А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Из тридцати пяти человек — комендоров и морских пехотинцев, находившихся на ахтердеке в начале боя, — осталось только с полдюжины гренадеров, которые лежа, укрываясь за обломками, ведут мушкетный огонь; ими все еще командует лейтенант Галера — черный от пороха, как гвинейский негр, он, пригнув голову, ползает от одного к другому на коленях, указывая цели на марсах и реях вражеского корабля. Остальные перебрались через разбитый иллюминатор на нижнюю палубу, спустились в лазарет, пошли на корм рыбам или вносят свой вклад в зрелище, которое теперь являет собой это место и от которого, вместе с тошнотворным запахом горелого дерева, пороха, крови и внутренностей, юного Фалько чуть не начинает выворачивать до самых кишок, пока он ищет взглядом своего товарища — гардемарина Ортиса, поставленного охранять (я предписываю гардемарину полное, слепое и безропотное повиновение) флаг, тот самый, что, изодранный, но не спущенный, болтается на ходуном ходящем гафеле. И в конце концов Фалько находит Ортиса на боевом посту: юноша тяжело привалился спиной к тому, что осталось от бизань-мачты, сабля по-прежнему в руке, широко открытые глаза остекленели, бедро кое-как перетянуто большим куском рубахи выше огромной рваной раны, через которую так и хлещет кровь, и от качки большая алая лужа перетекает туда-сюда по доскам настила.
Вот любопытно. Когда Хинес Фалько, хлюпая носом (дым, запах пороха, воспоминание об Ортисе, истекшем кровью на ахтердеке), возвращается к командиру с докладом (с флагом все в порядке, сеньор капитан, пока лейтенант Галера там, наверху, вряд ли кому-то удастся его спустить, и так далее), он не думает о поражении. Ему это и в голову не приходит. Потому что все происходит сугубо индивидуально: бой, схватка с двумя семидесятичетырехпушечными британцами, собственные драмы испанских и французских кораблей, сражающихся каждый со своими противниками. Как будто коллективное, общий конечный результат, утратило всякую важность, и единственное, что имеет значение, — это наносить и получать удары, своеобразная общность, возникающая между людьми на корабле и теми конкретными врагами, по которым они стреляют и которые стреляют по ним. Может быть, поэтому, думает мальчик, озираясь по сторонам, людей, которым в эту минуту и секунду ровным счетом наплевать на короля и родину (он сам удивлен, что ощущает нечто подобное, а именно: среди всего этого кошмара и хаоса родина — просто слово, лишенное всякого смысла), заставляет сражаться только одно — стремление отомстить тем, кто расстреливает их из пушек: око за око, зуб за зуб. Разве только понятие «родина» свелось в это мгновение к собственной коже, к жизни, бьющейся в сердце и в голове, к товарищам, которые падают рядом с криками изумления, бешенства и ярости. Криками, взывающими туда, далеко — сегодня очень далеко, — где их кто-то ждет. Сколько матерей, горько покачивает головой юноша, думая о своей. Сколько сыновей, отцов, братьев, сестер и жен сейчас, вот в эту самую минуту, взобравшись на стены Кадиса или на скалы мыса Трафальгар, смотрят на море, в ту сторону, откуда — из-за горизонта — доносится уханье канонады, или в других местах, в своих городах и селах, еще ничего не знают о героизме, трусости, безумии, жизни или смерти тех, кого они любят и ждут. Тех, по ком сейчас звонит погребальным звоном, пронзительно и зловеще, колокол на баке «Антильи», по которому хлещет, проносясь над верхней палубой, английская картечь.
Голос дона Карлоса де ла Рочи отрывает гардемарина от этих мыслей:
— С вами все в порядке, Фалько?
— Так точно, сеньор капитан.
