А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

На этой странице выложена электронная книга В ожидании козы автора, которого зовут Дубровин Евгений Пантелеевич. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу В ожидании козы или читать онлайн книгу Дубровин Евгений Пантелеевич - В ожидании козы без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой В ожидании козы равен 1005.47 KB

Дубровин Евгений Пантелеевич - В ожидании козы => скачать бесплатно электронную книгу




Евгений Пантелеевич Дубровин.
В ожидании козы

Он набросился на Вада и стал срывать с него одежду. Вад дрался как тигр, но силы были слишком неравны.
Со мною Ему пришлось повозиться: я был рослее и крепче брата. Мне даже удалось опрокинуть Его на солому, но это была случайность.
Потом Он принес банку с колесной мазью и обмазал нас вонючей жидкостью. Мы были брошены на солому в куриный закуток. Калитку Он закрутил толстой проволокой. Его пальцы смяли проволоку, как солому. Позже я попытался раскрутить ее, но не смог отогнуть даже конец.
В закутке было очень жарко. С одной стороны – стена сарая, с двух – высокая каменная ограда сада. Сверху – клочок неба с раскаленной сковородкой солнца, внизу – горячая солома. Он знал, куда посадить.
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, – затянул Вад.
Он был очень упрямый, мой младший брат Вад. Он мог часами тянуть одну какую-нибудь ноту. Средневековые фанатики не годились ему в подметки. Кто из них смог бы простоять в роднике два часа босым? А мой брат простоял, даже не на спор, а просто так, из упрямства. Для испытания своей воли брат выжег у себя на руке увеличительным стеклом букву «В». Когда рука у него шипела и дымилась, он лишь смеялся страшным смехом. Впервые его упрямство обнаружилось в раннем детстве. Когда Ваду сравнялось четыре года, он неожиданно перестал разговаривать. Перепуганная мать стала таскать его по больницам. Врачи проделывали с Вадом всякие фокусы, но он оставался нем.
Так продолжалось около месяца. Мы уже стали привыкать к мысли, что Вад по какой-то причине сделался глухонемым, как вдруг мой брат опять заговорил. Оказывается, все это время он молчал нарочно: обиделся на мать, когда та вечером не пустила его гулять на улицу.
Из упрямства Вад делал все наоборот. «Перечил», как говорила мать. Например, скажешь ему:
– Пошли в лес.
Вад тут же отвечает.
– Нет. Я хочу на речку.
Так что, если его надо было позвать в лес, то я приглашал на речку, и получалось все, как надо.
Но любимым упрямством Вада было нытье. Он умел ныть часами. Например, ляжет на пол и твердит: «Дай, дай, дай, дай…» или другое какое-нибудь слово – до тех пор, пока человек не выйдет из себя и не кинется на Вада. А тому хоть бы что. От ругани мой брат становился еще упрямее…
Вот и сейчас. Прошло, наверно, уже часа полтора, а брат все тянул:
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.
Мне давно уже надоело, но Вад даже не охрип. И как он мог драть глотку при такой жаре? Удивительно выносливый человек мой брат, хотя ему всего-навсего восемь лет.
Наконец Вад вывел из терпения Его. А у Него были железные нервы.
Он появился во дворе с кнутом.
– Молчать!
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.
– Я кому сказал!
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.
Свистнул кнут. На вымазанной ноге Вада появилась белая полоса.
– Я кому сказал – молчать!
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.
Он стеганул второй раз, точнее. Вад даже не пошевелился.
– Это не дети, – сказал Он. – Это звери.
Хлестать Он больше не стал. Наверно, стало жаль кнута, который пачкался о колесную мазь. Он ушел, бормоча и вытирая кнут пыльным лопухом.
Он – это наш отец.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
РАБСТВО
«Толя! Господи! Толя!»
В один из вечеров, когда мы вместе с соседом-бухгалтером сидели дома за столом и пили чай, я вдруг случайно посмотрел в окно и увидел, что со двора глядит черное, заросшее лицо. Это было настолько неожиданно, что я оцепенел.
– Там… кто-то… – прошептал я.
Мать глянула и страшно закричала. Я еще никогда не слышал, чтобы так кричали.
– Толя! Господи! Толя!
И кинулась в сени. Оттуда ее принес на руках небритый человек в грязной шинели, с рюкзаком за плечами. Я сразу понял: это пришел наш погибший отец.
Бухгалтер, видно, тоже догадался. Он боком доковылял до дверей, сказал: «До свиданьица» и вывалился в сени.
