А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Однажды, выйдя во двор, я увидел Гнедого, который только что вернулся с практики. Гнедой сидел на ящике из-под пива с гитарой в руках и пел:
Из окон корочкой
Несет поджаристой…
С подбородка Гнедого свисала плохонькая бороденка, волосы топорщились в разные стороны.
– Ты что? – удивился я. – В барды записался?
За занавесками –
Мельканье рук… –
продолжал Гнедой, пряча глаза.
Я здорово тогда смеялся. Баркас, когда пришел с работы, тоже очень сильно смеялся. Особенно когда появился Анатоль, уселся по другую сторону кучи ящиков, и началось настоящее соревнование бардов. Но потом я почти не спал ночь, потому что, когда мы расходились по квартирам, с балкона третьего этажа из-за гладиолусов послышалось:
– Эй, барды! А у вас дуэтом лучше получается!
Баркас тоже, наверно, не спал в ту ночь. Наша компания распалась. Гнедой, конечно, поступил нечестно, применив недозволенный прием, и мы перестали с ним здороваться.
Некоторое время спустя я заметил, что Баркас не бреется. Ужасное подозрение закралось мне в душу, но я ничего не сказал Баркасу – мало ли почему человек перестал бриться…
Но однажды Баркас, смотря в сторону, пробасил:
– Слушай, где бы достать гитару? Что-то играть захотелось…
Как я проклинал себя за недальновидность! Даже Баркас, этот увалень Баркас оказался сообразительнее меня! Но ничего. Я отстал от него всего на какие-то неделю-полторы. С этого момента отпускаю бороду!
И вот в нашем дворе, в котором не было ни одного барда, обосновалось сразу три, даже, можно сказать, четыре, потому что Анатоль тоже слонялся под балконом Лолиты-Маргариты.
Но, став бардами, мы опять ничего не узнали. По-прежнему, мы все трое были вместе, только теперь не играли в волейбол, а измывались над гитарами, сидя на ящиках из-под пива. По-прежнему на нас смотрела Лолита. И по-прежнему нельзя было узнать, на кого конкретно.
Конечно, хвалить себя нескромно, но все-таки, на мой взгляд, на настоящего барда из всех нас больше всего походил я. Во-первых, я длинный и тощий, а настоящий бард всегда длинный и тощий. Ну какой бард, например, из маленького толстенького Гнедого или из Баркаса, у которого плечи, как шатуны? Во-вторых, у меня выросла великолепная рыжая борода, а это в барде самое главное. И, в-третьих, у меня был хоть какой-то голос, Баркас же, Гнедой и Анатоль – безголосые пни. Так что я все-таки надеялся понравиться Лолите-Маргарите.
Анатоль тоже, видно, это чувствовал и, наверно, усиленно изыскивал способ избавиться от меня. Он вел со мной какие-то странные разговоры.
– Уехал бы ты куда-нибудь, – говорил он. – А то стыдно смотреть – здоровый детина, а сидишь на родительской шее.
– А ты?
– Я скоро уеду.
– Куда же, если не секрет?
– Уеду золото искать. Надоело баклуши бить, сидеть без шиша в кармане. Даже на кружку пива нет.
– С геологами?
– В одиночку.
– Время одиночек прошло.
– Время одиночек еще не наступило.
– И не боишься один в тайгу? Комары, болота…
– Болота, комары, – задумчиво сказал Анатоль. – Золото есть не только в тайге.
– Госбанк? – догадался я.
– Не обязательно. В воздухе, например. Ты бы не хотел выкачивать золото из воздуха?
– Нет, – честно сознался я.
– А я вот смотрю на тебя, и у меня кошки на сердце скребут: какая дармовая сила пропадает. Вон какую холку наел. Хотелось бы мне приставить тебя к машине, что золото из воздуха делает, крутил бы за милую душу со страшной силой.
Я не обижался на Анатоля. Когда ненавидишь своего соперника, и не такие мысли придут в голову. Я бы тоже не прочь был приставить Анатоля к какой-нибудь машине, например, к перпетуум-мобиле.
