А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ну ни хрена себе. Бывает же такое. Стародавние — как будто сто лет назад — счеты, на которые сейчас, вдруг обнаруживает он, ему наплевать с самой высокой колокольни.
Человек, спустившийся на первую батарею, коренаст, неуклюж, у него редеющие волосы, на носу пенсне. Он в коричневом суконном кафтане — изодранном, испятнанном засохшей кровью, шляпы нет, лицо черно от пороха. Николас Маррахо (он по-прежнему при доне Рикардо Макуа, при его пушках — нижняя палуба, носовой отсек) видит, как он неловко обходит лафеты, разный мусор, щепки и перебитые снасти, потом останавливается, нерешительно озирается по сторонам, вглядываясь в царящий на батарее хаос, затем еще медленнее идет дальше среди клочьев дыма, заносимого ветром в порты после каждого своего или вражеского выстрела.
— С вашего разрешения, дон Рикардо. Теперь командир корабля — вы.
Старший лейтенант удивленно оборачивается. Что с командиром, спрашивает он с таким лицом, будто заранее знает ответ. Вновь прибывший (некий Бонифасио Мерино, казначей «Антильи») мотает головой. На орлопдеке, говорит он. Мы его только что спустили туда. У него и так одна рука была повреждена, а тут еще картечь в грудь и в голову. Состояние очень серьезное, но он пока говорит. Залпом снесло шканцы, ранило его и шкипера и убило рулевого Гарфию.
— А что со старпомом?
Казначей снова качает головой (Маррахо он кажется безумно уставшим). Дона Хасинто Фа-таса, сообщает он, тоже убили — на баке, пока мы отбивались от абордажа. Вы — самый старший морской офицер на борту.
— Как дела наверху?
— Плохо.
Дон Рикардо опирается на пушку и смотрит на Маррахо; тот отводит глаза. А я-то, мол, тут при чем. Я просто так, проходил мимо. Офицер чуть наклоняется и смотрит на доски под ногами; похоже, эта новая ответственность ему в тягость. Потом, обернувшись, он кричит, подзывая молодого артиллерийского лейтенанта, который, прихрамывая, ковыляет по батарее с саблей в руке, подбадривая комендоров и словно не замечая, что по голенищу его левого сапога течет кровь. Огоньогоньогонь, снова и снова повторяет он, как сумасшедший. Дон Рикардо говорит ему, что идет наверх, а лейтенанту велит принять командование батареей на себя и стараться сделать все, что возможно. Лейтенант отдает честь — а глаза где-то далеко, будто он даже не слышал, что ему говорят (похоже, он сильно опьянел от пороха) — и, хромая, идет дальше, в кормовой отсек, громко командуя, огоньогоньогонь, а рядом со стволом грот-мачты продолжает стучать барабан. Дон Рикардо одергивает кафтан, застегивает его на все пуговицы и, вынув из-за манжета платок, проводит им по лицу. Он больше не улыбается, как прежде, замечает Маррахо. Услышав в свой адрес слово «командир», он будто состарился. И, глядя, как он удаляется в сопровождении корабельного казначея, Маррахо вдруг чувствует себя таким беззащитным, что озирается по сторонам и видит всех этих людей, потных, обезумевших, которые по-прежнему заряжают, толкают и стреляют в полумраке нижней батареи, видит мальчишек, которые снуют между люками, ведущими к пороховому погребу, и пушками, таская под мышками зарядные картузы, видит измученных парней, откачивающих воду помпами, видит кровавый след, оставляемый ранеными, которые с воплями исчезают в люках трапов орлопдека, словно поглощаемые чревом корабля или морем. Все больше фигур съеживается за деревянными переборками, за барабаном кабестана, за стволами мачт в стремлении уберечь тело от несущегося снаружи огня. Однако, несмотря на то, что происходит наверху, Маррахо безумно хочется увидеть солнечный свет. Он слишком долго проторчал во чреве этого гигантского гроба. А некоторое время назад, когда он помогал спустить в люк комендора, которому щепками выбило оба глаза (несчастный визжал, как свинья под ножом), ему довелось заглянуть во врата ада, на орлопдек — в лазарет. Тела, тела, тела, громоздящиеся чуть ли не друг на друге в свете фонаря, неподвижные и извивающиеся от боли, тошнотворный запах рвоты и дерьма, окровавленное мясо, среди которого движутся хирург и его помощники и ампутируют, ампутируют, ампутируют. И — самое страшное — бесконечный протяжный хор криков и стонов, вырывающихся из горл десятков агонизирующих, отчаявшихся людей, которые утонут, как крысы, если корабль пойдет ко дну. Уж лучше, решает Маррахо, пусть наверху мне снесет голову ядром, и сразу в рай к ангелочкам, или в ад, или в чистилище, или еще куда. И, больше не задумываясь, следует за доном Рикардо Макуа и казначеем.
