А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

вместо того чтобы взять да и шарахнуть, и перебить все, что есть рядом, они подают тебе знаки: начнут трескаться либо плеваться кусками металла… И вот еще что: по-настоящему на это орудие требуется человек пятнадцать, но мы стараемся справляться. Да, кстати. Если кто-то из нас окочурится, или, точнее, когда кто-то из нас окочурится, ваша задача — проверить, действительно ли он отдал богу душу, и выбросить его в море через порт, чтобы не мешался под ногами, а потом хватайте его снаряжение и продолжайте делать то, что делал он. Или хотя бы старайтесь делать. Так что смотрите в оба и смекайте. Слышали? И помните, что у первого же, кто попробует сбежать, я собственноручно вырву печенку и съем. У него и у той суки, что родила его на свет, — внушительно заканчивает капрал.
Маррахо кивает рассеянно, ничем не впечатляясь (в отличие от своего товарища, у которого глаза стали как тарелки), и смотрит через порт, поверх пушки, на английские паруса, которые все приближаются, гонимые бризом. Потом, думая о своем, вновь оглядывает батарею. Хотя все порты штирборта открыты и из каждого высовывается готовая к бою пушка, весь народ толпится с левой стороны — с той, откуда приближаются англичане. Капралы и самые опытные комендоры, собрав вокруг себя прислугу каждого орудия, повторяют ей инструкции, похожие на те, что минуту назад давал своим людям Перше. Наблюдая, барбатинец начинает понимать, что часть батареи, расположенная от грот-мачты до кормы, находится под началом заместителя командира всей батареи — молоденького лейтенанта сухопутной артиллерии, который обходит орудие за орудием, тщательно проверяя все и вся, а переходя к другому, всякий раз, как бы извиняясь, робко улыбается прислуге. Он чересчур бледен, и его пальцы слишком крепко сжимают эфес висящей на боку сабли. Плохо дело, думает Маррахо. Его зовут Сандино, говорит кто-то. Или как-то вроде этого. Его взяли на борт пару недель назад, а в придачу — шестьдесят два сухопутных артиллериста, чтобы укомплектовать команду. Парнишка-то совсем зеленый — всего двадцать два. Говорят.
— Только этого нам и не хватало, дружище, — шепчет Курро Ортега. — Дитё малое.
Маррахо молча пожимает плечами. Все его внимание направлено вперед, в носовую часть. Среди всей этой шушеры, снующей туда-сюда на фоне светлых прямоугольников открытых портов, там, за шпором грот-мачты и насосами для откачки воды, он различает высокую худую фигуру в темно-синем кафтане с красными отворотами и эполетами на обоих плечах. Пусть у меня все отсохнет, думает он, если это не тот старший лейтенант — дон Рикардо Макуа. Он это, он, мой голубчик. Командир первой батареи — всей, от носа до кормы. Вот радость-то. И Маррахо улыбается про себя, нехорошо улыбается, зло, пока его пальцы ощупывают нож, спрятанный в матерчатом поясе. У меня тут, думает барбатинец, своя война.
5. Синий штандарт
Небо сине-серое, над самым горизонтом полоса грозовых туч. Омерзительно слабый вест-норд-вест кое-как несет «Энсертен», идущий бакштаг под фоком, марселем и кливером между приближающимся врагом и неровной линией франко-испанской эскадры. На корме, рядом со старшим лейтенантом Де Монтети, штурманом Кьеффером и помощником штурмана Ма-ноло Коррехуэвосом (Манолё Когегуэвосом), стоит, упершись обеими руками в планшир, капитан-лейтенант Луи Келеннек Ему видно, что уже все союзные корабли сумели развернуться носом норд. Но все равно в линии остаются большие бреши: какие-то корабли оказались чересчур близко друг от друга, какие-то отчаянно маневрируют парусами, чтобы добраться до своего места в строю. В головной части, похоже, больше порядка: испанцы «Нептун» и «Антилья» (на корпусе первого желтые полосы накрашены на уровне каждой палубы, у второй корпус сплошь черный только с одной широкой полосой) движутся, захватывая ветер слева грот-марселем и кливерами; из арьергарда они превратились в авангард и теперь, после разворота на норд всей эскадры, которая сейчас пытается выполнить приказ лавировать, чтобы остаться на месте, открывают, так сказать, парад. Чуть навет-реннее «Райо» и «Сан-Франсиско де Асис» — тоже испанцы — стараются занять указанные им места между французскими «Сипионом», «Фор-мидаблем», «Энтрепидом», «Монбланом» и «Дю-гей-Труэном», а испанец «Сан-Агустин» — он должен был находиться гораздо дальше, но его сильно отнесло — подбирает паруса, чтобы снесло назад, поближе к его месту в средней части эскадры.
