А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Рис кричит не своим голосом, Бабушка кричит еще больше, Дедушка мечется с лицом дипломатического представителя, я пытаюсь вытянуть Риса из-за спины Бабушки, прикрывающей его своим телом, как наседка, и унести в соседнюю комнату, чтобы наконец-то заняться его воспитанием. После длительной борьбы все-таки побеждаем мы с Мамой: утаскиваем Риса в спальню и закрываем дверь на крючок.
– Побудь, дорогой сыночек, с родителями, – говорю я Рису.
– Ым, – отвечает Рис, несколько неуверенно намахиваясь на меня локтем и косясь на дверь, которая сотрясается от Бабушкиных кулаков. Дверь прочная, крючок надежный, и Бабушка, рыдая, уходит на кухню. Рис начинает понимать, что дело худо. Сначала он с разбега пытается высадить дверь, потом сломить нашу волю диким ревом, но все оказывается тщетным Мама укорачивает себе платье, я читаю газету «Советский спорт». Все это мы делаем так, словно Риса не существует вовсе.
Проходит час. Рису надоедает реветь, и он приступает к переговорам. Переговоры он ведет с позиции силы.
– Откройте, – говорит он угрожающе, – а то хуже будет. А то сейчас из окна выпрыгну, и вас в тюрьму посадят.
Он долго пугает нас всякой всячиной, в том числе и тем, что навсегда уйдет жить к Дедушке и Бабушке.
Проходит еще час. Рис оставляет угрозы и приступает к поискам компромисса. Он уже готов остаться у нас жить.
– Если бы вы меня любили, я бы никуда не уезжал, – намекает он.
Мама поглядывает на часы. В семь у нее какой-то очень ответственный актив. Ей не хочется уезжать, не помирившись с Рисом, и Мама охотно идет ему навстречу.
– Дурачок ты маленький, – говорит она. – Мы тебя с папой очень любим. Ты же наш сын.
Это сразу кладет конец воспитанию. Пройди еще час – и Рис окончательно признал бы Маму мамой, но, услышав такое, он сейчас же приобретает наглый вид.
– А вообще-то, – говорит он, – я буду жить у вас по очереди. Сегодня у вас, а завтра у Бабушки с Дедушкой, а послезавтра опять у вас.
Мама смотрит на часы – остается совсем немного времени.
– Мы тебя очень, очень любим, – говорит она. – Я куплю тебе завтра игрушку.
– Сегодня, – говорит Рис быстро. – Пожарку. Большую-пребольшую, по колено.
Эта пожарка стоит почти тридцать рублей. Я предупреждающе смотрю на Маму. Она делает вид, что не замечает моего взгляда.
Чтобы не нервничать, я ухожу покурить на балкон. Вскоре ко мне прибегает Мама.
– Ты понимаешь, – говорит она извиняющимся голосом, – когда у меня с ним ссора, я ужасно переживаю, а мне выступать на активе. Я плохо выступлю. Я обязательно буду заикаться.
Я живо представляю себе на трибуне взволнованную, заикающуюся Маму, и мне становится ее жалко.
– Ладно уж, – говорю я.
– Ты добрый, – целует меня Мама.
– Ничего себе добрый, всю руку отвинтил, – говорит Рис, который подслушивает под дверью.
– Ах ты… – говорю я. – Сейчас я тебе…
– Не догонишь! – Рис показывает мне язык и убегает на кухню под спасительное крыло Бабушки, которая, все еще всхлипывая и бормоча о жестокости и бесчеловечности по отношению к «бедному сиротинке», прикрывает этого «сиротинку» своим телом и выставляет мне навстречу локти, как противотанковые ежи.
– Папа, ты як! – кричит Рис из-за Бабушки. – Иди сюда, я на тебе хочу покататься! Я очень люблю кататься на яках!
Я бросаю сигарету в ящик с цветами, стискиваю зубы и ухожу в спальню читать «Советский спорт», но строчки прыгают у меня перед глазами, по спине пробегают мурашки. Отбросив в сторону «Советский спорт», я начинаю обдумывать различные планы, как вырвать Риса из цепких Бабушкиных объятий и заняться вплотную его воспитанием по спартанскому методу, но в глубине души я понимаю, что все мои планы прожектерские, потому что Бабушка ни за что не отпустит внука ни на один день. Она заявляется к нам ранним утром и уезжает поздно вечером. Так что практически для спартанского воспитания в моем распоряжении остается ночь. Но что можно сделать за ночь, да еще со спящим? Да еще с таким нахалом?