На палубе творится такое, что просто душа в пятки. Вокруг сплошь британские флаги — одни над английскими кораблями, другие над захваченными испанцами и французами, которые, оставшись без мачт и парусов, с изрешеченными боками, дрейфуют по воле волн. За исключением «Антильи» и другого судна, под французским флагом, которое, по всей видимости, пыталось пробиться в сторону Кадиса, но сейчас потеряло последнюю мачту, а с ней и надежду на бегство, больше не сражается никто. В отдалении виднеются паруса десятка французских и испанских кораблей, уцелевших в катастрофе: они с трудом тащатся на норд-ост следом за «Принсипе де Астуриас», которого волокут на буксире французские фрегаты, поскольку сам он остался без мачт. А корабль, так и не сумевший присоединиться к ним — говорят, что это «Энтрепид», — лишившись единственной мачты, на которой мог поставить хоть какие-то паруса, теперь обездвижен и приговорен, хотя люди на нем, похоже, решили дорого продать свою шкуру, потому что он все еще активно отстреливается от пяти англичан разом.
— Этот француз тоже не лыком шит, — замечает кто-то.
Что до «Антильи» — она потеряла фок-мачту и бизань-мачту, на грот-мачте сорвало стеньгу, а сама повреждена ядрами и лишь чудом удерживает марса-реи, — то ее положение, в общем-то, ничуть не лучше, чем у француза. Сейчас она отбивается от трех англичан, один из которых — тот самый трехпалубник, что недавно пытался взять ее на абордаж; он держится между ее скулой и траверзом, стреляя кое-как, потому что его орудия и их прислуга сильно пострадали от испанских ядер (невооруженным глазом видно, что из его шпигатов стекает в море кровь), так же как и мачты со снастями, а паруса бизань-мачты, рухнувшие за правый борт, не дают ему возможности вести огонь всеми батареями. С подветренной стороны от «Антильи» — другой англичанин, двухпалубник, очень крепко потрепанный, без фок-мачты, грота-рея и бушприта; говорят (сам Маррахо на своей нижней батарее не видел почти ничего), проходя перед его носом, ему хорошо вмазали продольными, но потом, дрейфуя, он сумел встать впереди — или почти впереди — «Антильи», отрезав ей путь к отступлению. А еще один вражеский трехпалубник, мощный, совсем свежий, почти целехонький, расположился на ее правом траверзе на расстоянии пистолетного выстрела (высоченный, окутанный дымом своих батарей, он похож на утес, выступающий из тумана) и палит себе всем бортом, да к тому же на ахтердеке у него стоят карронады, и их картечь, выпущенная с более высокого уровня, чем палуба испанского корабля, покалечила последние еще способные вести огонь пушки на баке и шканцах. Что же касается общего состояния корабля, то, как сообщили дону Рикардо Макуа гардемарин Фалько (у парня явно отлегло от сердца, когда он увидел, что из люка вылезает новый командир), старший боцман Кампано и старший плотник Фуганок, дело плохо: одиннадцать пробоин по ватерлинии (одна из них рядом с гельмпортом, и вода поступает в камеру оружейного мастера), рудерпис поврежден двумя попаданиями, многие снасти перебиты и обвисли, грот-мачта (единственная оставшаяся) так изрешечена, что едва стоит, а сам грот держится только на ликтросе, штаги и почти все ванты сорваны, так же как тросы и канаты, которыми их заменили. Это не считая того, что восемнадцать пушек разбито, в трюме много воды, а все четыре помпы работают на пределе возможностей.
— Сколько у нас убитых?
— Пока что-то около семидесяти. И раненых сотни две.
— А как командир?
— Жив, время от времени приходит в себя… — Гардемарин Фалько умолкает, мнется. — И, с вашего позволения, дон Рикардо, он велел сказать вам, что выполнил свой долг, а теперь чтобы вы исполняли свой… Чтобы не сдавали корабль, пока он еще может держаться.
— Понятно.
