А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

На этой странице выложена электронная книга Повесть о том, как автора, которого зовут Крупин Владимир Николаевич. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Повесть о том, как или читать онлайн книгу Крупин Владимир Николаевич - Повесть о том, как без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Повесть о том, как равен 42.49 KB

Крупин Владимир Николаевич - Повесть о том, как => скачать бесплатно электронную книгу



Крупин Владимир
Повесть о том, как
Владимир Николаевич Крупин
ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК...
1
Идти на рынок пристигает нужда. Возмущаться рыночными ценами бессмысленно, это - укорачивать и без того короткую жизнь. Призывая себя к смирению, но зная, что небеса в свидетелях, я обошел прилавки, и вдруг цена клюквы, написанная на газетке, поразила меня дешевизной. Почему? Весна, апрель, ведь собирать подснежницу очень нелегко.
- Вы с Севера? - спросил мужик за прилавком.
- Да.
- Закрываю!
И вот он сдал фартук, весы, еще какое-то время - и я слушал его рассказ, интересный, но все же обычный: по пьянке он остался без денег и билета, а ехать было надо. Он ехал к детям, вез в подарок клюкву ("Она меня и спасла! Нас спасет природа!"), вез ее в подарок и вот - продает, чтоб купить билет.
- Билет купишь, а приедешь без подарка.
- Я раздумал, не поеду, давай лучше выпьем.
- Нет уж, поезжай. Если не хватает на билет, добавлю.
Через полчаса он делал зверское лицо и брал с меня клятву приехать к нему в гости. ("Ты ж сельский житель! - кричал он.- Поверь мне - город бросишь! Сколь волка не корми, а также остальные пословицы. Я тридцать лет жил в городе, вышел на пенсию в деревню и забыл город через неделю. Приедешь?") Я тоже делал зверское лицо, так как свое питье мы заедали клюквой, и обещался приехать.
- Милый! - кричал он.- Приезжай! У нас все дома пустые, живи даром! Во всей округе пятеро живых, будешь шестым.
- А тихо?
- Милый! Глухари под окном пасутся. Ружье не вези, у меня тоже нет. Зайцы прибегают, чтоб их погладили. В речке рыбы больше, чем воды. У меня есть знакомый щуренок, его не лови.
- Ври больше, проживешь дольше,- поддел я, на что мужик отвечал строкой из Твардовского:
- Хорошо, когда кто врет весело и складно.
- А чего вдруг я к тебе поеду?
- Мы ж не чужие, с одной земли.
Все-таки я посадил его на поезд. Подробно объяснив, как ехать, как добираться, взяв с меня клятву побывать, он уехал, оставив бумажку: "Зубарев Евлампий Георгиевич", в скобках было: "Евланя".
2
Прошло лето. По временам я вспоминал Евланю, наше неожиданное родство, но больше того бередила душу мечта о своем доме. Давно мечталось. Я даже представлял этот дом, над речкой, в тишине. Вот куда уползать зализывать раны. Конечно, трудно купить дом, но уж как-нибудь. Евланя поможет. Что я знал о нем? Он ехал навестить детей. К нему они не ездили, считали, далеко. Живет он в доме старушки, еще какой-то мужик. "Пасечник",- сказал о нем Евланя. Если не врал про фантастические цены на дома ("по цене дров!"), то, конечно, надо ехать.
Схлынул августовский напор пассажиров. И первого сентября, когда улицы осветились белыми фартучками и рубашками учеников, когда расцвели букетами и галстуками, я уехал.
Ехать было не так долго, но много пересадок. Поездом (в нем все дружно ругали оставленный город), потом автобусом (в нем было уже лучше, чем больше трясло, тем больше сплачивались пассажиры), потом еще одним автобусом (местным, в котором почти все были знакомы), потом долго ждать теплохода.
На причале толпились студенты, отправляемые в колхоз в первые дни учебы. Не видевшись лето, они были преувеличенно веселы. Высокий, обволосатевший парень громко намечал жертву своей неугасимой любви. В стороне сидела девушка, внимательная ко всему, но не задействован-ная общим шумом. Парень разлетелся было и к ней со своим предложением, но обрезался, она, посмотрев, ничего не ответила.
Меня насмешила цыганка. Видимо, она так давно жила в этих краях, что стала окать. Слушать, как цыганка, водя пальцем по ладони, говорит, нажимая на "о", было смешно. "Ты живешь плохо, будешь жить хорошо через большую беду. В церковь пойдешь, церкви не будет, кладбища не будет, будет женщина, не бойся, денег себе не бери и мне не давай".