Он замечает, что дон Карлос переглядывается с капитан-лейтенантом Орокьетой. Понятно, читается в этом взгляде, парень много чего насмотрелся на ахтердеке. Однако сегодня выбирать для своих глаз приятные зрелища не приходится. Ррааа, бум. Ррааа, бум. Свои и чужие пушки продолжают громыхать, круша рангоут и корпуса, убивая людей. Дел очень много, и одно из них — постараться перебить как можно больше врагов, прежде чем «Антилья» и те, кто на ней еще остался, спустят флаг или пойдут ко всем чертям. Сражаться с честью: вот задача, предусматриваемая уставом для командира корабля, и он обязан выполнить ее с пунктуальной точностью. С честью, которая определяется литрами крови, такой же, как та — чужая, — которой испачканы башмаки, чулки и полы кафтана гардемарина (уж лучше чужая, чем своя, с внезапной злостью думает он). С честью — это означает также повиновение, пока корабль еще способен плыть, зловещему сигналу номер пять, все еще поднятому на остатках фок-мачты «Сантисима Тринидад». И поскольку в этот момент ветер опять начинает набирать силу, Фалько слышит, как дон Карлос де ла Роча говорит капитан-лейтенанту: надо шевелиться, Орокьета, не будем же мы тут сидеть, почесывая свое хозяйство, и ждать, когда нас потопят, поэтому давайте-ка попробуем на тех парусах, что у нас еще остались, обойти мерзавца, который слева, а потом в дрейфе добраться до того, что осталось от «Тринидад». Пусть Сисне-рос, если он еще жив, хотя бы увидит, что мы пытаемся дать ему передохнуть. Орокьета отскакивает, чтобы не угодить под шкив, падающий с мачты (защитная сеть уже давно обрушилась), потом с сомнением качает головой, указывая на англичанина слева: я-то, мой капитан, сделаю все, что вы прикажете, но не думаю, что эта сволочь даст нам пройти, и это не считая того, второго, что за правым траверзом; как только мы развернемся к нему кормой, он влепит нам продольный, уж извините, в самое очко.
— Это не предложение, Орокьета. Это приказ.
Орокьета больше не пытается возражать, так точно, мой капитан, и отдает соответствующие распоряжения: живо, язви вас в душу, подтянуть шкоты контр-бизани или того, что от нее осталось, крепить концы грот-марселя, брасопить все наверху; и, несмотря на хаотическую суету на палубе — комендоры у своих пушек, стрелки, матросы, производящие маневр, одни стреляют как могут, другие расчищают пространство от того, что мешает больше всего, трупы бросают в воду, раненых подтаскивают к люкам, — старший боцман Кампано (его людям, несмотря на жестокий обстрел, удалось не только сплеснить перебитые брасы и шкоты, но и спустить повисший вертикально рей и сбросить его за борт) начинает орать, перекрывая грохот выстрелов, людей наверх и на подветренные брасы, разрази меня гром, старшие бригад свистят в свои дудки, хлещут плетями тех, кто отлынивает (нескольких человек, пытавшихся укрыться на палубе, вытаскивают оттуда, щедро награждая пощечинами, а морские пехотинцы подталкивают их штыками в зад), и сам командир, невзирая на английские ядра и пули, которые так и носятся в воздухе, переходит то на один, то на другой борт, оглядывает все, а потом смотрит вверх, чтобы удостовериться, что булини чисты и никакие оборванные или перепутавшиеся снасти не погубят их всех, затруднив маневр.
— Ставить фок.
Капитан-лейтенант Орокьета мгновение нерешительно смотрит на дона Карлоса де ла Рочу (фок с самого начала подобран, чтобы в бою не загорелся от огня на баке), но повторяет приказ — сперва сквозь зубы, ладно, как скажете, бормочет он, а потом что есть мочи: брасопь фока-реи с подветренной, да поживее, старший боцман, еще людей наверх, ставить фок, и Хи-нес Фалько с тревогой видит, как на носу, на баке дон Хасинто Фатас и второй боцман Фьерро подталкивают своих людей к снастям — всех, кого им удалось собрать, четверых или пятерых, но только двое и сам второй боцман осмеливаются подняться, так что сам дон Хасинто, подставляя себя под вражеский огонь, взбирается до половины высоты, выкрикивая распоряжения им и двоим матросам, которые уже были на марсе и которые сейчас, босыми ногами удерживаясь в неустойчивом равновесии на пертах, отвязывают от рея и распускают над палубой огромное парусиновое полотнище. Дзи-инн, дзиинн. Английские мушкеты стреляют без передышки, и несколько испанских морских пехотинцев, еще оставшихся на марсах «Антильи», укрываясь за их бортиками, отвечают огнем на огонь, выстрелом на выстрел, крраа, крраа, крраа, прикрывая своих товарищей.
— Слава богу, что еще есть настоящие парни, — шепотом произносит Орокьета.