Бабушка любит своего внука. Она любит его даже больше, чем свой родной «Водоканалтрест».
Несколько слов о нашей Бабушке, или о том, как Рис победил «Водоканалтрест»
Когда Рис появился на свет, немного окреп и встал на ноги, держась за стенку, обстоятельства сразу стали складываться не в его пользу. Дело в том, что у Мамы на носу была защита дипломного проекта, а мне надо было ехать на очень ответственные зональные соревнования, на которых я намеревался заработать первый разряд. Рису предстояло самому расти и воспитываться в пустой квартире.
– Придется тебе отсрочить защиту на год, – сказал я Маме.
– Ну уж нет! – горячо воскликнула Мама. – Я и так с ним намучилась, повозись теперь с ним ты.
– Но у меня соревнования, – заметил я.
Мама заплакала.
– Ты не хочешь, чтобы у меня было высшее образование… Ты видишь во мне только прислугу… Ты меня презираешь и ненавидишь. Я давно это знаю. Ты бесчувственный толстокожий бык-рекордист!
– Рекордсмен, – поправил я. – А еще почти с высшим образованием.
Мама заплакала еще пуще.
– Ты варвар, – сказала она, рыдая. – Ты дикий варвар!
– А разве бывают варвары не дикие? – удивился я.
– Один! Один бывает! Лучше бы я вышла замуж за другого! – простонала Мама.
– За кого же? – поинтересовался я.
– За Жука, – сказала Мама.
Жук когда-то был моим другом Вместе с ним мы ухаживали за Мамой и ее подругой. Кажется, подругу звали Галочкой.
– Лучше бы я женился на Галочке, – сказал я.
Мама сразу перестала плакать.
– На какой Галочке? – спросила она.
– Ну, на той самой… что с тобой ходила, – я почувствовал, что попался в собственную ловушку. – У меня не было никакой Галочки, – запоздало дал я задний ход.
Мама задумалась, и ее вдруг осенило:
– Ага… вон оно что… Теперь я знаю, кто тебе звонит.
Мама безудержно зарыдала, и я понял, что проиграл, потому что Мама первой воспользовалась нашим общим козырем во время конфликтов – загадочными телефонными звонками.
Звонок раздавался раза два в месяц в самое неожиданное время, но преимущественно вечером, когда мы уже ложились спать. В то время мы занимали комнату в общежитии.
– Смирновых к телефону! – стучал в дверь какой-нибудь студент. В общежитии был лишь один телефон – у вахтерши, а мы жили на четвертом этаже, и поэтому, как человек спортивный, к аппарату бежал я.
– Алло! Алло! – кричал я в трубку. – Смирнов у телефона!
Трубка молчала, лишь слышалось чье-то дыхание.
– Нажмите кнопку, если вы из автомата, – советовал я, хотя ясно было, что звонят не из автомата.
– Ты кто? – спрашивал я.
В трубке продолжали загадочно дышать. Со временем я стал подозревать, что это звонит какой-нибудь Мамин тайный вздыхатель.
– Иди поговори со своим, – говорил я Маме.
– Почему ты думаешь, что это мне? – Маме очень хотелось спать, но любопытство брало верх, и Мама бежала к телефону.
Но и в ответ на Мамино «Алло! Алло!» трубка упорно молчала.
Мама возвращалась очень раздраженной.
– Это тебе, – говорила Мама.
– А мне кажется, это тебе, – отвечал я.
Мы консультировались с вахтершей.
– Какой был голос? – спрашивали мы. – Женский или мужской?
– Не поймешь, – отвечала вахтерша. – Придушенный какой-то.
После такого телефонного звонка с Мамой обычно делалась небольшая истерика, а я из спокойного и рассудительного человека превращался на некоторое время в психа.
От беготни, плача и ругани просыпался Рис и поднимал дикий рев. В потолок, пол и стенки начинали стучать. Кто-нибудь бежал за комендантом. Приходил заспанный угрюмый комендант и в сотый раз обещал написать докладную ректору на предмет выселения нас из общежития. Или в крайнем случае своей властью отрезать нам электричество. Однажды он все-таки сдержал свое слово, электрик обрезал провода, ведущие к нашей квартире, и два вечера мы сидели в потемках.
В общем, даже если бы и не приближались соревнования и защита диплома, так дальше жить была нельзя, и после зрелого размышления я пришел к мысли обратиться за помощью к Бабушке.
