А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– спросил грубый спросонья голос.
– Можно мне с вами поговорить? – вежливо осведомился Завьялов. – Извините за шум, но у вас нет другой сигнализации…
– Ладно, вылазь.
Вернулся Тихон Егорович минут через двадцать. Вид у него был очень мрачный, на лбу большой синяк, костюм был попачкан и мокр.
– Вы пытались перепрыгнуть через борт? – догадался я.
Шеф-повар столовой № 47 ничего не ответил. Он прошелся по каюте, осмотрел ее более внимательно, еще раз напился, снял пиджак и сказал:
– Ладно, ребята, будем налаживать быт.
С этими словами Тихон Егорович стал вынимать из своих карманов различные предметы. Чего только не оказалось в карманах шеф-повара! Во-первых, все, что необходимо для приготовления ухи в походных условиях. Перец в жестяной коробочке из-под печати, лавровый лист в пакетике, соль, какие-то коренья. Затем на свет появился великолепный нож с полированными лезвиями, вилкой и небольшой ложкой, с другими полезными орудиями. Таким же порядком Тихон Егорович осмотрел свои нагрудные карманы. Там оказались бумаги. Шеф-повар на некоторых из них расписался шариковой ручкой, аккуратно сложил и спрятал в карман. После этого он проверил содержимое заднего кармана. В заднем кармане было: пухлый блокнот с множеством закладок, бумажник средней толщины и несколько фотографических карточек.
– Это моя жена, – показал одну из карточек Завьялов.
На снимке была изображена некрасивая женщина, снятая «под актрису».
Тихон Егорович вздохнул и стал вновь раскладывать все по карманам. Оставил он лишь специи.
– Я не успел позавтракать, – сказал он. – Кажется, здесь пахнет ухой.
– Да, пожалуйста, вон в той кастрюле.
Завьялов подошел к кастрюле, понюхал и сморщился.
– Разве это уха? Бурда какая-то…
Затем шеф-павар стоповой № 47 принялся вытряхивать из коробочек и пакетиков специи. После добавления каждой специи он мешал уху и нюхал ее, причем брезгливое выражение не сходило с его лица. Несмотря на это Тихон Егорович уплел все, что было в кастрюле, и только тогда спохватился:
– Надеюсь, это не утренняя порция?
– Нет, утром нас будут кормить.
– Что кормят, это хорошо. Могли бы и не кормить. С этих гадов какой спрос.
Насытившись, Тихон Егорович не знал, что дальше делать. Он то садился на кровать, то вскакивал, то начинал насвистывать песенку, стуча костяшками пальцев по стене, но тут же резко обрывал свист.
– Расскажите о своем последнем вольном дне, – попросил я.
Завьялов обрадовался такому предложению и стал охотно рассказывать. После я подробно записал этот рассказ его шариковой ручкой в его блокнот.
ПОСЛЕДНИЙ ВОЛЬНЫЙ ДЕНЬ ТИХОНА ЕГОРОВИЧА ЗАВЬЯЛОВА, ШЕФ-ПОВАРА СТОЛОВОЙ № 47
Тихон Егорович Завьялов так и родился шеф-поваром. В детстве его любимым занятием было стряпание. В то время как другие мальчишки считали мытье посуды и чистку картошки самым презренным делом, маленький Тихон Егорович охотно помогал матери у печи, постепенно превзошел ее в кулинарном искусстве и вытеснил из кухни. В пионерских походах маленький Тихон Егорович тоже, как-то само собой получалось, отгонял девчонок от костра и брал дело приготовления пищи в свои руки.
После окончания школы Завьялов, не задумываясь, пошел работать поваром в столовую, в то время как его соклассники усиленно пробивались в кораблестроители, летчики, геологи. С такими природными данными можно было подумать, что Тихон Егорович быстро станет продвигаться по поварской лестнице, но на самом деле получилось наоборот. Завьялова вскоре уволили, вернее, уволился он сам, но после недвусмысленных намеков. Из новой столовой, где он уже занимал поварскую должность рангом пониже, его тоже попросили. За пять лет Тихон Егорович прошелся почти по всему городскому общепиту и за ним прочно укрепилась слава чудака и грубияна.
На самом же деле Завьялов был мягким, отзывчивым человеком. Просто люди не понимали, чего он хотел. А хотел Тихон Егорович не так уж много.