Каким-то чудом — так думает, глядя на происходящее, Фалько — никто не падает сверху, и поставить фок удается. Капитан-лейтенант Орокьета командует: брасопить фок с подветренной, подтянуть шкоты (те, что остались); контр-бизань, нижний крюйсель, фок-марсель, грот-марсель и грот-брамсель наполняются бризом, просыпается фок, рулевые налегают на ручки штурвала, выворачивая на нужный курс, и «Антилья» снова начинает двигаться — медленно, с болью, слегка накренившись под ветер, а все три батареи (палубная и две нижних) левого борта опять начинают ожесточенно палить по британцу, что подваливает с этой стороны.
— «Тринидад» сдался, мой капитан.
У Хинеса Фалько замирает сердце. Известие пробегает по всей палубе, и люди, почерневшие от пороха, лоснящиеся от пота, смотрят в подветренную сторону, в бывший центр бывшей франко-испанской линии, туда, где легендарный четырехпалубник, самый мощный корабль на свете, без мачт, с развороченной ядрами палубой, только что сдался после четырех часов ужасного боя. Мать-перемать-перемать-перемать. В этом есть и свой плюс, комментирует капитан-лейтенант Орокьета (практичный, как всегда): теперь нам не нужно спешить к нему на выручку, пробиваясь сквозь англичан. Так что ничего страшного: спокойствие, и давайте займемся спасением собственных шкур. Однако дон Карлос де ла Роча, по-прежнему невозмутимый, движением подбородка указывает на «Нептуно», который продолжает драться неподалеку, с подветренной стороны от «Антильи». Тогда попробуем помочь Вальдесу, говорит он, потому что те, кто громил «Тринидад», теперь займутся им.
— А кто поможет нам?
— Замолчите, чтоб вас…
И тут внезапно откуда-то издали доносится: батабум-ба, бумм-баа. Лейтенант Мачимбарре-на (грузноватый светловолосый сухопутный артиллерист, занявший место убитого Себриа-на), который теперь командует пушками, еще ведущими огонь со шканцев, застывает с саблей в высоко поднятой руке, как и остальные комендоры. Даже Хуанито Видаль опять высовывает голову над трапом. Этот взрыв перекрыл грохот боя, хотя и донесся издалека, с южной стороны, почти с самого конца союзной линии (или того, что от нее осталось), где туча темного дыма от уже давно горевшего корабля теперь превратилась в громадный зловещий черный гриб. Судно взлетело на воздух — несомненно, оттого, что огонь добрался до его порохового погреба.
— Хоть бы уж англичанин, — не слишком убежденно произносит Орокьета.
Хинес Фалько, испуганный, как и все, смотрит на столб густого черного дыма, потом, переведя взгляд на командира, замечает, что дон Карлос де ла Роча, с виду бесстрастный, неподвижный, добела стиснул пальцы переплетенных за спиной рук. Однако его голос звучит спокойно, когда он, повернувшись к рулевым и старшему боцману Кампано, велит им так держать, с тем чтобы потом, дрейфуя, проскочить под бушпритом англичанина, который находится с подветренной стороны и, видя маневр «Антильи» и догадавшись о ее планах, тоже маневрирует парусами.
— Шкоты нижнего крюйселя подтянуть.
— Слушаюсь, сеньор капитан.
— Контр-бизань на гитовы.
Старший боцман Капано качает головой:
— Невозможно, дон Карлос. Штовы перебиты.
— Сделайте, что можно, старший боцман.
— Как прикажете, ваша милость… Но ведь и от самого паруса мало что осталось.