Подошел опоздавший теплоход. После сокращенной стоянки и энергичной посадки загремела гитара, поплыли назад заваленные черным лесом изгибы берегов.
День стоял пасмурный. Шел мелкий дождь. К вечеру свежело. Речная чайка летела за нами и, не боясь отравления, грелась в газах выхлопной трубы.
Девушку, на которую я невольно поглядывал, все-таки увели. Посадили рядом с ревнивыми студентками и чем-то угощали. Гитара все брякала, ей подпевали, например, такие слова:
Попробуй не страдать,
Попробуй не влюбляться,
Попробуй не гулять,
Когда тебе семнадцать.
Или: "Где-то за городом очень недорого папа купил автомобиль". Или и вовсе все разом начинали кричать мелодию. Один ритм долго сидел в памяти моего слуха, но на бумаге его не передать. Они его, рискуя коллективно охрипнуть, отлаяли после команды волосатого парня.
Чайка отстала. Показался причал. Студенты разбирали вещи, перекликались. Теснясь на трапе, я слышал, как сзади спрашивали:
- Вы придете на танцы?
Матрос разорвал билет, я был свободен.
Два мужика сидели на берегу. Один говорил другому: "Знаешь, сколько у меня денег было?" - "Сколько?" - "А вот в самом бы лучшем ресторане посуду бы всю перебил и хватило бы заплатить".
3
Конечно, не два километра, а все пять отшагал я под теплым дождичком, пока не поднялся на гору и не озрел окрестности. "Как выйдешь сосняком на гору, то слева засверкает озеро и на нем белые паруса рыбацких лодок, но ты туда не ходи, прямо будет большая деревня, бывшее село Кузнецово, в него тоже не ходи, а иди постепенно вправо и вниз".
Так и было (исключая паруса). Деревня была домов на десять, почти все заколочены. Из одной трубы шел дым. Через маленькую речку лежали мостки. Вода туманилась. Подошел к жилой избе. Удивился тому, что дверь была нараспашку,- мух, что ли, не боятся? Из избы долетел такой остаток разговора: "Всей твоей работы,- говорил женский голос,- самовар поставить".- "Баба Маня! - отвечал мужской голос.- У меня другие масштабы и цель. Меня больше интересует, почему дождь, падающий с неба, измеряется в сантиметрах, а не в литрах. Ведь в книгах пишут: дождь лил как из ведра"."Тебе бы все литры. Все бы тебе вино. Было б оно твердое, ты б его зубами грыз".- "Почему все же дождь идет так долго?" - "Живете без Бога, так живите без солнышка",- отвечал женский голос.
Я осторожно постучал по косяку и вошел.
За столом сидел мой знакомец. Из кухни высунулась и скрылась старуха. Не удивившись приезду, Евланя сразу повел меня в "мои Палестины", объяснив заодно, что Палестиной раньше называли церковь, а теперь целую страну.
По пути прошли большую груду мешков.
- Импортные удобрения,- объяснил Евланя.- Лежат у меня под окном третий год. Никто даже не прикроет. Разве это допустимо у американского или канадского фермера?
Я согласился, что нет, недопустимо, и ожидал уже упреков бесхозяйственности местных властей, но Евланя сказал:
- А ведь я и сам мог бы прикрыть, между прочим. Верно?
Я снова согласился.
- Но я не прикрою. Это моя идея и теория - заставлять вещи заботиться о себе. Идет дождь - мы надеваем плащ. Так должны и вещи, и удобрения, и вся живая природа. То есть программа самосохранения.
У берега встретился нам высокий черный мужик с желтым лицом. Я поздоровался, Евланя не остановился. Снова перешли речку по шатким мостикам, поднялись по склону и вошли в пустую избу. Я предложил отметить встречу и достал из рюкзака посудину, которую Евланя тут же назвал верительной грамотой.
- Может быть, нам позвать этого человека?
- Налей мне сто граммов, остальное допьешь с ним.
- Я не хотел вас обидеть.
Евланя сходил за закуской, хотя для первого дня закуска нашлась бы и в рюкзаке. Но головка лука позволяла ему быть не только гостем. Также он принес стопки. О луке сказал: "Ранний, быстрострелкующийся". Выпили. Он велел называть его на "ты", но сам от выпитого становился все вежливее.