Завьялов хотел, чтобы люди ели натуральную пищу. Это была слабость Завьялова. Он не мог спокойно наблюдать, как при нем перемешивали мясо с хлебом, посыпали мукой, жарили в постном масле и торжественно нарекали красивым и непонятным словом «шницель». Или мешали то же самое мясо с рисом, проделывали все вышеописанное, но теперь это уже были «зразы». А такие слова, как «суп-фри», «фрикадельки» прямо-таки доводили обычно спокойного Тихона Егоровича до бешенства. Особенно он почему-то ненавидел слово «эскалоп».
– Эскалоп! Опять нажарили эскалоп! – кричал Тихон Егорович на директора и даже топал ногами. – А почему не положить посетителю кусок мяса и не назвать его просто «мясо»? А? Почему!
– «Мясо». Хи! «Мясо», – фыркал директор. – Да над нами куры будут смеяться. То ли дело – «эс-ка-лоп».
– «Эскалоп»! – задыхался Завьялов, услышав ненавистное слово. – Вы просто издеваетесь над мясом! Каждый дурак делает с ним что хочет. Один сыплет муку, другой льет поганый вермут. Зачем вы льете в мясо вермут?
– Эскалоп требует…
– Сам ты остолоп! – кричал Тихон Егорович и, разумеется, в этот же день увольнялся.
Во всех инстанциях лежали докладные Завьялова. В докладных Тихон Егорович предлагал создать ресторан «Натуральный». Это должен быть ресторан особого рода. Всякие там «зразы», «котлеты» навсегда изгонялись из его меню. Их место должны занять натуральные блюда: «Мясо вареное», «Мясо жареное», «Мясо пареное», «Картофель отварной», «Лук-порей», «Капуста квашеная», «Сало», «Квас». В общем, все то, чем всегда славился русский крестьянский стол и что постепенно смешалось друг с другом, перерубилось в мясорубках столовых и ресторанов, облилось противным соусом и появилось на столиках под причудливыми иностранными названиями.
«Посетитель, – писал Завьялов в своей докладной записке, – все больше отвыкает от натуральной пищи и привыкает ко всякой гадости. Наши котлеты – мешанина из сухожилий, хлеба, картошки – уже начинают кое-кому нравиться. Это ужасно! Пройдет еще немного лет – и мы совсем забудем запах вареной и обжаренной на костре баранины с румяной хрустящей корочкой и стекающим в костер салом. Раньше рыбу ели запеченной в листьях каштана, теперь ее подают в столовых полусырую, мокрую, обвалянную в ржаной муке. А может ли похвастаться кто-нибудь теперь, что ел утку в собственном соку? В лучшем случае слышал от своих дедов. А деды знали в этом деле толк. Они не вываривали бедную птицу до тех пор, пока она не превратится в отслужившую свой срок губку. Они обмазывали глиной утку прямо с перьями и потрохами и клали в угли тлевшего костра. Вот это было блюдо!»
Далее Тихон Егорович описывал еще с десяток забытых способов приготовления натуральных блюд и делал вывод, что необходимо самым срочным образом построить ресторан «Натуральный» с тем, чтобы там жарить и рыбу в листьях, и есть мороженое сало, и пить из глечиков топленое молоко, и печь утку в перьях.
Ресторан надо построить по специальному проекту. Центральной частью ресторана должна стать огромная кухня, состоящая из десятка русских печей, ибо только русская печь может придать тот вкус и вид, которые присущи русским натуральным блюдам. Кухня должна отделяться от зала стеклянной стеной, чтобы посетителям было видно, как приготовляются их любимые кушанья. Желающие вообще могут надеть белый халат и пройти на кухню, даже принять участие в стряпне.
Однако идея создания ресторана «Натуральный» не вызывала особого энтузиазма в инстанциях.
– Если вы недовольны качеством блюд, то так и напишите. Мол, там-то и там-то плохо готовят котлеты. Мы отреагируем.
– Дело не в этом, – горячился Завьялов. – Дело в том, что я вообще в принципе против котлет.
– Вот как…
На Тихона Егоровича смотрели с подозрением и спешили от него избавиться. А вскоре началась война, и, естественно, всем стало не до ресторана «Натуральный».
На фронт Тихон Егорович тоже ушел поваром. Где только ни пришлось работать: и в полевых кухнях, и в санитарном поезде, и на аэродроме. Завьялов кормил солдат теми самыми котлетами и гуляшами, против которых так страстно раньше боролся. Но в душе его все-таки жила сверкающая стеклом и никелем кухня, где дымили десять русских печей.