Но вообще-то мы с Толиком не ссорились, скорее даже наоборот: нас тянуло друг к другу. Анатоль регулярно являлся к нам во двор, сначала пел, а потом вел беседы на разные темы, в основном со мной, потому что Баркас и Гнедой не выдерживали этих бесед. Беседы все сводились к одному: пропадает добро. Анатоль тыкал носком ботинка в обломок кирпича и говорил:
– Вот кусок кирпича. Мелочь, чепуха, мусор. А если все обломки собрать со всей страны? Сколько это будет? – Толик возбуждался и начинал нервно ходить вокруг меня. – Бесхозяйственность. Сколько кругом добра пропадает… И в то же время у меня нет денег на бутылку пива. Есть мысли, но нет денег. Что же делать, что делать? – спрашивал Анатоль почти мученически.
– Поступить на работу, – подал я идею, но Анатоль пропустил мои слова мимо ушей.
Пишу я об Анатоле так подробно потому, что, во-первых, больше мне сейчас нечего делать и о чем-то писать надо, а во-вторых, может быть, это покажется странным, но, по-моему, единственный, кто всерьез принял бы этот дневник, – Анатоль. У него имелась какая-то этакая жилка, стремление к чему-то необычному, фантазия у него работала что надо. Однажды, например, он предложил мне начать заселять небо. Дач на лето, дескать, не хватает, давай начнем изготавливать надувные двухкомнатные секции и привязывать их к деревьям. Дешево и сердито. Вот только где взять водород или гелий? Анатоля страшно раздражало, что негде достать водород или гелий.
– Даже простого газа нет, – ругался он. – А если воздушный шар кто захотел построить, где газ взять? Не умеем мы еще хозяйствовать.
Иногда, когда мне откуда-нибудь перепадало на бутылку пива и я распивал ее со своим новым знакомым, настроение у Анатоля улучшалось.
– Чего-нибудь придумаем. Не может быть, чтобы ничего нельзя было придумать, – говорил он, хлопая меня по плечу. – Предприимчивый человек нигде не должен пропасть. Неправильно это, когда у предприимчивого человека нет даже на бутылку пива. Такого не может быть, чтобы идеи имелись, а денег не было.
И так далее. Очень долго и нудно.
Ну, хватит об Анатоле. Скоро он исчез куда-то, возможно, уехал искать золото в воздухе.
Одним соперником стало меньше. Я с удвоенной энергией стал петь под балконом Лолиты-Маргариты. И, наверно, небезуспешно, потому что один раз она кинула мне гладиолус в знак благодарности. Правда, гладиолус был уже засохший, и его все равно надо было выбрасывать.
Впрочем, хватит и о Лолите. Наш гордиев узел развязался неожиданно и трагически: Лолита-Маргарита утонула.
Мы всем двором бегали на речку искать ее тело. Но ничего, кроме одежды, не нашли. Так что ее хоронили заочно, без тела. Лолиту жалела вся улица («Молодая, красивая, ей бы жить да жить. Ничего не успела, бедненькая, увидеть, одного лишь мужа-пьяницу». Забыл сказать, что Лолита уже побывала замужем за футболистом и разошлась).
Впрочем, все это, возможно, не имеет никакого отношения к тому, что со мной произошло. Разве тот факт, что после смерти Лолиты меня стало тянуть к одиночеству. Я брал с собой гитару, забирался на пустынный островок на нашей речке и проводил там весь день, бесцельно глядя в небо или слагая саги, которые получались до того печальными, что мне хотелось плакать, когда я их пел самому себе.
В тот день я, как всегда, лежал на островке и вполголоса слагал сагу. День был чудесный. Легкий ветерок гнал редкие, как тонкий слой ваты, облака. Журчала речка. Песок был горячий. Приглушенно доносились с берега голоса людей.
– Эй, парень! – вдруг послышалось издали. Я привстал. У берега, чуть выше моего островка, стоял небольшой катер, какие обычно тянут на нашей реке баржи с песком или мелом. Катер, видно, остановился на обед. На его палубе, свесив ноги, сидел парень в рваной тельняшке.
– Песни петь умеешь?
– Умею.
– Ну иди сюда со своей гитарой. Выпьем.
Я как раз только что сложил очередную сагу, и мне очень хотелось ее кому-нибудь спеть. Поэтому я с готовностью перебрался на борт катера. Парень помог мне, подав руку.
– Давай знакомиться. Николай.
Николай оказался очень общительным. Безо всяких расспросов он сообщил мне, что их на катере трое: капитан (ушел в магазин), матрос (он) и еще есть рулевой (тоже ушел, с капитаном). Плывут они за мелом для одного колхоза.
Не переставая говорить, мой новый знакомый спустился вниз и принес начатую бутылку «Вермута», не очень чистый стакан и три яблока.