В то время Бабушка была большим начальником. Она занимала пост директора «Водоканалтреста». У нее был громадный, завешенный знаменами кабинет, три телефона и секретарь-машинист, почти впавший в детство старичок, который никого не узнавал, в том числе и меня.
– Вы по какому вопросу? – неизменно спрашивал старичок, когда я приходил к Бабушке.
– По личному, – говорил я.
– Прием по личным вопросам по вторникам и четвергам, – буркал старичок и кивал на табличку «Часы приема», приколоченную на Бабушкину дверь.
– Я сын, – сообщал я.
– Чей сын? – удивлялся старичок.
– Ее, – кивал я на дверь.
– Ах, ее, – морщил лоб старичок.
Очередь в приемной, конечно, во время этой сцены пожирала меня глазами, словно никогда не видела живого сына. Стараясь ни на кого не смотреть, я шел к обитой кожей двери и стоял около как дурак, пока из двери не выходил очередной посетитель. Все это время меня продолжали пожирать глазами. Иногда эта пытка тянулась по полчаса.
Посещения Бабушки всегда повышали у меня кровяное давление, и я старался делать их как можно реже. Правда, можно было приехать к Бабушке домой, но застать там Бабушку у меня было мало шансов.
В тот знаменательный день у Бабушки был такой задерганный вид, что я сразу перешел к делу.
– У меня на той неделе ответственные соревнования, – сказал я.
– Будь осторожней, – заметила Бабушка, подписывая бумаги. – Не сломай себе чего-нибудь.
– Думаю заработать первый разряд, – сказал я.
– Не рискуй зря, – посоветовала Бабушка. Она хотела дать еще какой-то совет, но тут зазвонили сразу два телефона. – Я разговариваю по другому телефону, – сказала Бабушка в одну трубку. – У меня на линии междугородная, – добавила она в другую. – Переходи к сути, – сказала Бабушка мне.
– У Веры… – начал я торопливо, косясь на третий телефон, – на носу…
И тут, конечно же, зазвонил третий телефон.
– Я занята. У меня совещание, – сказала Бабушка третьему телефону.
– Надеюсь, ничего страшного, – сказала Бабушка мне. – Надо делать примочки.
– У Веры на носу защита диплома, – выпалил я единым духом, так как в любой момент мог снова заработать какой-нибудь из телефонов.
Бабушка сразу перестала подписывать бумаги. Взгляд ее сделался проницательным.
– Рис? – быстро спросила Бабушка.
– Да, – быстро ответил я.
– На неделю?
– Больше…
– Две?
– После соревнований у нас сборы в Батуми.
– Неужели ты рассчитываешь сплавить его на месяц?
– Два, – выдохнул я шепотом.
Бабушка уставилась на меня.
– Кукушки, – оскорбила она.
– Такова участь всех бабушек, – попробовал пофилософствовать я.
– Ничего не выйдет! У меня конец квартала, потом актив и республиканское совещание. До свидания! – Бабушка решительно подписала какую-то бумагу, но, очевидно, ее не следовало подписывать, потому что Бабушка тут же скомкала бумагу и выбросила в корзину.
Я покосился на телефоны. Они молчали.
– Ты много работаешь, – начал я издалека.
– Хочешь спровадить меня на пенсию? – спросила Бабушка.
Я просто онемел от Бабушкиной проницательности. Все-таки, видно, не зря ее сделали большим начальником.
В этот момент зазвонили сразу три телефона. От двух Бабушка отделалась сразу, третий ей оказался не по зубам. Бабушка слушала его внимательно, лишь вставляла:
– Слушаю, Иван Петрович. Будет сделано, Иван Петрович.
Из трубки доносился невнятный гул. Постепенно гул нарастал. Бабушка отвела трубку от уха на некоторое расстояние, и до меня стали долетать отдельные слова: «Срок… план… объект… лишу прогрессивки…»
– Поставщики подводят, Иван Петрович, – отвечала Бабушка. – А потом лимиты…
Гул перешел в рокот. Взгляд у Бабушки стал отсутствующим.
– Я зайду попозже, – сказал я, поднимаясь со стула.
Бабушка машинально протянула мне руку, и я ощутил вялое пожатие. Глаза Бабушки смотрели мимо меня, на портрет Менделеева (очевидно, вешая его на стенку, Бабушка считала, что Менделеев имеет какое-то отношение к канализации).