Сдаться. Услышав это слово (до сих пор, несмотря ни на что, оно не приходило ему в голову), Николас Маррахо смотрит на офицера, который обегает взглядом царящий вокруг хаос, порванные снасти, разбитое дерево, обломки, колышущиеся на воде, сорванные с лафетов пушки и сами лафеты, превращенные в кучи щепок, потоки крови. На краю разрушенного шкафута, над провалом палубы, валяются четыре-пять трупов (похоже на тушеный рубец с горохом, приходит в голову барбатинцу), которые никто не осмеливается прибрать. На палубе «Антильи» больше никого не осталось в живых, кроме тех, кто худо-бедно укрывается за стеной шканцевой рубки — жалкого убежища от беспощадного огня английского трехпалубника, находящегося справа. Уцелевшие спустились в твиндек, откуда продолжают грохотать пушки, или сбились в кучку вокруг старшего лейтенанта Макуа, кое-как прячась под остатками ахтердека, рядом с обломком бизань-мачты и нактоузом, заляпанным кровью старшего рулевого Гарфии, и надсмотрщик Онофре, которому пришлось встать к штурвалу, старается изо всех сил, но руль почти не слушается. Здесь старший боцман Кампано, старший плотник Фуганок, второй штурман Наварро, четверо матросов, вооруженных саблями и мушкетами, гардемарин Фалько, казначей Мерино (по-прежнему занимаясь ранеными, он, кроме того, неутомимо носится между шканцами и твиндеком, передавая приказы, чтобы ориентировать огонь батарей) и сам Маррахо. Если мистеры снова попрут на абордаж, думает барбатинец, плохо нам придется — людей-то почти нет. А снизу вряд ли кто поднимется, чтобы подсобить, потому что кому охота соваться сюда, на палубу, когда здесь такое. И тут он видит, что дон Рикардо Макуа, взглянув на солнце, едва различимое на багровом небе, приподнимает красный отворот кафтана, сует руку в карман камзола и, достав оттуда серебряные часы, флегматично смотрит на циферблат. Половина шестого, говорит он. Мы деремся уже больше трех часов. Потом некоторое время молчит, глядя на стрелки отсутствующим взглядом, и наконец произносит со вздохом, пряча часы в карман: люди держались хорошо. Потом смотрит на грот-мачту, укрепленную запасными железными штырями от кабестана (кто-то замечает: если остатки грота завалятся на правый борт, придется там прекратить огонь, чтобы не устроить пожар) и на старшего боцмана Кампа-но. Тот качает головой в ответ на вопрос, так и не заданный новым командиром «Антильи», но отлично понятый всеми, не исключая Маррахо. Из этого переплета нас не вытащит даже пресвятая дева Мария-дель-Кармен.
— Фуганок.
— Слушаю, дон Рикардо.
— Сколько воды в трюме?
— Три фута и еще чуток.
— Мы продержимся на плаву?
— Все зависит от обстоятельств… Сколько времени, если позволите полюбопытствовать?
— Еще четверть часа.
Люди, оставшиеся на шканцах, переглядываются. Маррахо понял смысл и этого вопроса. Старший лейтенант Макуа просит у старшего плотника немного времени — столько, чтобы потом никто не сказал, что он, едва приняв командование над «Антильей», тут же сдал ее, и, с другой стороны, столько, чтобы корабль не пошел ко дну с двумя сотнями раненых, заключенных в трюме, как в западне. И с теми, кто еще туда попадет. И пока Маррахо, приведенный в недоумение подобными расчетами (в его сухопутной жизни ему и в голову не приходило, что на корабле от одной четверти часа в ту или другую сторону зависит, сражаться или сдаться), задает себе вопрос, во сколько убитых и раненых это обойдется, старший плотник чешет в затылке, скребя пальцами прямо по шерстяной шапочке. Ну, произносит он наконец, с учетом того, что мои люди и водолаз ставят пластыри в трюме, справимся, дон Рикардо, если только помпы не подведут (слава богу, они английские, с двойным поршнем) и их не забьет всем этим, уж простите, дерьмом из льял. Но ежели мистеры будут и дальше дырявить нам ватерлинию, я ни за что не отвечаю. Я понятно изложил?
— Изложил как надо. Ступай вниз и сделай все, что сможешь.
— Как прикажете, дон Рикардо. С вашего разрешения.
