже два года не видел и ничего о ней не знаю.
Мымрик слез с лестницы и подошел к нарам, вглядываясь в Тихона Егорыча.
– Ты… Точно… Ты решил разделаться со мной за нее. Ты думаешь, что я во всем виноват? Клянусь: я ни при чем. Она сама… каждый день… ты же знаешь ее характер… Точно… из-за нее. Наверно, оставила записку, что я виноват во всем. Она могла… Впрочем, нет, не могла. Она меня любила… И ты не ты… Я обознался… Ты бы не стал сводить со мной счеты…
Мымрик сел на пол и затих. Мы молчали, обдумывая слова Мымрика. Катер шел.
Человек на полу заговорил опять. Тихо, почти умоляюще.
– Я вспомнил, кто ты… Да, теперь я вспомнил… Что ж, ты прав… Это сделал я… Нет, не ты… Ты не мог знать, что это я…
Мымрик вдруг вскочил и закричал:
– Кто же ты? За что ты схватил меня? Я не могу догадаться…
– Да перестаньте, – сказал я. – Здесь просто недоразумение.
Но мои слова еще больше взволновали Мымрика.
– Нет! Я знаю, что вы нарочно… Знаю, что теперь придется отвечать! Только не знаю, за что… А может быть, вы все-таки из-за запчастей? – в голосе нашего нового товарища снова вспыхнула надежда. – Ну да! Вы просто хотите сорвать с меня побольше. Я сразу понял, кто вы. Ну и ловкачи, ребята! – Мымрик опять засмеялся своим неприятным смехом, но на этот раз его смех больше смахивал на рыдание.
– Да прекрати ты! – рявкнул Роман. – И без тебя тошно…
Мымрик забился в угол и в трюме наступила тишина.
(В этом месте дневник оказался сильно испорченным.)
– …чем здесь добро и зло?
– А при том, что это вечное. Посмотри: куры рождаются добрыми и злыми. Собаки добрые и злые. Люди добрые и злые. Тут ничего не поделаешь. Если бы не было добрых и злых, не было бы естественного отбора. В борьбе добрых и злых среди добрых остаются самые добрые, остальные погибают или переходят в стаю к злым. Такой же процесс идет и среди злых. Слабые гибнут или сдаются.
– Ты к каким себя причисляешь?
– К добрым, – не задумываясь, ответил Роман.
– На каком основании? – спросил я.
– Я ненавижу насилие. Какая гадость… из-за нескольких сот рублей пустить, например, человека на колбасу. Долгие годы за ним ухаживает мать, кормит. Поит его. Потом его учат в институте. Он постигает основы философии, он мыслит, создает свою концепцию, может, что-то изобретает. Любит девушку, пишет стихи… Но кому-то потребовались деньги, и этого человека пускают на колбасу…
Тихон Егорович опять на палубе, хлопочет с обедом. Я слушаю философские рассуждения Романа вполуха, потому что пишу дневник. Лишь один Мымрик таращит на оратора глаза. Он по-прежнему ничего не может понять, и это страшно беспокоит его. До сих пор я не знаю, кто он такой, потому что всякие расспросы еще больше волнуют его, и он начинает опять гадать, как ненормальный, за что его неожиданно заперли в тесный кубрик и не выпускают, хотя в 12 часов у него должно быть где-то важное совещание…
Кончаю писать… Я уловил обрывки разговора на палубе, из которых стало ясно, что путешествию приходит конец…
На всякий случай прощайте… Сейчас запечатаю в бутылку этот блокнот. Хотя бы не просочилась вода. Тихон Егорович еще раньше достал кусок свечи, он же принес и бутылку. Мы с Романом по-прежнему в одних трусах, поэтому Тихон Егорович взялся спрятать бутылку под китель. Может, удастся незаметно бросить в реку, когда будем сходить. Даже если удастся… бутылку может прибить сразу же к берегу, засыпать песком… Во всяком случае… если кто… прошу….
_______
Утром, едва встало солнце, отец разбудил сыновей, чтобы идти за песком.
– Пап, – сказал мальчик, – еще должна быть вторая бутылка.
– Какая бутылка? – удивился отец. Он уж забыл про находку.
– С дневником… Там оказался дневник.
– Какой еще дневник?
Отец слушал невнимательно. Он глядел на дом. Дом отбрасывал на луг длинную тень, которая тянулась почти до самой реки. Отец думал, что надо еще обнести дом каменной стеной. Большой и белой, какую он видел в заграничном фильме. И посадить сад. Но это он уже, наверно, не успеет, потому что уже стар, а последние годы совсем отняли силы. За ночь усталость уже не проходила, наверно, потому, что он не спал: все думал о доме – куда какой гвоздь забить, где достать дранку, доски на пол…
– Понимаешь, пап, – сказал мальчик, – там написано, что пираты… В общем, на нашей речке пираты хватают людей… Я всю ночь читал.