И вот однажды у Тихона Егоровича состоялась встреча, которая в корне перевернула всю его судьбу. Как-то в их часть приехал инспектор – шумный толстый подполковник. Весь день он гонял всех в хвост и гриву, собственноручно рылся на складах, поднимая тучи пыли, грозно строчил что-то в свою записную книжку. К вечеру помрачневший командир части вызвал к себе Завьялова.
– Ты до войны где работал? – спросил он.
– Поваром, товарищ командир.
– В ресторанах приходилось?
– Так точно.
– Сообрази-ка нам, братец, сегодня на ужин что-нибудь из ряда вон. Как в «Национале»… Какую-нибудь заковыку… С этаким названием…
– Могу лангет, – покорно вздохнул Завьялов. – Сегодня как раз бычка зарезали. А если уж прямо говорить, товарищ командир, то лучше вареной молодой говядинки ничего не придумаешь. Поскоблить ваш стол, отмыть его до чистоты, да прямо на него большими кусками говядинку вывалить, полить ее чесночным соусом, присыпать перчиком, солью, а вокруг молоденькую картошечку положить, обжаренную в сале…
Командир части проглотил слюну.
– Экий у тебя вкус, братец… извращенный. А еще в ресторанах, говоришь, работал… Сооруди нам, братец, вот что… зразы… Умеешь?
– Так точно. Слушаюсь. Разрешите идти?
– Иди.
Завьялов ушел, очень обиженный. До вечера он мучился над ненавистными зразами, но сделал не хуже, чем в самом лучшем ресторане.
Но инспектор не оценил усилий повара. Он равнодушно сжевал зразы, выпил полкружки неразведенного спирта, пренебрежительно оглядел стол, уставленный трофейными консервами, яичницей из американского порошка, потянулся и подозвал Тихона Егоровича, который собственноручно прислуживал за столом.
– А не найдется ли у тебя, солдат, чего-нибудь натурального, а? Мяса вареного, луковиц с пяток, сала, а?
– Натурального? – даже не поверил своим ушам Завьялов.
– Вот именно. Соскучился. Куда ни приеду, все выпендрючиваются. Вот ты, чем нас сейчас кормил?
– Зразами…
– Тащи мяса!
– Слушаюсь, товарищ подполковник! – рявкнул Тихон Егорович.
Инспектор просидел за столом чуть ли не до утра, так ему понравилась стряпня Завьялова. Дядька он оказался бывалый, простой, и Тихон Егорович и сам не заметил, как разговор перешел на ресторан «Натуральный». Идея воодушевила подполковника.
– Ты, солдат, задумал великое дело, – инспектор при всех обнял и расцеловал Завьялова. – Ты еще сам не понимаешь, что задумал! Это же будет возрождение русской национальной кухни! После войны, будем живы, я помогу тебе пробить этот вопрос.
Подполковник уехал, его звали Аркадием Максимовичем Беспокойным, но про Завьялова не забыл. Вскоре он забрал его к себе.
После войны подполковник и его повар потеряли друг друга из виду, что было вполне естественно. Страна переживала радость победы, по железным дорогам двигались сотни тысяч людей, если не миллионы, искали своих родных, друзей, знакомых, устраивались на работу. Метался по стране и Аркадий Максимович. Тихон Егорович уже и думать о нем забыл, как вдруг через двадцать лет Беспокойный появился у него отощавший, заросший и голодный, как весенний волк. Помывшись и наевшись натуральной пищи, Аркадий Максимович сказал, как ни в чем не бывало:
– Вот что, солдат. Ни черта у меня никого не осталось. Буду устраиваться в вашем городе и начнем пробивать твой ресторан. Все будет зависеть от того, какое место дадут. Буду, конечно, проситься на председателя горисполкома. Мы бы его тогда быстро пробили.
Но должность председателя горисполкома оказалось уже занятой. Беспокойному предложили возглавить городское банно-прачечное хозяйство. Едва приняв дела, подполковник запаса укатил в Москву. Отсутствовал он долго, но зато вернулся бодрым.
– Дело наклюнулось. «Натура» заинтересовала кое-кого. Но пришлось ухлопать массу денег на доказательство. На той неделе ехать опять, – сказал он своему бывшему солдату.
На этот раз Беспокойный отсутствовал всего десять дней. Вид у него был еще более бодрым.