Фуганок скрывается в люке, а старший лейтенант задумывается, прислушиваясь к содроганиям палубы под ногами от выстрелов первой и второй батарей. «Мой долг», доносится до ушей Маррахо его шепот сквозь зубы. Потом старший лейтенант поворачивается к казначею.
— Мерино.
— Слушаю, дон Рикардо.
— Отправляйтесь на вторую батарею, передайте от меня привет сеньору Грандаллю и попросите его подняться на шканцы… А вы, Фаль-ко, спуститесь в каюту командира, сложите в парусиновый мешок бумаги, шифровальные книги и свод секретных сигналов, привяжите мешок к цепному ядру и сбросьте за борт.
— Слушаюсь.
Гардемарин, согнувшись в три погибели, чтобы не высовываться над остатками переборок, исчезает, а дон Рикардо Макуа снова смотрит на солнце, потом на грот-мачту (каким-то чудом она еще не переломилась), после чего осторожно приподнимает голову над искалеченным планширом, чтобы взглянуть на англичанина, бьющего по «Антилье» справа. В этот момент по трапу поднимается лейтенант Хорхе Грандалль, единственный, кроме дона Рикардо Макуа, оставшийся в живых морской офицер на борту. Без шляпы, с большой царапиной на лице, измученный, грязный, он на ходу отряхивает правое плечо, на котором поблескивает эполет со знаками различия (второго уже нет). Он молча оглядывает панораму, потом так же молча устремляет взгляд на старшего по званию. Теперь я командир, просто говорит тот. Грандалль кивает.
— Что ты думаешь об этом?
— То же, что и ты.
— Все, что было в человеческих силах, сделано.
— И даже больше.
Дон Рикардо некоторое время молчит, потом задумчиво произносит шепотом: люди держались хорошо. Даже слишком хорошо, снова кивает Грандалль. Я согласен с тем, что корабль надо сдавать. Он еще не закончил говорить это, когда в воздухе разносится рррраа, бумм, бумм, звяк, звяк, все заполняет жужжащее железо, и новый английский снаряд (на сей раз это не картечь, а массивное ядро) ударяет в правый борт, взметывая тучу щепок и разорванных снастей. Грандалль и все остальные пригибаются — все, кроме старшего лейтенанта Макуа, который все смотрит на грот-мачту, по-прежнему погруженный в размышления. Таким его и находит вернувшийся гардемарин Фалько.
— Все в воде, дон Рикардо.
Офицер не отвечает. Он пристально вглядывается в мачту, словно ища что-то и не находя.
— Флаг, — вдруг произносит он. Маррахо, как и все остальные, недоумевая, смотрит вверх. И наконец понимает. Английское ядро перебило фал флага, поднятого на грот-мачте после того, как рухнула бизань-мачта. И теперь красно-желтая тряпка болтается над самой палубой, зацепившись за какой-то обломок.
— Еще четверть часа, — бормочет офицер, как будто самому себе.
Лейтенант Грандалль колеблется, собирается что-то сказать, но, передумав, отдает честь и уходит к себе на батарею. Дон Рикардо Макуа вновь пристально смотрит на гардемарина Фалько, и Маррахо видит, как юноша, поначалу побледневший под слоем грязи и копоти на лице, внезапно заливается румянцем и кивает. Не может быть, думает барбатинец. Ни за что не поверю, что ради несчастных пятнадцати минут и клочка тряпки дон Рикардо отправит парнишку на такой риск. Если уж ему так хочется, пускай лезет сам. Или тот, другой, что с одним эполетом. Они и все те, из-за которых мы тут оказались. Да к тому же он ведь не приказывает словами, а вроде как умывает руки, что твой Понтий Пилат. Чтоб у него кишки лопнули. Ведь у мальчишки, наверное, есть мать. А нам сейчас один хрен — что с флагом, что без флага: и мы еще стреляем, и они не перестанут из-за этого делать из нас фарш. А может, и еще крепче достанется.
Маррахо все еще думает об этом, то ли недоумевая, то ли возмущаясь, когда видит, что гардемарин перекрестился, стиснул зубы, вжал голову в плечи и ринулся бегом по палубе, перескакивая через кучи обломков, к грот-мачте. Вот дьявольщина. И тут — бывает же такое в жизни, — не думая больше ни о чем, Николас Маррахо поднимает лицо к небу и громко, отчетливо обкладывает трехэтажным матом дона Рикардо Макуа и господа бога — именно в таком порядке, а потом сломя голову бросается вслед за мальчишкой, сам хорошенько не зная, почему. Может, потому, что у него вся душа перевернулась, когда он увидел, как тот, совсем один, бежит по разбитой палубе к этой идиотской разноцветной тряпке.