- Если б вы даже приехали не ко мне, а к нему, вы б все равно перешли на мою сторону. Чем он может взять? Чайной ложкой меда? Так я тоже держу пасеку. Хотя я не как он, не отбираю мед у пчел, мне, как и многим, хватает сахара. Пчелы и муравьи развиты больше человека, как же их можно объедать? Мы и так всех обпиваем.
- Но мы же идем вперед, а они стоят на месте.
- Да, мы непрерывно в дороге,- отвечал Евланя,- но ответьте: пчелы впереди нас или позади?
- И так и так.
- Логично,- довольно отвечал Евланя.- У нас есть единственное преимущество перед всеми - чтение. Чтение - вот лучшее мышление. По мышлению Кирсеич далеко мне не родня. А почему? Вы скажете, он читает газеты, а я Пушкина, не только. Он носит шапку, а я нет. Голова в холоде, брюхо в посредственном климате.
Я налил понемножку, но Евланя ехидно спросил:
- Разве вы половинкин сын? Запомните четыре правила: первое - лить полную, иначе родителей не почитаешь, второе - пить до дна, иначе остается горечь, третье - взяв стопку в руку, обратно не ставить, а то память отшибет, четвертое - долго поднятую не держать: рука отсохнет... Не для ссуду очистили посуду,- сказал он в конце.- Засекай,- сказал он,шестьдесят четыре минуты.- И быстро вышел.
Медленно близился теплый вечер. Время как будто притормозило. Всегда удивительная смена ритма, дня не прошло, как были очереди, толкотня, грохот тамбура, шум теплохода, вдруг - тишина, далеко слева появился красноватый Марс, листочки не шевелятся, над водой собирается туман, редко чирикает птица, и непрерывно считает далекая кукушка.
Я вспомнил, что и в моей избушке есть электричество. Зажег, осмотрелся. Стены были закле-ены желтыми газетами. Один заголовок был такой: "Не перепотели в колхозе им. Буденного".
Я подумал, что будет прохладно спать, все же сентябрь, север, и стал топить печку. Но напустил столько дыма, что еле нашел дверь, еле выполз. Скоро вернулся Евланя, доложил;
- Наношу ответный удар.
Увидев дым, пошел с улицы, вынул раму. Дым вытянуло. Вставил раму обратно.
А тем временем и труба прогрелась, и пошла тяга. Стало уютно.
Евланя одобрительно рассуждал о том, что кто-то продуманно делает централизацию магазинов на селе.
- Например, я хожу в магазин час. По свежему воздуху. Я проветриваюсь, гуляю и наблюдаю природу. А если бы магазин был в пределах деревни, то что? Я бы физически меньше двигался. Или вы не согласны?
- Мне для начала хватит четырех правил.
- Вы извините,- говорил Евланя,- что я не называю ваше полное имя. Это вовсе не пустяки, это принцип. Мой язык не доходит до отчества. И это нужно внедрять. Пока мы вспоминаем и называем, за границей уже все решено. Вы были на Западе?
- Да.
- И что?
- У нас лучше.
Евланя долго всматривался перед собой, наконец встряхнулся и сказал:
- Да!
Потом снова долго думал, кривил лицо и жевал губами, потом решил:
- Но в каком-то отношении, пожалуй, что даже и так. Хотя там бы не бросили удобрения.
Вечер кончился песнями. Пели мы неважно, но от души, песен не испортили.
- Можно не иметь голоса, но надо знать песни,- сказал Евланя.- В следующий раз позовем Машу. А совсем переедете жить, наладим хор и поедем на областной смотр.
Стали прощаться.
Вышли. Река светилась, темнели над ней ивы, дальше желтело поле.
- Вот если бы все это пропить,- сказал Евланя.
- Удобрения? - не понял я.
- Нет, вообще все это,- он широко захватил рукой пространство.
Но мы решили, что все это пропивать нельзя. И так земли не остается. Разве что пустырь какой. Все равно жалко.
- Тут у меня сидит карась,- показал Евланя на вершу около мостков. И действительно, в верше сидел карась.
Решили его съесть. Печку вновь топить было долго, варить некогда. Евланя сказал, что сходит за электроплиткой. И вскоре вернулся, но только с утюгом, включил его, перевернул кверху плоскостью, и участь бедного карася была решена. Лишенный родной стихии, карась, даже выпоротый, дергался.
- Плохо, что краев нет,- говорил Евланя,- масло некуда наливать.
- А ты всегда на утюге жаришь?
- Только сегодня. Баба Маня все от меня спрятала.
Мы долго провожали друг друга, обсудили все проблемы, заодно все их решили.