– Пираты?
– Он говорит про бутылку, которую мы нашли вчера. Там какой-то шутник написал, что его схватили пираты, – пояснил старший сын.
Отец посмотрел на солнце.
– Ну что ж, пора, – сказал он.
– Пап, надо обязательно найти вторую бутылку. Узнать, что с ними. Может, они еще живы. Надо их выручить.
– Потом поищем, сынок… Вот поштукатурим дом…
– Нет, правда, пап. Надо немедленно искать! – младший схватил отца за руку. – Я тебя очень, очень прошу…
Отец любил младшего сына. Конечно, сейчас мальчишке надо было спать, а потом загорать, плескаться в воде. Но они должны обязательно к зиме закончить дом.
– Пусть сходит, – сказал старший. – Мы успеем сделать норму.
И старший сладко перекосил широкие плечи. Он хорошо выспался, хотя пришел со свидания поздно, умылся холодной водой из колодца и сейчас чувствовал себя сильным и бодрым. Он играючи подхватил тачку одной рукой и сказал:
– Пошли, отец.
Босые ступни его оставляли на росистой белой траве темные широкие следы, и отец семенил следом за сыном в стареньких кирзовых сапогах, оставшихся еще с войны, и даже в сапогах ноги у него мерзли.
Мальчик остался один, еще не веря, что свободен. Он постоял немного, глядя, как уходят отец с братом, увозя тачку по мокрой траве, потом пошел в гудящую мухами времянку и собрал себе обед: кусок хлеба, пару вареных картошек, свежий огурец, отрезал холодного мяса. Все это мальчик завернул в газету и положил в просторный карман джинсов. Экспедиция предстояла длительная, возможно, до самой ночи, и надо было запасаться основательно. В сердце мальчика, как трепетная медуза, дрожала радость, и он боялся резким, неосторожным движением разрушить ее. Уже так давно он не принадлежал сам себе. Так давно…
Отец может и передумать. Поэтому мальчик, чтобы не попасться ему на глаза, свернул сначала в лес, прошел с километр по просеке, обходя пни, заросшие донником и крапивой, над ними, как далекие самолеты, ныли пчелы, стремительно пробежал опушку, с которой были видны кусочек реки с работающими отцом и старшим братом и горящая на солнце крыша дома, и очутился в ивовых кустах. Здесь река делала крутой поворот. В небольшом затончике скопился мусор, который река несла с собой. Здесь она освобождалась от сучьев, хлопьев пены, пустых бутылок, бумаги и дальше текла стремительной, чистой, по золотому песку. Если начинать искать бутылку, то только с этого места.
Мальчик решил обследовать бухточку и пойти вверх по течению. Если поход окажется неудачным, то его можно будет повторить потом вниз. Мальчик опустился к воде, и у него на миг от сверкающей реки, медового запаха трав закружилась голова.
Мальчик снял джинсы и, повязав их на шею, вошел в бухточку. Прямо перед ним покачивалась бутылка. Мальчик с бьющимся сердцем схватил ее, но бутылка оказалась пустой. Что ж, это даже лучше… Мальчик тихо засмеялся. Впереди предстоял длинный, полный солнца и приключений день.

Бутылка вторая
(Первые страницы дневника повторяли вкратце то, что читателю уже известно, и здесь нет смысла приводить их.)
3 августа
Пока еще абсолютно нет условий, чтобы обстоятельно описать этот день. Сделаю лишь короткую запись, а потом, будет время, опишу подробно.
Выгружали нас глубоким вечером. До этого катер стоял. По палубе бегало много людей, что-то выносили. Ругань. Все голоса мужские. Потом по одному вывели нас. Тихий темно-фиолетовый вечер. Катер стоял у примитивной пристани из кучи камней и нескольких досок. Берег порос молодым ивняком, лишь там, где мы причалили, было открытое место, покрытое выгоревшей на солнце травой. Сколько я ни вглядывался – в сумерках признаков жилья обнаружить не удалось.
С катера на берег была перекинута узкая доска.
Во время перехода произошло следующее. Когда сводили Мымрика, он неожиданно ударил ногой шедшего впереди Николая, прыгнул на берег и помчался в заросли.
Я думал, сейчас начнется великий переполох, но ошибся. Изо всех лишь Николай побежал вслед за Мымриком, да и тот, когда увидел, что беглеца не догнать, вернулся назад. У меня осталось такое впечатление, будто все знают, что Мымрику далеко не уйти…
4 августа
Вчера не успел дописать, за мной пришли. Кажется, я начинаю догадываться, зачем нас сюда привезли…
Опишу все по порядку. Живем мы по-прежнему вчетвером под домом. Снаружи дом как дом, правда, добротный, большой, крытый железом и обнесенный трехметровым забором, но все же ни за что не подумаешь, что под полом находится настоящая комната с мебелью и деревянным полом, разве что только без окон.