Наш отец погиб на фронте в 1944 году. В комоде лежала желтая похоронка: «Пал смертью храбрых, защищая Родину…» До этого отец учился в военном училище, потом воевал на финском фронте, и я его плохо помнил. О моем младшем брате Ваде и говорить нечего.
Мы уже как-то привыкли к мысли, что нашим отцом будет сосед, хромой бухгалтер из госбанка. Он приходил почти каждый вечер и нравился нам с Вадом. Сидит и молчит, чай пьет. Попьет, расчешется и опять пьет. Ко мне и Ваду он относился уважительно, называл на «вы», а самое главное – умел держать язык за зубами. Один раз он застал нас за починкой примуса и не продал, хотя примус потом взорвался и мы целую неделю сидели без чая, пока не достали новый. Без чая бухгалтер мучился. Он не знал, что можно еще делать, пыхтел и без конца расчесывался.
– Рассказали бы что, Семен Абрамыч, – просила мать. – Про смешной случай какой или приключение.
Бухгалтер задумывался, потом хлопал себя по коленям:
– Однажды… у меня дебет не сошелся с кредитом.
И так сильно смеялся, что со стола улетали мухи.
В тех случаях, когда мы не ночевали дома (иногда мы с пацанами совершали путешествия на товарняках), мы шли к бухгалтеру и просили сказать матери, что были у него. Семен Абрамович охотно соглашался.
Бывать у бухгалтера мы любили. Хотя он жил один, но в доме всегда было прибрано и чисто. Везде белые занавесочки, даже на зеркале, и чтобы посмотреться, надо было раздвинуть шторки. На стенах висело много разных красивых плакатов, но все они были почему-то мрачного содержания: то боец бросался с бутылкой горючей смеси под танк, то немцы жгли хату, то дети играли на мостовой, а на них мчалась машина. Вообще жилище бухгалтера сильно отличалось от нашего: там имелась большая этажерка, полная аккуратно переплетенных отчетов. На комоде стояли гипсовые кошечки, собачки, слоники, а посредине возвышался толстый тяжелый кот, набитый мелочью. Над кроватью висел ковер с очень красивым рисунком, где были замок, озеро, лебеди, царевна с царевичем и еще много всякой всячины. Этот ковер я рассматривал, наверно, уже раз двадцать и все равно каждый раз находил все новые и новые детали.
Когда мы приходили, бухгалтер доставал с полки большую банку, полную слипшихся круглых конфет, и давал ровно по две штуки. Пока мы вежливо сосали, он работал: что-то писал и щелкал на счетах. В это время вид у Семена Абрамовича был очень внушительный и ученый.
Даже в будни бухгалтер одевался очень аккуратно: на нем всегда был, несмотря на жару, выглаженный костюм в полосочку. В карманчике пиджака – разноцветные заточенные карандаши, расческа, очки. На шее – с огромным узлом шелковый галстук.
Всех людей бухгалтер делил на две неравные группы: культурных и некультурных. Люди культурные – их меньшинство, – это те, кто работает в учреждениях, чисто одевается, читает газеты. Особенно Семен Абрамович ценил тех, кто имел красивый почерк и мог быстро в уме умножать и делить. Сам бухгалтер писал очень красиво, а о счете и говорить нечего: умножить, например, в уме 35 на 47 ему было раз плюнуть.
Некультурные же люди – все остальные.
Нашей матери бухгалтер говорил, что когда у него будет семья, то в ней все будет культурно. Он не позволит своей жене заниматься физическим трудом, а устроит ее в банк или аптеку и выпишет журнал «Работница». Детей же он отдаст учиться на ревизоров, даже если вдруг окажется, что это дети не родные. У него мягкое сердце, и он будет их любить, как отец.
Услышав слово «отец», мать начинала плакать. Бухгалтер нервничал, еще больше пил чаю и чаще расчесывался.
– Ничего… – бормотал он. – Еще неизвестно, как лучше… Может, попадется хороший человек, культурный… со своим домом…
Всем было ясно, о ком идет речь, но мать делала вид, что ей непонятно. Она все оттягивала свадьбу и сильно плакала по ночам в подушку.
При случае я всегда расхваливал матери бухгалтера. Если уж нет настоящего отца, то лучшего, чем бухгалтер, наверно, и не найти.
О настоящем отце я знал очень мало. Помнил только, что у него были усы и красное обветренное лицо. Когда у нас происходили конфликты с матерью, она всегда вспоминала отца. По ее словам, это был человек очень сильный, строгий, с железным характером. Мы бы у него «ходили как шелковые». Отец не позволил бы нам гонять целыми днями без дела. Сам он работал кузнецом, слесарем, конюхом, имел золотые руки и любил, когда все вокруг работали.