Командир пожимает плечами. Курс на «Нептуно», приказывает он рулевым. Капитан-лейтенант Орокьета сделал было движение, чтобы высунуть голову над планширом и посмотреть назад, но потом передумал (там, наверху, свистит и заливается все что угодно, только не музыка) и только бросает на дона Карлоса де ла Рочу взгляд, исполненный беспокойства, вполне понятного Хинесу Фалько. Ведь британец за траверзом с минуты на минуту шарахнет им в самую корму. Обдристаться. Ощущая, как трясутся поджилки и напряглись все мускулы, гардемарин вертит головой, прикидывая, где будет побезопаснее, когда грянет гром. И гром ударяет, бумм, бумм, буммм, треск, сухой стук ядер, врубающихся в транцы и бизань-мачту, палуба под ногами трясется от ударов других ядер и пуль, которые теперь беспрепятственно несутся вдоль всего твиндека, зуууас, зуууас, зуууас, разнося в щепки дерево и звякая о металл пушек. Там же столько народу, успевает подумать Фалько, но потом перестает думать, потому что одно ядро бьет в левый фальшборт, туда, где коечные сетки; в воздух взметывается целая туча лопнувших белых фалов, клочьев от вещевых мешков и брезентовых коек, и по шканцам веером разлетаются острые, как кинжалы, щепки. Удар в спину швыряет Фалько ничком, и он в страхе извивается на досках настила, пытаясь определить, куда его ранило. Но это просто контузия. Приподнявшись, он видит, что капитан-лейтенант Орокьета лежит лицом вниз, голова у него разбита, мозги разлетелись по лафету, с которого сорвало пушку; командир схватился рукой за плечо, из которого торчит чуть ли не полуметровый обломок дерева, шкипер Роке Альгуасас пытается помочь ему, вокруг несколько убитых и раненых — стрелки и комендоры шканцевой батареи, в том числе лейтенант-артиллерист Мачимбаррена, которого казначей Мерино и двое моряков спускают в люк одна нога у него висит, болтаясь лишь на обрывках мяса и кожи, и он кричит так, что кровь стынет в жилах.
В этот момент обрушивается бизань-мачта.
— «Нептуно» спустил флаг!
Хинесу Фалько некогда анализировать свои ощущения, но главное из них — страшное одиночество. Он лишь бросает быстрый взгляд на корабль-соотечественник — от его рангоута не осталось ничего, от артиллерии мало что, корпус разбит в щепки (страшно себе представить, что творится на борту), — который после нескольких часов упорного сопротивления сразу нескольким англичанам только что прекратил огонь. Затем гардемарин снова берется за топор. Вместе с несколькими матросами он отчаянно рубит снасти, удерживающие остатки мачты, которая колышется под левым бортом «Антильи», как плавучий якорь, тормозя ее ход и медленно заваливая на свою сторону. Потный, в расстегнутом кафтане, уперевшись одной ногой в стрингер, Фалько, вцепившись обеими руками в топор, рубит и рубит, пригибаясь всякий раз, когда по палубе начинают барабанить мушкетные пули или англичанин на траверзе дает очередной залп. Рубит, стараясь не думать о разбрызганных мозгах капитан-лейтенанта Орокьеты (тело сбросили за борт, но мозги-то остались), да и ни о чем другом. В нескольких шагах от него, на шканцах, дон Кар-лос де ла Роча, теперь без кафтана, с окровавленной повязкой пониже правого плеча, стоит, очень бледный, но с виду спокойный, несмотря на хаос и опустошение, все больше завладевающие испанским кораблем.
— Все, достаточно, сеньор Фалько.
Гардемарин буквально роняет топор и, обессиленный, упирается руками в исхлестанный пулями и картечью планшир. Позади англичанина, расстреливающего «Антилью» справа, видно лучше, потому что сдавшиеся испанские и французские корабли прекратили огонь, и бриз сносит дым, позволяя рассмотреть подробности. С наветренной стороны, где солнце склоняется к затянутому тучами, багровому горизонту, уже и следов не осталось от четырех французских кораблей подразделения Дюма-нуара: они удрали вместе со всеми своими ан-фан-де-ла-патри на борту. С подветренной — повсюду, насколько можно охватить взглядом, только искалеченные, лишенные мачт корабли: некоторые еще не расцепились со своими захватчиками-британцами, причем многие из этих пострадали ничуть не меньше своих жертв. Кроме «Тринидад», «Бюсантора» и «Реду-табля», Фалько, кажется, угадывает среди сдавшихся испанские «Санта-Марию», «Сан-Агусти-на», «Монарка» и «Багаму», французов «Фуго» и «Эгль»: некоторые так изрешечены ядрами, что их, как говорится, родная мать не узнает, и просто удивительно, как они еще держатся на плаву. В воде вокруг множество людей, они пытаются взобраться в шлюпки или на крупные обломки дерева, плывут, тонут. Юноша хватает подзорную трубу. Одиночество становится все сильнее, как будто в его сердце небо тоже затянуло тучами. Только к зюйду, в конце бывшей союзной линии, какой-то корабль все еще отбивается от четырех или пяти окруживших его врагов: кто-то говорит, что это «Сан-Хуан Непомусено» бригадира Чурруки. А еще с подветренной стороны отчетливо видно, что группа испанских и французских кораблей удаляется от места боя курсом норд-ост, к Кадису, следуя в кильватере «Принсипе де Астуриас», на котором адмирал Гравина, если только он еще жив, поднял несколько парусов и — на единственном оставшемся у него обломке мачты — сигнал общего сбора и отступления; сам же «Принсипе» идет на буксире у одного из французских фрегатов-разведчиков. Адмирал, думает Фалько, наверное, уже приготовил для дона Мануэля Годоя изящную и весьма дипломатичную реляцию об этом сражении. К сожалению, Ваше превосходительство, увы, Ваше превосходительство. Черт бы его побрал. В кильватере у «Принсипе» гардемарин насчитывает десяток испанских и французских кораблей: одни, как и он, израненные, без стеньг и мачт, другие — «Сан-Хусто», «Сан-Франсиско де Асис», «Райо» и французский «Эро» — почти не пострадали.