Все утро юркий тендер, точно быстрая тощая гончая, сновал между своей и английской эскадрами, разведывал, высматривал и тут же передавал сигнальными флажками добытую информацию. Сейчас, когда английский авангард уже дышит ему в затылок, Келеннек маневрирует, чтобы уйти за линию своих и, прежде чем очередное вражеское ядро разнесет его в щепки, укрыться там, с подветренной стороны под защитой больших линейных кораблей; там уже расположились все шесть французских фрегатов и теперь просто наблюдают, репетуя на своих мачтах сигналы, с помощью которых из конца в конец эскадры передаются распоряжения.
— Сейчас немножко спрячемся, mes petits .
— Давно пора, — бормочет себе под нос штурман Кьеффер.
Его помощник-испанец не бормочет ничего, поскольку ни черта не понимает на языке лягушатников, но его насупленная бровь заметно разглаживается, когда он улавливает смысл жестов командира Келеннека, указывающего на достаточно крупный просвет между двумя кораблями франко-испанской линии: там можно проскочить. Прежде чем отдать приказ, Келеннек бросает последний взгляд на головные корабли англичан: они пугающе близко. Плохо дело, думает он. Сейчас чуть больше одиннадцати утра, они находятся в девяти лигах к зюйд-зюйд-весту от Кадиса, и тактика Нельсона пока что ясна: его корабли выстроились двумя параллельными линиями и с попутным ветром, на полных парусах, включая лисели, прут вперед, явно собираясь перпендикулярно вклиниться во франко-испанский строй, чтобы отсечь от центра авангард и арьергард. Первое судно английской колонны, идущей севернее, — с полчаса назад «Энсертен» подобрался к нему насколько мог ближе и едва успел развернуться и удрать, — стопушечный трехпалубник (на корпусе три полосы, накрашенных на уровне каждой батареи) с белым штандартом на фок-мачте. Короче, произносит, сплюнув, второй боцман Череп, если белое и в бутылке, значит, это молоко, патрон, все mais claire que la lune, mon ami Pierrot : у аппарата вице-адмирал Нельсон. А корабль — не что иное (разве что боцмана подводит его опытный глаз, но это вряд ли, ибо моряцкий глаз Черепа не ошибается никогда), как «Виктори»; за ним следуют еще три мощных трехпалубника, один из которых наверняка «Темерер». Боцман хорошо знает его, потому что несколько лет назад «Фудройян», на котором он ходил главным рулевым, имел случай крепко схлестнуться с ним напротив Уэсана. Эта сволочь плюется огнем через трубку, рассказывает он.
— Пусть мне снесут башку, мои капитэн, если там, впереди, не «Виктори» и «Темерер».
— Ты уверен?
— Он нас переиграл. То есть уи.
А кроме того, замечает внимательный Келеннек, эти британцы de la grande putaine идут прямо к намеченной цели. Цель же их — расчленить союзную эскадру прямо по центру, где находятся два самых больших ее корабля. Разрубить ее пополам, как кусок мяса для отбивных. Колонна, возглавляемая, по предположениям, самим Нельсоном, направляется к «Сантисима Тринидад» (четыре палубы, сто тридцать шесть пушек, краса и гордость испанского военного флота) либо к «Бюсантору» (восемьдесят пушек, флагманский корабль адмирала Вильнева), идущему следом за испанцем. Вторая колонна наступает в полумиле южнее, более или менее параллельно первой, во главе ее два идущих друг за другом трехпалубника, на фок-мачте первого — синий штандарт (Кеденнек прикидывает: может, это адмирал Коллингвуд, любимец Нельсона); они целят прямо на экс-авангард, после полного разворота всей союзной эскадры оказавшийся в арьергарде. Там пять испанских кораблей и шесть французских, включая флагман этой бывшей головной части эскадры — трехпалубный стовосемнадцатипушечный «Прин-сипе де Астуриас», на котором держит свой вымпел испанский адмирал дон Федерико Гравина-и-Наполи-и-Черт-Его-Знает-Что-Еще. До чего же все-таки эти испанцы обожают длинные аристократические имена. И не лень им выговаривать все это. Делать людям нечего.