Я ушел, но этот визит имел последствия. Оскорбив нас с Мамой кукушками, Бабушка оказала тем самым себе плохую услугу. Хотя я не считал себя кукушкой, но это обидное слово глубоко запало мне в память и, конечно, в роковую минуту всплыло.
Роковая минута после разговора с Бабушкой наступила довольно скоро. Меня неожиданно включили в сборную города, и через день я должен был уже находиться на пути в Ростов, где предполагалось провести две товарищеские встречи.
Маму же, как назло, вызвали к декану и предложили в наикратчайший срок представить черновик дипломного проекта. Вопрос о Рисе встал со всей остротой.
Два дня мы с Мамой ругались, мирились, был даже момент, когда мы твердо решили разойтись. И тогда я вспомнил произнесенное Бабушкой слово «кукушки». Ах, кукушки…
Конечно, нам с Мамой было несравненно труднее, чем кукушке. Кукушка действует, руководствуясь инстинктом, не составляя никакого плана. Увидела гнездо, кинула яйцо и полетела себе дальше. Нам же с Мамой надо было рассчитать план с математической точностью. Самое главное – предстояло установить момент, когда Бабушка находится на полпути между трестом канализации и домом.
Такой момент я установил путем многочисленных наблюдений.
За две минуты до Бабушкиного приезда Рис в коляске был вознесен на третий этаж. Я едва успел забежать за угол, как появилась Бабушкина машина. Бабушка кивнула шоферу и бодрой походкой вошла в подъезд Вскоре Бабушка появилась снова. Но теперь у Бабушки не было бодрой походки У нее вообще ничего не осталось от начальственного вида. Бабушка стала растерянно озираться, как самая обыкновенная бабушка. Она явно жаждала увидеть меня. Не обнаружив меня, Бабушка неуверенно потопталась, зачем-то оглядела верхние этажи здания напротив и неожиданно проворно побежала в расположенный рядом магазин «Молоко».
В коляске я оставил письмо, в котором объяснял, почему мы последовали кукушкиному примеру, и просил у Бабушки прощения.
В этот же день я уехал на сборы, а Мама отправилась в деревню к своей двоюродной сестре, чтобы как следует поработать над дипломным проектом. Когда я вернулся со сборов, а Мама приехала из деревни, то дело уже было сделано. Бабушка ушла на пенсию, а Рис твердо считал, что его родила Бабушка, и слышать не хотел о возвращении домой. На словах Бабушка вроде бы его не поддерживала, но всегда находила массу причин, чтобы затянуть переезд Риса домой. Дедушка ходил в личине дипломата и лишь покашливал, но у меня были основания предполагать, что половину причин изобрел он.
В общем, Риса удалось отбить лишь после того, как мы с Мамой получили квартиру, хотя можно считать, что эту квартиру получили не мы с Мамой, а Дедушка с Бабушкой, потому что Дедушка с Бабушкой находились в нашей квартире больше нас самих. Бабушка отлучалась лишь ненадолго, а вернувшись, находила много упущений в воспитании Риса и особенно в уходе за ним.
– Ты не голодный, внучек? – первым делом спрашивала Бабушка, войдя в нашу, а вернее – в собственную квартиру.
– Смотря что, – осторожно отвечал Рис.
Бабушка ставила на стол огромную коробку с тортом.
– Вообще, – говорила Бабушка. – Ты сколько часов уже не ел?
Рис тащил из другой комнаты Мамины маникюрные ножницы.
– Он с цветами или с зайцами?
– С цветами.
– С зайцами вкуснее, – капризничал Рис, но тем не менее деловито начинал пилить шпагат на коробке.
– Бедный ребенок, – говорила Бабушка. – Сразу видно, что он голодный. Наверно, часа два ничего не ел.
– Три, – уточнял Рис. – Сначала в двенадцать ничего не ел, потом в одиннадцать, потом в десять.
– Три часа голодный! – ужасалась Бабушка. – Что же это за родители! Это изверги, а не родители!
И пошло, и поехало.
Бабушка вообще любила «давать чертей», как она выражалась. Бабушка по натуре своей была воином, вот почему она, наверно, дослужилась до начальника такого сложного и «богом и людьми проклятого» (Бабушкино выражение) треста. Когда Бабушка начинала «давать чертей», то не стеснялась в выражениях, будто находилась на производственном собрании водопроводчиков. Во время конфликтов я так ей и говорил:
– Мама, выбирай выражения, ты не на собрании водопроводчиков.
На что Бабушка отвечала:
– У самого распоследнего водопроводчика в душе больше нежности и чуткости, чем у вас.