— Кое-кто отходит без боя, сеньор капитан.
— Да.
— Они что — не видят нас? Не слышат?
Дон Карлос де ла Роча снова пожимает плечами. Вернее, здоровым плечом. Сейчас, говорит его молчание, мне уже наплевать, видят или не видят они нас, слышат или не слышат. Но у него за спиной до слуха Фалько доносится то, о чем шепотом говорят между собой рулевой Гарфиа и другие люди в рубке. Нет, это надо же, до чего аккуратненько сматывается Мак-доннелл, или Гастон, или черт его знает кто еще, пари держу на что угодно, что на борту у «Сан-Хусто» не наберется и десятка раненых, можно себе представить, как отчаянно они воевали, коллега, а ведь здесь столько дров, что только ленивый не вспотеет. А наш адмирал Гравина просто бросил нас, как окурок. Что скажешь, а?
— Да уж, крысы наложили в наш рис целую кучу дерьма.
Фалько оборачивается и строго, сам удивляясь, откуда что взялось, приказывает людям замолчать.
— Чертов сосунок, — бормочет Гарфиа. Сейчас в районе бывшего центра бывшей союзной эскадры ведут бой только два ее корабля — «Антилья» и француз «Энтрепид». Он чуть дальше под ветром и в лучшем положении и, пользуясь этим, пытается присоединиться к кораблям, уходящим вместе с «Принсипе». Но даже отступая, думает Фалько, капитан Энфернэ не посрамляет имени своего корабля: хотя его грот-мачта рухнула в море и теперь тащится следом, замедляя ему ход, он обоими бортами отстреливается от трех британцев, а на обломке бизань-мачты развевается флаг. На «Энтрепиде» уцелела лишь одна мачта, и это ее паруса еще дают ему возможность хоть как-то двигаться. Может, ему удастся уйти, думает Фалько, ощущая себя еще более одиноким и беззащитным. Потому что «Антилья» вряд ли сумеет сделать то же самое — перебраться на ту сторону линии и догнать тех, кто уходит, взяв курс на Кадис и на спасение. Нас бросили, нас оставили, как крыс помирать заставили, напевает себе под нос один из рулевых. И, слыша это, гардемарин чувствует, как его охватывает отчаяние. Они далеко от всех, корабль сильно поврежден, а на пути чересчур много врагов: те, кто преследует «Энтрепид», те, кто только что захватил «Нептуно», ближайшие противники самой «Антильи» плюс все остальные, которые, покончив со своими делами, сбегутся, как волки, чтобы добить одинокого испанца. Но кто знает. Несмотря на рану, дон Карлос де ла Роча по-прежнему на шканцах. А он свое дело знает хорошо. Сейчас, освободившись от своего плавучего якоря — бизань-мачты, «Антилья» — старший боцман Кампано и его люди сплеснивают брасы, ставят новые канаты и перлини, натягивают штаги, чтобы не дать завалиться оставшимся мачтам (грот-мачта держится только чудом-, в нее угодило несколько ядер, ванты кое-где перебиты) — медленно, с трудом идет на парусах фок-мачты: шкоты грот-марселя обвисли, ветер три румба со штирборта, израненный корпус скрипит и стонет от качки, но «Антилья» движется вперед, мало-помалу отрываясь от двух англичан, с которыми дралась все это время. Тот, что находился у нее за правым траверзом, лишился бушприта, грота-рея и верхней части фок-мачты начиная с первого марса;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18