— Да уж, ничего не скажешь, — комментирует старпом «Энсертена» старший лейтенант Де Монтети. — Расстарались эти сволочи-англичане, как на праздник.
Келеннек полностью согласен. Маневр задуман с размахом. Если он удастся, британцы сумеют рассечь линию баталии союзной эскадры и взять ее части в тиски. Однако, пока нападающие будут этим заниматься, пока приблизятся на выстрел, они будут находиться под огнем французских и испанских кораблей, буммм, ррраааа, буммм, ррраааа, на который какое-то время не смогут отвечать. Орудия располагаются на кораблях слева и справа, вдоль бортов, а с носа и кормы вести огонь, в общем-то, нечем (там установлено максимум по одной пушке с каждой стороны бушприта и штурвала). Так что, приближаясь перпендикулярно в расчете на рукопашный бой, англичане практически не смогут использовать свою артиллерию. То есть успеют получить на орехи.
— А может, мы и победим, — говорит Де Монтети: несмотря на свое аристократическое происхождение (оба его деда и родной дядя расстались с жизнью на гильотине), он оптимист.
Командир «Энсертена», почесывая колючий подбородок, бросает косой взгляд на заместителя. Сам он сильно сомневается в этом, однако держит свои мысли при себе. Да, Нельсон — призрак, впору детей пугать, но, однорукий и слепой на один глаз, он, как выражаются союзники-испанцы, всем морякам моряк. Настоящий морской волк. Горацио Нельсон. Он кто угодно, только не головотяп и не самоубийца. Келеннеку отлично известно, какие англичане великолепные моряки и комендоры, как сильно в них стремление обломать рога противнику. Французский флот, действуя самостоятельно, ни в чем не уступит ни им, ни кому другому, и, кстати, недавно это доказал тридцатидвухпу-шечный корвет «Байоннез», взявший на абордаж, а потом и в плен английский фрегат «Эмба-скейд», на котором было на восемь пушек больше; а Робер Сюркуф, капитан корсара «Ла Конфьянс», имея всего восемнадцать пушек и сто восемьдесят пять членов команды, сумел взять на абордаж сорокапушечный фрегат «Кент», на борту которого находилось, ни больше ни меньше, четыреста тридцать сынов Великой Британии. И это только два примера. Однако совсем иную картину являет собой la France, когда речь заходит о крупных морских эволю-циях и о талантах ее расфуфыренных (издержки имперской моды) высших чинов, ибо в этом плане имперские адмиралы, которые еще недавно присягали Первому консулу, а до этого были яростными республиканцами (la politique, etcetega, mon petichu), и по сей день свято привержены «Traite des evolutions navales» 1696 года: две линии, боевой порядок и так далее, хотя с тех пор пролилось немало дождей. А нынче, понятное дело, английский гений и дисциплина берут свое. Rule, Britannia, пока не надоест. А кроме того, всем, даже врагу (может, именно поэтому Нельсон и идет на подобный риск), известны безынициативность и нерешительность адмирала Вильнева: этому протеже министра Декре вполне хватает храбрости, чтобы поднять Tetendard sanglant и крикнуть «На абордаж!», а потом «оляля» и все такое, но в роли командующего союзной эскадрой, по словам офицеров его же собственного генерального штаба (в Кадисе после заседаний по тактическим вопросам все они выходили белыми как бумага, французы бежали в ближайшую таверну, а испанцы осеняли себя крестом), господин адмирал Вильнев, обдумывая важные маневры, отличается от коровы лишь тем, что у коровы взгляд умнее.
— Сигнал с адмиральского корабля.
Гардемарин Галопен, оставив подзорную трубу возле нактоуза, старательно листает свод сигналов, общих для франко-испанской эскадры. Келеннек замечает, что руки у парня дрожат. Скоро они у тебя еще больше задрожат, думает он. Вот уже совсем скоро.
—Всей эскадре развернуться бакштаг, чтобы выровнять линию.