Ну, вот сейчас мне и влепят, думает он, чувствуя, как горят задыхающиеся легкие. Сейчас мне влепят в башку или в самые яйца, а то, может, меня и совсем разнесет в клочья, эх, кто бы сказал мне, что делает сын моей матери посреди всей этой заварушки и чьи это дурацкие ноги сорвали меня с места и потащили вслед за сосунком. Интересно, сколько я успею пробежать, прежде чем какое-нибудь паршивое английское ядро снесет мне башку или руку по самое плечо, или одна из этих мушкетных пуль, что звякают вокруг, словно кадило во время крещения, и прямо-таки гоняются за мной, влетит мне в мозги — тут мне и славу споют. Какая карта мне выпадет-, дальняя дорога, марьяжный интерес, смерть? Эх, дурень я, дурень. Пусть кто-нибудь придет, остановит весь этот кошмар и скажет мне, какого черта я тут делаю.
Но, понятное дело, никто ему этого не скажет. Кругом слышно только: рраааа, рррааа, бумм-ба, бумм-баа, треск ломающегося дерева, свист щепок и пуль. Конец света. А посреди него, съежившись у подножия грот-мачты, на коленях на палубе, содрогающейся от каждого нового попадания (эх, распластают меня, как какую-нибудь хаэнскую ящерицу), под свист железа Николас Маррахо дрожащими пальцами помогает юному Фалько прикрепить флаг к фалу. На флаге (ему никогда не приходилось видеть его вблизи) изображена корона, слева замок, справа лев, поднявшийся на задние лапы, а из пасти у этого сукина сына торчит длиннющий язык Небось, жарко ему, как и нам. Наверху, на марсе, фал выскочил из шкива, и с этим ничего не поделаешь. Флаг останется внизу, а Испания останется без кораблей. До второго пришествия. Вот такие дела. Пару секунд гардемарин и Маррахо нерешительно смотрят друг другу в глаза.
— Пошли отсюда, адмирал, — говорит практичный барбатинец.
А парнишка упрям. Он мотает головой, глядя вверх — лицо почернело от пороха и блестит от пота, — на уцелевшие, еще туго натянутые ванты: они идут от одной из консолей штирборта до самого марса, и выбленки не порваны, так что есть куда поставить ногу. Кусок тряпки. Не вздумай, парень, собрался было сказать Маррахо, но прежде, чем он успевает выговорить хотя бы слог, гардемарин хватает флаг, обвязывает его себе вокруг талии, поднимается на ноги и одним прыжком оказывается на консоли, во весь рост над разбитым бортом. Мать его так. Не соображая, что делает, Маррахо вскакивает вслед за ним, чтобы удержать за полу кафтана, и в этот момент, когда они оба как на ладони, словно зайцы на лугу, стрелки на марсах английского трехпалубника, который всего лишь в нескольких саженях справа, потирают руки от радости, ну, ясное дело, и принимаются палить по ним из своих мушкетов, крак, крак, пам, пам, пам, и повсюду начинают жужжать свинцовые осы, щелкая о планшир и разбитое дерево. Чак, чак, чак. Гардемарин, не обращая внимания на пули, вырывает полу своего кафтана из рук Маррахо, ставит ногу на выбленку и уже успевает немного подняться, когда какая-то паскудная пуля впивается ему в ногу, ломая кость (Маррахо слышит звук, похожий на треск сломанной ветки), и гардемарин со сдавленным стоном валится спиной вниз, и Маррахо едва удается отчаянным усилием, снова вцепившись в полу кафтана, сюда, сюда, черт бы тебя побрал, стащить его не палубу, не дав упасть в море.
И тут (и правда в жизни бывает всякое) барба-тинца охватывает безумие. Самое настоящее — на таких надевают смирительную рубашку. Пока мальчишка ползет по палубе, оставляя кровавый след, и пытается как может оторвать кусок рубахи, чтобы перетянуть себе ногу, Маррахо склоняется над ним, двумя движениями сдирает с пояса флаг, выпрямляется во весь рост и, забравшись по разбитым доскам планшира на консоль — теперь ему на все наплевать, — размахивает изорванной тряпкой английскому трехпалубнику.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18