В первые часы мне не удалось рассмотреть своего отца, так как мы все были заняты матерью. Она несколько раз падала в обморок. Говорит, говорит с отцом, вдруг упадет на пол, и почти не дышит. Но потом, она немного успокоилась, отец умылся и стал распаковывать свой рюкзак. Он достал оттуда консервы, сало, зеленую фляжку со спиртом, большой кусок белой атласной материи.
– Это тебе на платье, невеста, – сказал он матери, – Из парашюта…
Мать взяла материю, подошла к зеркалу и распустила кусок до пола.
Фигурой она действительно была похожа на невесту – тоненькая, а лицо обветренное и морщинистое…
– Господи, старая-то какая… – Мать опустила руки и заплакала.
– Ну, ну, – отец отобрал шелк, – ты у меня еще красавица. А что же мальцам подарить? Игрушек у меня нет…
– Игрушки… – сказала мать. – Для них порох да бомбы игрушки.
– Нате-ка вам планшет. В школу будете книжки носить.
– А противогаза у вас нет? – спросил я.
– Нет… – отец погладил меня по голове. – Какой большой ты стал… А зачем тебе противогаз?
– На пращи, – ответила за меня мать. – Воробьев да стекла бить. Они и планшет порежут. Такие разбойники… Слава богу, ты пришел…
– Ничего, они хорошие ребята, – сказал отец. – Ишь, какие орлы. Со старшим уже можно выпить. Сколько тебе, Виктор?
– Четырнадцать.
– Верно.
Отец усадил нас рядом с собой и взял фляжку. Матери и мне он лишь слегка плеснул в стаканы, а себе налил полкружки.
– За победу! – сказал он и выпил все до дна, не поморщившись.
– За то, что… живой, – мать поперхнулась и зарыдала. – Теперь… у детишек… отец… Есть отец… Толя! Господи! Толя!
Этот вечер прошел словно во сне. Верилось и не верилось, что сидящий рядом жилистый человек с длинными черными усами мой настоящий отец. Мать, наверно, испытывала то же самое. Она или закрывала глаза и качала головой, слушая бессвязную речь отца, или подходила к нему и плакала, упав на плечо, а то, не стесняясь нас, начинала обнимать и целовать.
Отец много говорил, перебивая сам себя, перескакивая с одного случая на другой. То он рассказывал, как попал в окружение, то про первый бой, то как убили друга, то про войну в партизанах, то про Францию, куда он попал в конце войны.
Я много читал книг про войну, но приключения отца были похлеще любой книги. Рассказывая, отец сильно волновался: лицо шло красными пятнами, руки дрожали.
– Ладно, ладно, – мать завинтила фляжку. – Потом доскажешь. Иди ложись…
Она отвела отца в спальню и стала снимать с него сапоги.
– Постой, я сам… – бормотал отец и счастливо улыбался, гладя мать по волосам. – Я же не раненый… Это раненым…
Мы взяли по куску сала, планшет и улизнули во двор. Было уже темно, но я разглядел, что возле нашей калитки кто-то стоит. Это оказался сосед-бухгалтер.
– Это… отец? – спросил он хриплым голосом.
– Ага, – ответил Вад, жуя сало. – Он в партизанах воевал и во Франции был. Видали, какой планшет?
Семен Абрамович взял планшет и помял его в руках.
– На подметки хорош…
– А матери он целый парашют принес.
– Ну, ладно, я пошел, – сказал бухгалтер. – Мне еще отчет делать… Вы заходите…
Семен Абрамович ушел, хромая сильнее, чем всегда.
– Переживает, – сказал Вад.
– А как же ты хотел? Никто даже и не думал…
– Пацаны подохнут от зависти. Теперь мы с ним и фрица откопаем, и сторожу накостыляем, и итальянку разминируем.
– Ты думаешь, он будет ходить с нами? – усомнился я.
– А что ему еще делать? С войны отдохнуть надо.
Вад был прав. Все, кто приходил с войны, обычно первое время отдыхали: пили, ходили по улицам с гармошкой, ловили на речке рыбу.
На завтра у нас были обширные планы. Мы решили посвятить в них отца.