"Ты ходишь в магазин больше часа. А если бы ехать на метро, то сколько?" - "На метро тут делать нечего, минута!" - "А знаешь, Евланя, ничего, что я тебя так называю?" - "Даже хорошо,- отвечал он,- лишь бы без отчества, а то поговорить не успеем".- "Так вот, знаешь, надо делать здесь метро. И вообще во всей сельской местности нечерноземной зоны. Подумай, почему? Десять секунд на размышление".- "В магазин быстрее ездить?" - "Не только. Метро сбережет поля и леса, не нужно будет осушать болота, слова "мелиорация", в смысле осушения болот, а затем "ирригация", в смысле обводнения на этом же месте, будут забыты. Деньги на культуру. Это первое. Это также и второе. Сохраненная земля даст урожай ягод. Остановки: "Земляничная поляна", "Березняк".- "Грибная опушка!" - поддержал меня Евланя. "Осторож-но, двери закрываются, следующая станция "Гречишное поле", переход на молочно-мясную линию..."
Темнели нежилые дома. Виднелись черные пятна выбитых окон. И этим домам мы нашли применение. Придумали испилить все нежилые избы на дрова, запастись дровами и никуда больше не ходить. Будем топить печь и рассказывать друг другу случаи из жизни. "У меня знаешь, сколько было случаев,- обещал Евланя,- я бы пять лет каждый вечер рассказывал, и каждый вечер новая история".- "У меня было поменьше,- отвечал я,- но тоже хватит. Где пила, топор? Пошли!"
Все же поленились начать с заготовки дров. "Лучше давай с конца,говорил Евланя,- с историй".
Мне казалось, что он выпивши и надо его довести до крыльца. Но и я, видно, был хорош, так как утром обнаружил себя не достигшим кровати. Утюг, оказалось, был не выключен, лежал на боку, дымя и постепенно утопая в половице.
4
В дверь постучали.
- Входи,- сказал я, уверенный, что это Евланя, и зная закон, что сострадания к утренним мучениям можно дождаться только от того, с кем накануне приобретал их.
Вошел встреченный вчера у реки мужчина.
- Вчера нас не представили...
- Да, как-то так... Но я знаю, что имя, отчество ваше,- я торопливо встал,- Михаил Кирсеич.
- Это хорошо, что еще в одном домике затеплилась жизнь.
Ботинком я закрыл прогоревшее место, и вскоре подошва почувствовала тепло.
Михаил Кирсеич расстегнул полевую офицерскую сумку, достал... четвертинку. Достал маленькую баночку меду.
Как-то по телевизору показывали дикие племена Австралии. Там они ходят босиком по горячим углям. Нам далеко до этих диких племен, даже в ботинках я бы не прошел. Пришлось выдать, на чем стою. Залил тление водой, разулся.
- Я даже удивляюсь, как он вас не сжег,- сказал Михаил Кирсеич.- Вы что, решили брюки погладить? На танцы, наверное, хотели идти. Тут теперь каждый вечер начнутся танцы.
Я отговорился тем, что печь не топилась, было холодно, а утюг все же излучает тепло.
Выпить Михаил Кирсеич отказался.
- А вы с Зубаревым. Только не говорите, что от меня. От себя.
- Он мне не поверит, что я мог вчера утаить.
- Все равно обрадуется.
В отдарок Кирсеичу я дал четырехцветную авторучку. Он был рад и не отказывался. Немного проводил меня.
Оказывается, он слышал, как мы ночью отказались заворачивать северные реки на юг, потому что нас не спросили, а также как мы подсчитывали экономический эффект от метро в сельской местности.
- Конечно, он выше, чем в городе,- поддержал Кирсеич,- но ведь нужны совместные усилия.
Извинительно смеясь, я ощущал настойчивое усилие какого-то воспоминания. Забыл сон! "Ну и хорошо, что забыл,- успокаивал я себя.- Мало ли что приснилось". Но шли дальше, беспокой-ство усиливалось и вдруг оборвалось. Тяжелый хруст большого дерева испугал меня. Да, именно такой звук был во сне.
- Что это?
- Что?
- Вот это, упало дерево.
- Это просел потолок в брошенной избе. Матица треснула.
- И ночью тоже?
- Ночью я сплю,- строго сказал Кирсеич.
- Простите.
- Нет, это вы меня простите, что я не могу зайти к Зубареву. Вам это вряд ли интересно, но мы по-разному смотрим на многие вещи.
- На какие, например?
- Вы наш будущий житель, сосед, все поймете. Я очень одобряю ваше решение поселиться здесь. Но зачем?
