А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

.. Чего же вы скалитесь? - Вашей детской наивности! - с готовностью откликнулся Корф, ярко полыхая фиолетовым и заставляя Батюнина невыносимо страдать. - Посмотрите, Михаил Степанович, внимательно, здесь ничего не пропущено? В руках у него оказался роскошный альбом-каталог, на суперобложке одна из самых любимых картин Батюнина "Обнаженная в ландышах" и его имя - крупно и золотом. Корф, явно наслаждаясь, пометил и протянул альбом хозяину. И старый художник, не желая того, принял его занемевшими руками, сразу опустившимися от тяжести на стол. Взгляд у него стал почти безумным, и, когда он развернул книгу и стал неуверенно листать ее, переворачивая каждую страницу словно могильную плиту, лоб у него покрылся холодной испарйной. Наконец он поднял страдающие, больные глаза и не увидел своего страшного гостя. - Не может быть, - обреченно сказал он. - Этого никогда не было... ложь, наваждение... мистификация! Как вы устроили? - Помилуйте, какие могут быть сомнения? - донесся до него чей-то далекий, хотя и знакомый уже голос. - Вы держите альбом в руках, неужели вы не верите сооственным глазам? Налью еще по рюмочке, с вашего разрешения. Должны вы успокоиться, Михаил Степанович, нельзя так... Что вы! Вы стишком дорого стоите... Вы должны верить. Прошу вас, прошу... - Черта с два! Меня никому не околпачить, любезнейший Геннадий Акилович, я слишком долго жил! - вновь запротестовал художник, стараясь по-прежнему не поддаваться искушению. Перед ним потихоньку уже начинало проясняться, и он, выхватив стопку из рук Корфа, залпом выпил лимонную, по-стариковски крякнул, потер почемуто руки, пожевал бескровными губами и сказал: - Знаете, дорогой Геннадий Акилович, мне кажется, становится чересчур прохладно. Я разожгу камин... это всегда делал Игорек, да... вот сегодня его почему-то нет и нет... Вы не против? - Отчего же? Конечно, нет, -отозвался Корф и шевельнулся, устраиваясь удобнее. Он давно взял себя в руки и уже предчувствовал близкое завершение своей миссии. Сначала нужно было сделать главное, подписать соглашение, а потом можно будет не спеша и основательно разобраться со всей остальной чертовщиной. Время и возможность для этого представятся... Ему не понравился мгновенный, брошенный на него взгляд хозяина: какая-то странность в посгрожавшем лице, в губах - змеящаяся короткая усмешка, но все это тоже могло только показаться - чужой дом, чужая душа потемки, как говорят в этой дикой стране, и лучше всего хранить спокойствие и выдержку. И Корф послал хозяину легкую, безмятежную и понимающую улыбку. Батюнин, присев перед камином, сложил в нем дрова, подсунул под них кусочек сухой бересты и чиркнул спичкой. "Чудак, чудак, - подумал Корф с невольным чувством собственного превосходства, глядя на художника, протянувшего руки к разгоравшемуся огоньку. - какая жарища, а ему холодно... Чудак... Что это... Бог мой..." Он еще успел подтянуть к себе бумаги, оставленные хозяином на столе, успел схватить другой рукой свой изящный, крокодиловой кожи, дипломатик и слегка приподняться. Но в следующее мгновение, совершенно парализованный, рухнул обратно, и закипавший в нем крик беззвучно оборвался. "Вот она, их тайная и страшная власть, - еще успели промелькнуть у него в голове короткие и рваные мысли. - Я, кажется, схожу с ума... Плата за самонадеянность..." И все дальнейшее он мог только видеть, осмысливать он уже ничего больше не мог - мозг оцепенел. Огонь разгорелся необычайно быстро каким-то одним беззвучным взрывом, и тотчас стала светиться, раскаляясь, каминная решетка. Колдовской рисунок на ней пришел в бесконечное, затягивающее кротовое движение. И сразу же пространство этого неодолимого движения раздвинулось, и художник, до сих пор согбенный, с опущенными плечами, выпрямился, широко раскинул руки, словно стремясь охватить всю свою бешено несущуюся в вечность вселенную, и Корф вторично содрогнулся от неизъяснимого чувства сладострастного ужаса. У него на глазах вершилось невероятное - вместо глубокого и бессильного старика перед ним возник ослепительно юный, смеющийся от неведомого счастья человек. И затем он растаял, исчез в веселом и буйном пламени, и тогда Корф увидел, что горит уже весь дом, со звоном трескаются и рассыпаются стекла, из всех дверей рвется огненный, гудящий ветер. Корф хотел вскочить и бежать и по-прежнему не мог шевельнуться. Теперь и ему самому было не страшно, - его все сильнее и властнее охватывало теплое чувство возвращения к самому дорогому и заветному в себе, давно забытому. Старый дом, построенный еще в начале почти пролетевшего века, обрушился во внутрь себя, и высоко в небо понесся столб огня и дыма. Именно в этот момент, расталкивая сбежавшихся на пожар местных обывателей, бестолково кричавших друг другу о вызове пожарных, о ведрах и баграх и про всякую иную чепуху, о коей любит кричать, выказывая свою природную смекалку и смелость, всякий русский человек на пожаре, осооенно когда все уже сгорело и тушить больше нечего, и появился посланный Батюниным в Москву на Арбат тот самый соседский Игорек с тяжелой, набитой продуктами и бутылками хозяйственной сумкой. Вся жизнь, казалось, сосредоточилась сейчас в его потрясенных глазах, устремленных на опадающее пламя, дожиравшее остатки старого дома. Он выронил сумку из рук и завороженно двинулся к пожарищу. Его окликнули раз и другой, затем, видя, что он ничего не слышит, один из пожилых мужчин выскочил из толпы и, подскочив к очумевшему мальчишке, схватил его за плечи и рванул назад. - Стой! Спятил! Сгоришь, поросенок! Здесь уже ничем не поможешь! - Да, - сказал Игорь, крупно вздрагивая. - Он ведь обо всем этом вчера говорил... а я ничего не понял... Как же так... А я? - Ты что? Думаешь, там... кто-то сгорел? Здесь, говорят, старый художник жил... еще из тех застойных времен... говорят, совершенно неудачник... а? спросил мужчина, по-прежнему придерживая чересчур уж впечатлительного и нервного паренька за плечи и легонько отталкивая его подольше от огня. Ответа от своего невольного подопечного он не получил, но, встретив его взгляд, отдернулруки и торопливо попятился. Его словно потянуло куда-то в провальную глубь, и от предчувствия неумолимо близившегося обрыва закружилась голова, - он долго не мог прийти в себя, а когда очнулся, вокруг почти никого больше не было.

1 2