Первое недоразумение
Отец проспал, наверно, часов до девяти. В это время мы бы уже были бог знает где – в отличие от других пацанов мы с братом любили рано вставать, – но сейчас мы слонялись по дому и изнывали от безделья. Мать давно уже приготовила завтрак, а отец все спал. Спал он очень неспокойно. В щель было видно, как он ворочался, хмурил лицо.
– Наверно, ему про войну снится, – сказал Вад. – Вот бы посмотреть.
Когда мать ушла за водой, мы пробрались в спальню и стали разглядывать отца. Из-под одеяла виднелись грудь и руки. Они были все в шрамах.
– Это собаки, – сказал я. – Помнишь?
– Ага… даже на горле…
– И пальцев на ноге нет…
– Где? – Вад нагнулся и уронил планшет, с которым не расставался со вчерашнего вечера.
От звука отец проснулся. Он сел и уставился на нас немигающим взглядом. Очевидно, не мог понять, где находится.
– А… это вы, орлы… Идите сюда… Что делаете?
– Вы мины разминировать умеете? – спросил Вад.
– Приходилось. А зачем вам?
– Тут рядом итальянская машина заминирована. Вот бы ее раскурочить.
– Мины – дело рискованное, – оказал отец. – Пошли лучше завтракать.
После завтрака отец вышел на крыльцо покурить. Мы уселись рядом.
– Может, сходим к машине? – опять опросил Вад. Отец пыхнул цигаркой.
– Давайте плетень обмажем. Совсем завалился. Вы сходите на базар и насобирайте соломы, а я пока приготовлю глину.
Мы с Вадом уставились друг на друга. Вот это номер!
– Нам плетень не нужен, – сказал я. – Коров и коз на нашей улице совсем нет.
– Все равно непорядок, когда дом разгорожен, – отец встал, поднял половинку кирпича и аккуратно потушил об него окурок. – Крыша у нас тоже вся дырявая. Так нельзя. Надо было толем залатать. Ты, Виктор, уже большой…
Мы с Вадом одновременно подняли головы и посмотрели на крышу.
Действительно, какой-то гад забросил колесо от тачки и разбил несколько черепиц.
– Ерунда, – махнул я рукой. – Даже в самый сильный дождь не протекает.
– Не протекает, так может протечь. Ну пошли, за работу. Пока мать обед приготовит, мы сделаем плетень.
– Может, лучше вечером? Сегодня будет жаркий день.
– Чего терять зря время? – Отец направился к плетню и стал его разбирать.
Мы потоптались. Потом взяли мешки и поплелись на базар. Вот тебе и фриц, итальянка, речка и грибы.
– Какой деловой, – сказал Вад. – И отдыхать не хочет.
– Это ему в охотку, – успокоил я брата – Соскучился по дому. День-два повозится, и надоест.
Может быть, мы и принесли бы солому. Даже наверняка бы принесли, потому что дело это нетрудное, но когда мы явились с мешками на базар, туда как раз приехал цирк, и мы проторчали возле него весь день, наблюдая, как проворные люди в блатных кепочках таскали клетки со зверями и натягивали на колья брезент. Про солому мы совсем забыли, тем более что мешки куда-то задевались. Только к вечеру, когда цирк был установлен, пустые желудки напомнили нам, что пора идти домой.
Подойдя к дому, мы не узнали его. Стены были свежевыбелены, крыша залатана, но самое главное – наш растрепанный, хилый плетень превратился в прочную крепкую ограду. Во дворе тоже были изменения: трава выкошена, дорожка к уборной посыпана песком.
Когда мы вошли, отец с матерью ужинали.
– Я тебе говорила, – сказала мать. – К ночи явятся.
– Где были? – спросил отец.
– На базаре. Цирк приехал, – бодро сказал я.
– Мешки в сарай положили?
– Их у нас украли…
– Толя! – закричала мать. – Ты видишь? Ты теперь видишь? Новые мешки! Я за них пятьсот рублей отдала. Накажи их, негодяев!
– Садитесь есть, – сказал отец строго. – На первый раз прощаю, но чтобы этого больше не было. Раз родители сказали – надо выполнять.
– Выполнять… – подхватила мать. – Я уж и слово это забыла. Совсем от рук отбились! С утра до ночи гоняют по лесу да на речке. Недавно мину приволокли. Страшная, вся ржавая, а они давай ее молотками дубасить.
– Это не мина, а фаустпатрон, – сказал я. – Он был разряженный.
Отец нахмурился:
– Нашли игрушку.
– Недавно такой страшный случай был… лежал в лесу снаряд…
– Не снаряд, а бомба.
– Я вижу, ты все знаешь, – недовольно заметил отец.