- Картошку буду выращивать, редиску, укроп. Чтоб в магазине не покупать. Другим больше останется.
- А знаете,- обрадовался Кирсеич,- это очень ценная мысль. Она должна начать брожение умов. Пойду отмечу в календаре.
Евланя мой, оказывается, вовсе не ложился, а чифирил, выпил за ночь целый самовар, заварив его двумя пачками грузинского чая. Сейчас он на крыльце вытряхивал коричневую массу и говорил:
- Баба Маня! А лодки у причала.
Мы поздоровались и для начала повздыхали без слов.
Изнутри вышла баба Маня. Желая подслужиться, я взял у нее ведро и понес к хлеву, но, конечно, запнулся и пролил.
- Правильно,- сказал Евланя.- Все равно не будут пить.- Он открыл хлев и представил мне выходящих коз: - Майка, Милка, Марта, их безымянные дети и козел Абрек. Очеловечива-ние животных через имена похвально. Некоторые имена животные отобрали навсегда. Например: Хавронья было женское имя, а потом только свинья. Называют же кота Васькой, барана Борькой, а попугая Попкой. Но быстрее всех подтягиваются собаки - были Жучками, Мухтарами, потом Джеками, а недавно я прочел, что одного пуделя зовут Мольер.
Я подмигнул ему как мог выразительно.
- Пойду коз пасти,- крикнул Евланя, толкая меня в знак понимания.
Баба Маня вынесла на крыльцо горшочек молока.
Наверное, это молоко и спасло меня. Я понемногу отхлебывал и слушал разговор. Решалась судьба одной козы: трех зимой не прокормить. Разговор склонялся в пользу Милки и Марты, против Майки. Милка молодая, Марта ест свеклу и картошку. А Майка морду воротит. И хотя доит Майка столько же, но к обряду (дойке) она хуже, нервная, молоко отпускать не любит. Так и было решено оставить Милку и Марту. А Майке было сказано: "Не надо было умничать".
Мы отправились. Евланя не поверил, что четвертинка моя, я открылся, что был Михаил Кирсеич. "Мы купим и ему отдадим".
Выгнали коз.
- Вы стерегите, я схожу,- предложил я.
- Это излишество,- ответил Евланя,- "в мире есть царь, этот царь беспощаден, голод названье ему". Жрать захотят, придут.
Четвертинку мы запили речной водой и пошли вдоль берега.
- Сюда,- показывал Евланя,- будем ходить за рыжиками, там, подальше, грузди телегами вози, здесь наберем черники. Баба Маня сварит варенье, увезешь. А тут голубика, повыше рубиновые россыпи брусники. А здесь, если бы пораньше приехал, было красно от малины. Видишь, еще висит ягодка? Съешь.
Эта ягодка была первой и последней в этот приезд. Хотя Евланя утешал, что черемуха, смородина, калина, боярышник - все это будет наше, запомнил я только дорогу в магазин. Во второй заход я познакомился с Машей. Она сидела на крыльце магазина. Держала в руках банку бессмертных консервов "Завтрак туриста" и кильку в томатном соусе. Показала их и спросила:
- Моя закуска, дальше что?
- Наше остальное,- откликнулся я.
- Значит, вот ты с кем вчера пел,- сказала она Евлане.
- Вас не хватало,- сказал я.- А как же вы слышали?
- А по воде,- объяснил Еланя.- Мы с Машей в тихие вечера шепотом переговариваемся, а ведь по реке километра четыре. Ты б дала, Маш, чего заесть.
Пошли к Маше. Она жила в бане.
В утепленном предбаннике, занимая его весь, стоял ткацкий стан, черно-белая ниточная осно-ва продевалась разноцветными узкими тряпками. Мотки этих тряпок лежали на лавке и под ней.
- Тряпки подают, ведь не откажешься,- объяснила Маша,- да больше не тряпки, а целого наподавали. Выбрасывать грех. Так и деру на половики. Опять вот срок подходит отдавать. Уж и обещала, и аванец прогуляла, а все не готово.
Перешагнули через порог. Баня была обжита, видно было, что в ней не мылись, только жили, но все же это был не дом, а баня.
- Живите в моем доме,- сказал я. Я уже считал дом своим.
- Милой-золотой, да в этот твой-то дом ты и сам даром не ходи. Так-то тут любую избу распечатывай и печи топи.
- Будет казаться, что откроется дверь и вернется хозяин. Из-за этого?

Крупин Владимир Николаевич - Повесть о том, как => читать онлайн книгу далее