– За знакомство, – подмигнул он мне и выпил, не передохнув, целый стакан. Затем он налил мне, бутылку выбросил за борт и, похрустывая яблоком, стал иронически наблюдать, как я через силу цежу теплую, пахнущую валерьянкой жидкость.
– Значит, поешь?
– Пою.
– Ты, этот… как его…
– Бард.
– Во-во. Стой чего-нибудь.
Я спел ему только что сочиненную сагу. Николай был растроган.
– Ты знаешь, что ты талантлив, как наш учитель литературы и даже больше? – сказал он. – Знаешь, как он стихи шпарил? Всего Блока наизусть знал. Как начнет шпарить, как начнет!.. Я люблю Блока. А ты любишь? Помнишь, как там… сидит, в общем, он в ресторане… заря еще… и фонари. Но, конечно, до Есенина ему далеко. Помнишь: «Что ты смотришь синими брызгами? Али в морду хошь?» Это мои любимые строчки. Слышь, хочешь я тебе свои стихи прочту? Я тут от скуки стихи писать начал. Мне нравятся, а почитать некому, у моих ребят техническое образование, ни черта в поэзии не соображают. Я, правда, в «Литературную газету» послал, но мы все время плывем, так что ответ лишь в Ростове получу, до востребования. Прочитать?
– Давай.
Николай прикрыл глаза и с подвыванием, как и все поэты, начал:
Был апрель. Синели небеса.
Ты в столовой сидела у окна,
У тебя до пят была коса
И ты пила «Вермут» не одна.
Или что-то в этом роде, за точность не ручаюсь. Помню только, что бурные чувства овладели поэтом, когда он встретился с женщиной глазами. Потом он пошел провожать ее, «отшил» двух парней. Потом они взяли в «Гастрономе» бутылку «Вермута», распили за дровяным складом, прямо из горлышка, поцеловались и расстались навсегда, так как поэт утром отплывал на катере за мелом. Кончалось стихотворение так:
Этой повестью долгих, блаженных исканий
Полна моя душная, песенная грудь.
Из этих песен создал я зданье,
А другие песни – спою когда-нибудь.
– Ну как? – спросил Николай.
Я заметил, что он волновался, хотя и старался скрыть это усмешкой.
Я сказал, что обычно говорят в таких случаях в редакциях: стихи еще не совершенны, над ними надо много работать. Однако последние строки неожиданно тронули меня, и я сообщил об этом Николаю. Но мои слова не обрадовали его, а, наоборот, огорчили.
– Я их спер у Блока, – признался он. – Конец никак не получался. У меня и другой стих есть. Как одного кореша замели. Тот получше будет, только я его не помню. Он у меня в тетрадке записан. Я сейчас принесу.
Николай ушел, а я лег на горячую палубу и неожиданно задремал: сказывалось выпитое вино. Катер чуть покачивался и поскрипывал. За бортом неслышно плыла холодная родниковая вода, а здесь было горячо и зябко…
– Этот, что ли? – услышал я над собой голос.
Я привстал и увидел перед собой маленького человечка с огромной черной бородой, очень похожего на гнома из сказки «Белоснежка и семь гномов». Я сразу догадался, что это и есть капитан.
– Ты уверен, что этот? – спросил гном Николая.
– Точно… Все сходится.
– Смотри. Сам голову снимет.
– Будь спокоен.
– Ну ладно, давай, пока не хватились.
Едва были произнесены эти слова, как самодеятельный поэт набросился на меня и стал заламывать назад руки. Я напряг все силы, ударил локтем в лицо, сопевшее у меня под мышкой, но тут гном стукнул меня чем-то по голове, и я потерял сознание.
* * *
Очнулся я в полной темноте. Руки не были связаны, и это немного приободрило меня. Соблюдая осторожность, я стал потихоньку шарить вокруг себя. Подо мной был набитый соломой матрос, в головах – из свалявшейся ваты подушка, справа – деревянная стена, слева – пустота. Я слез с кровати, сделал шаг в пустоту и тут же наткнулся на вторую стену. Пол слегка покачивался. Сомнений не было: я находился в крошечной каюте.