– Они этим порохом всю комнату захламили. Гильзы какие-то… Вон посмотри. – Мать показала на подоконник, где действительно валялось несколько гильз.
– Где это они достают?
– Тут такие бои шли. Кругом начинено этой гадостью. Военные рвут-рвут, а все равно ее везде полно. Недавно шла с работы, споткнулась о камень, а там мина Я так и обмерла.
– Знаю эту мину, – вмешался я – На дорожке, за садом? Это сплющенный котелок.
– Толя, ты им запрети без разрешения из дому уходить. Каждый день гоняют. Встанешь утром, а их уже нет. Извелась я совсем. Только и думаешь о них на работе. Как услышу взрыв, аж затрясусь вся…
– Ну, теперь некогда гонять. Будут помогать мне по хозяйству. Сарай перекрыть надо, лебеды на зиму заготовить, картошку перебрать. Пропа?сть картошка может, осклизла вся. Завтра встанем пораньше.
– Мы собирались на речку, – сказал я.
– Сделаем дело – тогда все вместе сходим. И мать возьмем… Теперь я одних вас никуда не пущу. Не хватало, чтобы подорвались на мине.
– За нас вы можете не волноваться. Мы тут все окрестности знаем.
– Называйте его на «ты», – сказала мать. – Это же ваш родной отец. Отец… Господи, Толя!
Мать упала головой на стол и зарыдала. Отец стал ее успокаивать.
Мы с Вадом молча сидели за столом. Я знал, о чем думает Вад, а Вад знал, о чем думаю я. Мы думали о двух пацанах, которые ходят на речку в сопровождении родителей. Их прозвали братиками-исусиками. Это были тихие, прилизанные пацаны. Купались они около берега. Если братики-исусики заплывали чуть дальше, мать звала их назад: «Братики! Вернитесь-ка, утонете!» Над этими пацанами потешалась вся речка.
– Мы привыкли купаться одни, – сказал я, когда мать успокоилась и отец снова сел за стол.
– Мало ли что привыкли. Отвыкайте.
– Толя, ты им построже прикажи, – сказала мать, вытирая слезы. – Они могут и не послушаться. Мотнут завтра чуть свет и притащатся ночью.
– Могу и построже. Без моего разрешения – ни шагу из дому. Ясно?
– Даже в уборную?
Отец еще не знал, что я обладаю чувством юмора, и принял вопрос за чистую монету.
– В уборную можно.
– А к колодцу?
– Можно.
– А за грибами?
– Нельзя.
– Они растут у нас во дворе на навозной куче.
Отец перестал есть и посмотрел на меня. Мать заметила его взгляд.
– Ох, Толя! Такой насмешник. Как начнет над матерью издеваться. Плачу от них каждый день. Это он все в книгах научился. Ты бы проверил, что он за книги читает. Может, они плохие?
– Книги, – проворчал отец. – Книгами сыт не будешь… Меня отец чуть свет поднимал в кузню. От зари и до зари. Держу молоток, а глаза слипаются. Вот и все книги.
– Ну и что хорошего? – спросил я.
– Вот так всегда – ты ему слово, а он десять, – вставила мать свое любимое выражение.
– Не десять, а четыре.
– Толя, возьми их в руки, заставь работать как следует, а то ишь, совсем распустились. Мать ни во что ставят.
– Заставлю, будь спокойна. Вадим, подай воды.
– Чего? – не понял Вад.
– Сходи в сени и принеси воды.
Отец сказал это обычным тоном, но за столом наступила тишина. Еще никто и никогда не заставлял моего гордого брата вставать из-за стола и приносить что-то.
– Я схожу, – встала мать, но отец положил ей руку на плечо. – Сиди, ты и так намоталась.
Вад быстро посмотрел на меня и продолжал есть.
– Ты что, глухой?
Вад медленно отложил ложку, медленно встал, еле передвигая ноги, дотащился до дверей и пропал.
– Это он нарочно, – разъяснила мать. – Теперь через полчаса вернется. Попросишь какое дело сделать – неделю будут волынить.
– Придется за них взяться как следует. У тебя сохранился мой плотницкий инструмент? По вечерам буду учить их плотничать. Пока не устроюсь на работу, можно табуретки на продажу делать.
Табуретки… Я представил его себе сидящим на базаре перед грудой табуреток… «Кому табуретку? Налетай на табуретки!».
Нет, настоящий отец не нравился мне все больше и больше.

Дубровин Евгений Пантелеевич - В ожидании козы => читать онлайн книгу далее