– Движется, движется дело, солдат. «Натурой» интересуется все больший круг людей. Скоро знакомиться с твоим методом прибудет комиссия.
Вскоре в самом деле приехала комиссия. В нее вошли один мужчина и одна женщина. Обрадованный Тихон Егорович целую неделю кормил и поил гостей натуральными блюдами, вывозил на природу и там демонстрировал чудеса своего искусства. Комиссия уехала довольная.
Не прошло и месяца, как приехала вторая комиссия, теперь уже из двух мужчин и двух женщин. Этой комиссии тоже понравился ассортимент будущего ресторана «Натуральный». Третья комиссия перепрыгнула этап и прибыла в количестве восьми человек. Новый состав был посолидней двух предыдущих, и ею уже занимался горисполком. И вовремя, ибо карманы Беспокойного и Тихона Егоровича были уже пусты.
– Дело идет, – радовался Беспокойный. – Видел, едят с каким аппетитом?
В четвертую смешанную комиссию вошли представители всех заинтересованных министерств и ведомств. Возглавлял комиссию академик. В ней насчитывалось тридцать четыре человека. Застонал даже горисполком. Тихону Егоровичу было поручено организовать образцово-показательный банкет на лоне природы. Этот-то банкет и оказался для Завьялова роковым…
Как известно, Тихона Егоровича взяли очень простым, можно сказать, примитивным способом. Тихон Егорович сам залез в каюту, спокойно наблюдал, как захлопнули над его головой крышку, в общем, влетел, как говорится, как кур в ощип.
Влетел Тихон Егорович в самый неподходящий момент, когда судьба ресторана «Натуральный» была почти решена. Оставалось одно, последнее усилие – уха, и все было бы в порядке. В день образцово-показательного банкета Завьялов решил превзойти самого себя. На завтрак были: печеные яйца, баранья грудинка, копченная на костре, чай, заваренный травами и кореньями, свежие огурцы и огромный белый сладкий чеснок. На обед: свинина, обмазанная тестом и запеченная в углях, утка в собственном соку, печеная картошка, кулеш с салом, молоко. На ужин…
Гости бродили по берегу сытые, сонные, как осенние мухи, и смотрели на Завьялова добрыми глазами. В общем, утром – тройная королевская уха, и – в горисполком для заключения.
Тихон Егорович встал еще до рассвета, оделся (он никогда не готовил на лоне природы в трусах, как его коллеги) и пошел глянуть на вентеря, которые были заблаговременно поставлены с вечера и которые должны были выбрать рыбаки из соседней деревни.
Утро обещало быть чудесным. В кустах, обрызганных росой, трещали птицы, трясли ветки, обсыпая Тихона Егоровича росными каплями. Над рекой клубился туман. Как вода в половодье, он затоплял низины, растворял берег и кусты… Туман был плотным, густым и таким белым, что путался под ногами, как вата, и его хотелось потрогать рукой. Иногда он цеплялся лишь за ботинки Завьялова, иногда поднимался до груди, а то и совсем накрывал с головой, и тогда не только в двух шагах – около своего носа ничего не было видно.
В этом-то тумане Тихон Егорович и натолкнулся на катер, даже стукнулся лбом в его борт, так как катер втиснулся в небольшую бухточку, словно рак в нору. На носу катера Завьялов рассмотрел человека, который ловил удочкой рыбу.
На шаги человек обернулся и, увидев Завьялова, откровенно обрадовался.
– Во, – сказал он, – как раз в самый раз, а то у меня спички кончились, а бросать удочки неохота.
Тихон Егорович дал ему спички. Парень оказался словоохотливым, понравился Завьялову, и они разговорились. Тем временем с того берега поднялось солнце, и стало жадно пожирать туман. У Тихона Егоровича было отличное настроение. Чудесное утро, спавшая в трехстах метрах покоренная им комиссия, приятный собеседник (Тихон Егорович любил поговорить). С ужения рыбы разговор перешел «на натуральную пищу и будущий ресторан «Натуральный». Идея такого ресторана была горячо воспринята новым знакомым, чем тот окончательно покорил сердце шеф-повара. Рыбак предложил свои услуги. За набольшую плату, сказал он, мы могли бы возить вам картошку. Завьялов с радостью согласился. Рыбак предложил по этому поводу спуститься в каюту и выпить вместе с капитаном. Дальше – известно.