Ведя по стене руками, я обошел ее всю. Кроме койки, в каюте имелся еще стул и ведущая наверх лестница из шести ступенек. Над лестницей был неплотно закрытый люк, так как, поднявшись, я ощутил движение воздуха. Я уперся затылком и плечами в крышку люка и попытался ее приподнять, но безуспешно. Крышка даже не скрипнула. Сначала я хотел постучать, крикнуть, чтобы кто-нибудь пришел, но затем передумал. Пока не стоит привлекать к себе внимание, пусть считают, что я еще нахожусь без сознания или сплю. Может быть, где-то есть второй выход. Я спустился с лестницы и еще раз тщательно обшарил всю каюту. Однако других выходов не было.
Я ощупью нашел кровать и лег. Все, что произошло со мной, было неожиданно и нелепо. Человек пришел загорать, вдруг его бьют по голове, бросают в каюту и везут неизвестно куда. И самое главное – безо всякого смысла. Я долго ломал голову, но так и не мог придумать, с какой целью меня похитили. Выкуп? У меня не было состоятельных родственников. Обо мне и говорить нечего. Бандитам, прежде чем похищать меня, надо было это выяснить.
Может быть, это простая случайность, и они схватили для чего-то первого попавшегося. Но нет… Вспоминая разговор на палубе, я пришел к выводу: охотились специально за мной.
Меня вдруг охватила страшная паника. Такая паника, что несмотря на жару, мое тело сразу покрылось холодным потом, а зубы застучали, как в лютый мороз. Я вскочил, потом опять сел. Еще никогда в жизни я не испытывал такого мерзкого страха. Наверно, не стоило об этом писать, но я дал клятву, что буду писать обо всем, что видел и чувствовал, откровенно и честно. Я боялся не потому, что трус, нет, я далеко не трус. Я боялся, потому что не знал, что меня ожидает.
А вдруг это шпионы? Но для шпионов моя персона тем более не представляла никакого интереса. На оборонном заводе я не работал, мать – кондуктор, не конструировала самолетов.
Чем больше я думал, тем нелепее казалось все происшедшее со мной.
От удара голова сильно болела, на затылке образовалась огромная шишка, которая, по-моему, все увеличивалась в размере. В довершение всего мне очень хотелось пить. Я еще раз обшарил каюту. Воды не было. В каюте вообще ничего не было. Во всех порядочных тюрьмах уж воду-то дают заключенным. Мои страдания от жажды усиливала духота. На потные лицо и руки постоянно садились мухи. Видно, это были особые мухи, которые прекрасно ориентировались в темноте.
Я не знал, какое сейчас время суток, но, судя по всему, – ночь, ибо хоть одна щель, пропускающая свет, нашлась бы в этом гробу. Щель навела меня на мысль об иллюминаторах. Как ни скудны были мои познания в области кораблестроения, но что иллюминаторы имеет каждое судно, я знал твердо. Я опять принялся обшаривать каждый сантиметр стен, но, кроме паутины и дохлых мух, ничего не обнаружил. Так я еще раз добрался до люка и без всякой «надежды уперся в него руками. К моему изумлению, люк поддался. Я расширил щель, осторожно выглянул и даже зажмурился – такая яркая луна висела прямо перед моими глазами. Палуба была пуста, очевидно, ее только что вымыли или то была роса – влажные доски тускло отражали луну. Катер шел быстро, совсем рядом бежали темные кусты, стегая белую палубу тенями.
Одним махом я выпрыгнул на палубу. Холодный ветерок обвил потное тело, наполнил легкие ключевым воздухом. До берега было всего каких-то пять-шесть метров. Если разбежаться…
Я отступил к рубке, стараясь не попасть в поле зрения рулевого, если бы тот вздумал оглянуться. Но рулевой был занят своим делом. В проеме окна отчетливо виднелся его затылок.
– Отоспался?
Я резко оглянулся. В тени рубки, прислонившись к ней спиной, курил Николай. Очевидно, он наблюдал за моими действиями с самого начала. Конечно, и люк открыл он…
– Где тут можно напиться?
– В рубке. Но там теплая. Сейчас мы холодненькой достанем.
Николай не спеша поднялся, прошел на корму и достал из кучи веревок и хлама ведро с железной цепочкой. Не подходя близко к борту, он со знанием дела забросил его и поднял на палубу на вытянутых руках.
Встав на колени, я выпил почти треть ведра.
– Закуришь?
Я промолчал.
– Как хочешь.
Самодеятельный поэт сел на старое место, закурил и, раскинув ноги, стал через борт поплевывать в воду. На нем, как и прежде, были закатанные выше колен холщовые штаны и тельняшка.