Когда нас привели, хозяева как раз ужинали.
На широком, чисто выскобленном столе была одна лишь большая миска, очевидно, с борщом, рядом лежала та самая «натура», о которой так мечтал Тихон Егорович: сало, вареная рыба, огурцы, лук, чеснок, картошка в мундирах.
За столом сидело четверо: старуха, девочка и парень – очевидно, ее дети – и старик с волосатым лицом. Черные, с рыжеватым отливом волосы покрывали лицо курчавой шерстью. Дед был плотный, приземистый, с мощными плечами. Когда мы вошли, он вдруг поднял вверх голову, подмигнул и захрюкал совсем по-свинячьи. Причем правой рукой он крутил, словно копытцем. Это было так неожиданно и смешно, что я расхохотался. За мной захохотали Тихон Егорыч и Роман. Конечно, это был нервный смех. Мы хохотали все больше и больше и никак не могли остановиться. Роман даже прослезился. В самый разгар смеха старик хрюкнул опять и опять забил копытцем. Наш смех перешел в гомерический. Сундуков даже уже не мог смеяться. Он лишь открывал и закрывал рот, размазывая по щекам слезы.
Кроме нас, больше никто не смеялся. За столом стояла тишина. Ужинавшие отложили ложки и во все глаза очень серьезно разглядывали нас. У старухи было широкое, все в глубоких крупных морщинах лицо. В ее глазах не было никакого выражения, лишь мерцал желтый свет от горевшей на столе лампы.
Третий из сидевших за столом, парень лет тридцати, со скошенной назад плешью, несколько раз пристально, не мигая, посмотрел на нас. У него тоже были такие же, ничего не выражающие, как и у матери, глаза и в них так же бился желтый огонек от лампы, но этот огонек был нервный, настороженный. Мне трудно передать то чувство, которое я испытал, глядя на него. Один раз ночью в лесу я встретился глазами с волком. Сейчас этот парень напомнил того волка, который одинаково был готов и броситься на меня и метнуться в кусты.
Парень отвел глаза и занялся ужином, больше не обращая на нас внимания. Перед ним стояли две бутылки самогона: одна полная, другая полупустая. Он налил в грязный, залапанный стакан до краев, отхлебнул, как чай, вытянутыми губами и выпил до дна, морщась, давясь и булькая. Потом схватил огурец сильной, удивительно белой рукой и захрустел.
Четвертой была девчонка. На ней было грязное ситцевое платье, которое свисало почти до пола. Грудь обвязывал серый пуховый платок, стянутый на спине узлом. Две косички были заплетены по-старушечьи на затылке. Лицо обветренное, красное. В глазах тоже бился огонек, но это был огонек любопытства.
Наконец мы устали смеяться. Старик хрюкнул последний раз, провел по лицу руками, словно умылся, и подмигнул нам. В комнате воцарилась тишина.
– Это у меня, карасики, болесть такая. Рыбной болесть называется. В молодости-то я вот такой же ладненький да складненький был. Все нипочем. Копну сена на горб положу и пру аж с лугу да самого хутору. Али еще в омут, как правило, нырял за сомом. Омут у нас был, он и сейчас в наличности. Так у нас на хутору игра такая приблудилась. Курнуться туда да за морду его голыми руками брать. Кто кого. Али он тебя, как правило, али ты его. Вот с той поры рыбья болесть и осталась. Ты бы, мать, карасикам борща насыпала. Соскучились-то небось по борщу, а?
Мы не стали долго упираться. Тихон Егорович первый шагнул к столу и уселся рядом со стариком.
– Приятного аппетита, – сказал он.
Дед опять подмигнул.
– На аппетиту не жалуемся. Михаил, ты бы плеснул карасикам.
Плешивый парень не обратил на эти слова никакого внимания.
– Жадничает, – подмигнул старик как бы с гордостью. – Жадный до водки – ужас. Сколько ни выпьет – все мало. Четыре стакана полняком, как правило, – и хоть бы хны.
Старуха равнодушно положила перед нами деревянные ложки. Забрала миску и налила до краев горячего борща из чугуна, который торчал из печки огромной черной глыбой.
Мы набросились на еду. За дни «путешествия» мне осточертела «изысканная» кухня Николая, и я с удовольствием принялся за «натуру».
Хозяева не ели. Старуха осталась стоять у печи, прислонившись к ней спиной, старик балагурил, подмигивая и изредка хрюкая в потолок, плешивый парень вперился глазами в бутылку и мрачно думал о чем-то, наморщив лоб. Девчонка вовсю вертела головой. Ее черные выпуклые глаза, похожие на сорочьи, так и бегали с одного на другого.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12