* * *
Итак, сегодня 30 июля… Почти весь день писал дневник, который вы читали (может быть, эти слова обращены лишь к рыбам?). Как хорошо, что у Тихона Егоровича оказались ручка и блокнот. Жаль, что блокнот не очень толстый, надо беречь бумагу.
Сейчас вечер. Я сижу на койке и пишу эти строки. Роман по-прежнему лежит, отвернувшись к стене. Он так пролежал весь день. Съел за обедом немного картошки, попил воды и снова лег. Завьялов пошутил было, что при таком образе жизни из него получится очень мало колбасы, но Роман так посмотрел на шеф-повара, что Тихон Егорович больше не шутил. По-моему, они с первого взгляда невзлюбили друг друга.
Тихона Егоровича нет. Он помогает на палубе варить ужин. Просто удивительно, как он быстро втерся в доверие к нашим тюремщикам. Это по его просьбе у нас весь день открыт люк, благодаря чему я и пишу.
К тому, что из нас будут делать колбасу, Завьялов относится философски.
– Это их сугубо личное дело. Раз мы попались, как дураки, пусть делают, что хотят. Или ты предпочитаешь котлеты? Мне, например, все равно. Надо, ребята, устраивать свой быт.
И Тихон Егорович, забрав свои специи, отправился на переговоры к сумасшедшим или людоедам, кем там они со временем окажутся. Через открытый люк нам было слышно, как он выразил Чернобородому решительный протест по поводу качества подаваемой нам пищи.
– Ну, разве так готовят, ребята, – доносился до нас его укоризненный голос. – Картошку надо солить в самый последний момент, слить и держать на пару минут пять, чтобы подсохла. А вы? Толкотня какая-то.
– Сожрешь, – грубо отвечал Чернобородый.
– Ну, допустим, я сожру, – охотно соглашался Завьялов. – Но неужели вам самим не противно? А уха… Это, простите за выражение, суп из рыбы, а не уха. Хотите, я вам приготовлю уху? Или лучше на ужин заделаю вам гуся, жаренного на вертеле? Он похож на румяное наливное яблоко. Жир так ручейком и бежит. А потом, если его набить кашей…
– Где его возьмешь? – проворчал Чернобородый.
– Стянуть.
– Что мы, воры, что ли?
– Это верно…
– Они не воры! Они не воры! – вдруг вскочил с кровати Роман, который не спал и тоже слышал разговор. – Ты понял, они не воры!
– Микрофон, – напомнил я.
– А мне чихать на микрофон! Я им и так скажу! Где этот микрофон? Включайте, сволочи! Слушайте! Вандалы проклятые! Подавитесь моими костями! Нате! Жрите!
– Побереги нервы. Они нам еще пригодятся.
Роман упал на кровать и отвернулся к стене. С палубы опять донеслись голоса:
– Поймать-то мы поймаем… Только учти, если хорошо не приготовишь – не обижайся. Или, может, ты драпануть задумал?
– Ну, что вы! Кругом же ток!
– То-то же…
Завьялов не появлялся у нас в кубрике до самой темноты. С наступлением темноты люк закрыли… Последние строки пишу наугад… Завтра…
31 июля
Часов десять утра. Тихона Егоровича опять нет. Он помогает приготавливать завтрак. Судя по разговору, доносящемуся сверху, можно сказать, не помогает, а руководит. Вчера он заделал этим душегубам такого гуся, что мы чуть с ума не сошли от запаха. Этот запах агитировал за ресторан «Натуральный» больше, чем все речи Тихона Егоровича. Душегубы были очень довольны. Они устроили «под гуся» выпивку, орали песни и плясали «матаню». Они так напились, что чуть было не приняли Завьялова за своего и не уложили спать с собой, но потом Чернобородый, который, судя по крикливым упрекам, пил меньше всех, довольно грубо спихнул Тихона Егоровича в люк и захлопнул крышку.
– Спокойной ночи, мышки, – пошутил он и захохотал мерзким голосом.
– Отольются кошке мышкины слезки, – ответил я ему русской народной пословицей.
Чернобородый долго вглядывался в темноту, тяжело дыша и покачиваясь.
– Это ты… бард?
Я промолчал.
– Ты… Узнаю… Наш первенец… Помню… флаг английской королевы…
– Я не говорил – английской. Я говорил – ее королевского величества.
– Шустрый… Ничего… я о тебе особо позабочусь… Ты нюхнешь, что это такое… Запоешь не так… И бороду свою сбреешь… Меня, знаешь, как зовут?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12