При виде этого спокойно курящего человека кровь бросилась мне в голову. Я кинулся на Николая и ударил его по лицу. Вряд ли бы я одолел его, просто я сам не знал, что делал, так я его ненавидел в тот момент.
Николай свободно сгреб меня в охапку и заломил руки.
– Спокойней, паренек, спокойней…
Я рванулся, но бесполезно.
– Отпусти, бандит! Слышишь, отпусти! Тебя за это судить будут!
– А тебя здесь никто и не держит.
Николай отпустил меня. Я размял отекшие руки и уставился на него.
– Но зачем тогда…
– Получилось недоразумение.
– Значит, вы меня с кем-то спутали?
– Получилось недоразумение.
– Значит, я могу уйти?
– Это как тебе угодно.
– Мне угодно уйти.
– Может, ты сначала подумаешь?
– Нет уж, спасибо.
– Ну как знаешь.
Парень отвернулся и стал прикуривать новую папиросу.
Все стало ясно. Они меня с кем-то спутали, теперь удостоверились в ошибке и отпускают на все четыре стороны. Пожалуй, не стоит ждать до следующей остановки. Мало ли что… Лучше попросить их пришвартоваться в любом месте. За ночь, я думал, мы ушли недалеко, доберусь как-нибудь. А еще лучше прыгнуть с борта прямо сейчас, ну их к черту с их остановками. Еще вылезет тот, бородатый…
– Знаешь что, – сказал я Николаю, – наверное, не стоит останавливать из-за меня посудину. Я прыгну. Освежусь немножко, а то чуть не задохнулся в вашей душегубке.
Парень пожал плечами. Он, видно, потерял к моей персоне интерес.
Раздеваться не было необходимости. Из одежды на мне оставались одни лишь трусы. Я нерешительно потоптался. Как-то неловко было ни с того ни с сего бухаться в воду.
– Ну, я пошел, – сказал я.
– Бывай.
– До свиданья. Вы бы лучше, чем посылать стихи в «Литературную газету», показали бы их где-нибудь на месте. Там вам дадут более полную консультацию, – посоветовал я.
– Ты думаешь? – оживился Николай.
– Конечно. Я тоже сначала в «Новый мир» и в «Знамя» посылал. «К сожалению, из-за обилия материалов Ваши стихи опубликовать не представляется возможным. С приветом – Пушкин».
– Во-во. И мне так.
– А в местной газете ребята подробно растолкуют что к чему. Ну, ладно, мне пора. Все-таки вы гады, что завезли к черту на кулички.
Я подошел к борту и взялся за него руками, чтобы спрыгнуть в воду, но в ту же секунду перед глазами вспыхнуло синее пламя. Последнее воспоминание было о темной кромке леса и висевшей над ней круглой яркой луне.
* * *
И снова я очутился в той же каюте. Но сейчас был день. Из щелей люка тянулись потоки солнечного света, в которых клубилась пыль, отчего они очень походили на вибрирующие струны. Боже мой, неужели этот нелепый бред продолжается!
На этот раз в углу стояли ведро с водой, ведро, накрытое деревянной крышкой, и большая железная миска с варевом. Возле миски лежали ложка, две луковицы и кусок хлеба. Очевидно, тюремщики не собирались расставаться со мной быстро. Я не ел уже сутки, и при виде пищи, которая к тому же наваристо пахла рыбой, у меня начались спазмы. Мелькнула было мысль о голодовке, но я не успел как следует ее обдумать – мои руки были уже заняты: одна ломала хлеб, другая зарывалась ложкой в густую горячую уху.
Наевшись и напившись теплой речной воды, я снова лег на привинченную к полу кровать. Теперь мое положение казалось значительно хуже, чем раньше. Если раньше еще был какой-то шанс, что все это – нелепейшее недоразумение, которое скоро рассосется, то сейчас стало совершенно ясно: мое похищение – сознательный шаг, заранее продуманный и подготовленный. Катер специально был оборудован для моего плена: к борту подвели электрический ток, приготовили каюту без иллюминаторов с крепким люком… Теперь мне только оставалось ждать, чем все это кончится. Я даже не стал пробовать, закрыт ли люк, так как не сомневался, что он закрыт на совесть. Ведь если ночью можно было позволить себе роскошь выпустить меня на волю и испытать систему ограждения, то сейчас, днем, когда река кишела купающимися… Тем более, что катер стоял: мотор не работал, в борт тихо бились волны.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12