Вообще же Бабушка была добрым и справедливым человеком. Если, конечно, дело не касалось Риса.
Иногда я размышлял, почему Рис имеет такую власть над Бабушкой. Неужели это врожденный инстинкт всех бабушек – до самоотречения любить своих внуков? Но ведь далеко не все бабушки любят внуков, а даже если и любят, то не так неистово, как наша Бабушка. Временами мне кажется, что Рис сознательно разжигает Бабушкину любовь, как искусный истопник огонь в печке. Топливом служат Бабушкины слабости: властолюбие и сознание собственной значимости.
– Бабушка у нас самая главная, – говорит Рис очень часто. – Бабушка захочет, позовет своих слесарей, и они отключат в вашей квартире и воду, и газ, и свет, и обои сдерут, и потолок сломают.
– За такие вещи полагается тюрьма, – объясняю я Рису.
– Ну и что? – отвечает Рис. – Она и в тюрьму слесарей позовет. Они там тоже все поотключают.
Рис ехидно смотрит на меня.
– И унитаз отключат. Что тогда, а? Сразу выпустят.
Я смущенно замолкаю. Действительно, если Бабушке удастся устроить в тюрьме такой переполох, то ее не будут там держать ни часа.
Надо отдать Бабушке должное – она протестует против своего культа.
– Так нехорошо, внучек, говорить, – замечает Бабушка. – Я не самая главная. Главные у нас в доме для тебя мама и папа, и их надо слушаться. А бабушка она и есть бабушка.
Голос у Бабушки неискренний.
– Нет, ты самая главная, – настаивает Рис. – Ты родила Папу, а Папа нашел Маму и дал ей нашу фамилию.
Молчавшая до сих пор Мама настораживается.
– Это я нашла Папу, – заявляет она решительно.
– Но позволь… – протестую я.
– Да! Если бы я тебя тогда не пригласила на дамский…
– Подумаешь… Меня пригласил бы кто-нибудь другой.
– Тебя никто бы не пригласил.
– Это почему же?
– Танец уже почти кончился, а ты стоял как пень.
– Если хочешь знать, я уже отказал двум мартышкам.
– Может, и я мартышка? – спрашивает Мама с женской логичностью.
– Я же говорил о тех, которым я отказал, – отвечаю я.
– Значит, если бы ты мне отказал, то я тоже была бы мартышкой?
– Но я же не отказал тебе.
– Ах, не отказал!
– Что же здесь плохого? Ты радоваться должна.
Мама не отвечает. На ее глазах появляются маленькие круглые бусинки, и Мама, оставив на моей рубашке горячий утюг, убегает в другую комнату.
– Это все из-за тебя, – говорю я Рису. – Когда ты перестанешь умничать?
– Никогда, – отвечает Рис.
Моя рука тянется к Рисовому уху. Бабушка сбивает ее на лету, как сбивает современная ракета-перехватчик самолет: точно, быстро и беспощадно.
– Ребенок тут ни при чем, – говорит Бабушка голосом трибуна. – Совсем затуркали бедного ребенка. Сами ссорятся, а ребенок виноват. Вы только посмотрите на них! – Мне казалось, бабушка в этом месте поднимет руку и добавит слово «люди» в качестве обращения к невидимым зрителям, но она не добавила. – Один упражняется в юморе, а другая устраивает сцены! И это называются родители!
– Я же тебя столько раз просил – не вмешивайся в наши внутренние вопросы, – говорю я.
– Вмешивайся, бабулька! Вмешивайся сильней! – говорит Рис.
– Уши оборву! – угрожающе говорю я.
– Новые вырастут, – беспечно отвечает Рис.
– А ну-ка иди сюда! – говорю я.
– Ым! – отвечает Рис и наставляет на меня локоть.
– Кому сказал!
Рис прячется за Бабушкину спину.
– Зайцы косят трын-траву! – говорит Рис, казалось бы, безо всякого смысла.
У меня по спине пробегают мурашки.
– Что ты сказал? Повтори!
– Что ты привязался к бедному ребенку? – спрашивает Бабушка. – Что он такого сказал? Придираешься к каждой фразе. Шел бы лучше тренироваться.
– Нет, пусть он повторит!
– Зайцы косят трын-траву, – повторяет Рис и смотрит на меня невинными глазами из-за Бабушкиной спины.
Я делаю хватательное движение. Бабушка сразу увеличивается в размерах, как наседка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27