Командир «Энсертена» видит, как на отдаленных фрегатах и на ноках реев больших кораблей флаги репетуют сигнал. Самое время для такого приказа, думает он, потому что вест по-прежнему слаб, и те, кто идет по нему, плетутся как черепахи, а остальные сбились кучками. Подойди англичане прежде, чем удастся выровнять линию, начнется такое, что и представить страшно. Так что выход один: всем одновременно встать так, чтобы ветер дул в корму и немного сбоку. Хотя даже после этого вряд ли стоит успокаиваться. Точнее, совсем не стоит.
— Еще сигнал, мои командан . Номер… Посмотрим… Уи… Кораблям вступать в бой сообразуясь со своими возможностями.
— Отметь время, мон анфан .
11.30, записывает гардемарин в судовом журнале, а Келеннек и его старший помощник молча переглядываются. Так и я умею командовать, без слов говорят они друг другу. Ничего себе. Как раз в этот момент «Энсертен», идущий левым бакштагом с сильно развернутым вправо гротом, почти перпендикулярно пересекает франко-испанскую линию в том месте, где между кормой французского «Эро» и могучим носом «Сан-тисима Тринидад» образовалась большая брешь, размеры которой — как минимум пара кабельтовых — заставляют поежиться даже Келеннека, немало повидавшего за тридцать пять лет морской службы. Однако, проходя мимо испанского четырехпалубника, он не может не восхититься, оглядывая этот самый большой в мире военный корабль. Испанский гигант — высокий красно-черный с белыми обводами корпус, ощетинившийся вдоль обоих бортов черными жерлами своих ста тридцати шести пушек и увенчанный целым лесом мачт, несущих громаду парусов, — выглядит несокрушимым укрепленным островом, так что от одного его вида, зная, что он на твоей стороне, по идее, можно было бы вздохнуть с облегчением. Можно было бы.
— Держи курс норд-ост, Бержуан. Приготовиться к повороту оверштаг.
Матросы бегут по палубе, а тем временем тендер, проскользнув в брешь, оказывается по другую сторону линии. Пользуясь относительной свободой передвижения, которую дает тендеру его роль разведчика и, так сказать, мальчика на побегушках, Келеннек собирается направиться к южной оконечности строя — посмотреть, что и как. Из-за смены галса он окажется в непосредственной близости от испанца, а также от его заднего мателота «Бюсантора», флагманского корабля адмирала Вильнева, поэтому ему хочется совершить маневр красиво. Ведь такие вещи учитываются, хотя всегда где-то рядом и дорогие коллеги — только и ждут твоего промаха, чтобы перемигнуться и подтолкнуть друг друга локтем. Келеннек бросает взгляд на вымпел на верхушке мачты, показывающий направление ветра. Вест-норд-вест по-прежнему слабый. Отлично. Почти то, что надо.
— Чуть под ветер, Бержуан. Так… Хорошо.
Когда «Энсертен» оказывается на траверзе «Эро», в паре кабельтовых, Келеннек отдает обычные в таких случаях распоряжения; рулевой поворачивает штурвал в указанную сторону, тендер скрипит, чуть ныряет носом, почти не теряя скорости, и оба треугольных носовых паруса трепещут на ветру, который дует теперь с бакборта. Маневр выполнен безупречно. И с исключительным изяществом.
Матросы крепят шкоты, паруса ловят ветер, и «Энсертен» теперь движется зюйд с подветренной стороны от главных сил эскадры. Вид которой, кстати, оставляет желать лучшего: за кормой «Тринидад» держат строй лишь «Бюсантор» да французский «Редутабль», идущий за ним в кильватере, немного отставая, но весьма лихо (молодец все-таки этот малыш, капитан Люка, думает Келеннек, не сдерживая улыбки восхищения). Испанца «Сан-Хусто» (который вообще должен был находиться не здесь, а значительно дальше, поскольку входит в другую группировку), еще одного испанца — «Сан-Леандро» и французский «Нептюн» снесло, и они изо всех сил стараются вернуться на свои места, но выходит плоховато: ветер слаб, да и они к нему почти носом. Хуже всех приходится «Сан-Хусто» — бедняга совсем потерял ветер и теперь неуклюже ворочает реями, чтобы хоть как-то поймать его и сдвинуться с места. У его капитана сейчас наверняка уши пылают от стыда.
Идя вдоль «Бюсантора» на расстоянии пистолетного выстрела, Келеннек машинально поправляет галстук и ворот кафтана, после чего обнажает голову со всеми полагающимися при этом церемониями (что поделаешь — новая империя, вздыхает он про себя), держа равнение на ахтердек флагмана, откуда группа французских офицеров наблюдает за его маневром. Среди них он различает расшитую треуголку, эполеты и звезды адмирала Вильнева (еще один любитель выставить напоказ свои награды). Один из офицеров подходит к фальшборту и через блестящий латунный рупор выкрикивает несколько приказов для «Энсертена»: Келеннек должен голосом подтвердить адмиралу Гравине, строй кораблей которого нарушен, инструкцию сохранять свои места, держась волны, то есть дрейфуя. Келеннек и Де Монтети снова молча переглядываются. Гравина. Некоторое время назад испанский адмирал, командующий эскадрой наблюдения, оказавшейся теперь в арьергарде, флагами запросил разрешения действовать независимо от общего строя и атаковать своими кораблями ближайшую английскую колонну, обстрелять ее, рассечь или попытаться окружить. Вполне разумная идея, с какой стороны ни взгляни — хоть с Новой Земли; Гравина — умелый и отважный моряк, и Келеннеку его решение показалось превосходным. Однако у Вильнева другое мнение: там, где есть адмирал-француз, испанцу не командовать. Пропади все пропадом. Так что Келеннек подтверждает: приказ понял, — еще раз отдает честь и послушно идет дальше, курсом зюйд. Они еще не успели отдалиться от «Бюсантора», когда на нем поднимают новый сигнал.
—Лавировать, чтобы встретить противника, — переводит гардемарин Галопен.
— Встретить-то мы его встретим, а вот кто кого будет провожать, — тихо произносит штурман Кьеффер.
Так же тихо командир советует: закрой рот или его тебе закрою я. По всей длине линии, борясь с течением и ворочая туда-сюда почти обвисшими парусами, испанские и французские корабли — за кормой у каждого болтаются на буксире ялики и шлюпки, спущенные на воду, чтобы освободить палубу, — начинают маневрировать, чтобы встать к ветру и повернуться батареями бакборта к англичанам, которые, видит Келеннек, уже совсем рядом, почти на расстоянии пушечного выстрела. Колонна под белым штандартом нацелена прямо в центр союзной эскадры (Келеннеку весьма кстати приказ, отсылающий его подальше отсюда), а колонна под синим штандартом, та, что южнее, немного изменила курс: если прежде направлялась к арьергарду с явным намерением обойти его, то теперь тоже метит почти в центр, на четыре-пять кораблей в сторону от предполагаемого места прорыва. Кое-кто из ветеранов «Энсерте-на» — чтоб было лучше видно, они забрались на консоли для боеприпасов, — кажется, узнают в возглавляющем колонну корабле под синим штандартом «Ройял Соверен»: он идет прямиком на «Санта-Ану», трехпалубник, на котором держит свой флаг генерал-лейтенант Алава, командир подразделения, состоящего из пяти французских и трех испанских кораблей.
— Вот там они и врежутся.
Келеннек в отчаянии видит, что и эта группировка — главные силы эскадры — движется кто во что горазд. Французы «Фуго» и «Плютон» болтаются в кильватере у «Санта-Аны», французский «Эндомптабль» и испанский «Монарка» снесло далеко под ветер, так что в линии образовались дыры, а двух кораблей вообще не хватает: старый ревматик «Сан-Хусто» шлепает гораздо выше, а французский «Энтрепид» в результате многочисленных маневров и контрманевров рассвет застал в подразделении Дюмануара, находящемся в авангарде.
По крайней мере, утешает себя Келеннек, идя вдоль растянувшейся с норда к зюйду эскадры, арьергард, которым теперь стала эскадра наблюдения адмирала Гравины, уже не сбит в кучу, а начинает выравнивать строй. Команда тендера видит, как проплывает на его правом траверзе семидесятичетырехпушечный «Альхесирас» — несмотря на свое испанское название, это корабль французский и идет под флагом контр-адмирала Магона, — затем испанский «Багама», французские «Эгль», «Свифт-Сюр» и «Аргонот», испанский «Сан-Ильдефонсо» (один из лучших и наиболее современных испанских кораблей) и французский «Ашилль»:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18