А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

О'Лири Патрик

Невозможная птица


 

На этой странице выложена электронная книга Невозможная птица автора, которого зовут О'Лири Патрик. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Невозможная птица или читать онлайн книгу О'Лири Патрик - Невозможная птица без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Невозможная птица равен 279.36 KB

О'Лири Патрик - Невозможная птица => скачать бесплатно электронную книгу




Патрик О’Лири
Невозможная птица
«Что ж, вот я и вернулся».
Сердечное спасибо всем тем, кто обычно подразумевается в подобных случаях и чьё руководство было столь существенным в этом утомительном путешествии. Моим друзьям в Детройтской Писательской Гильдии: Анка, Энтони, Кэрол, Клэр, Джейн, Джону, Мелани, Оливии, Пегги, Робину и Сьюзен – свои фамилии вы знаете сами. Верным читателям: Кену Этриджу, Кэти Коха, моему агенту Сьюзен Энн Проттер, Мошу Фидеру и особенно моему редактору Дэвиду Дж. Хартвеллу. Моей дорогой первой читательнице, Клэр, которая знает, чего мне это стоило. Семье, которая обходилась без меня: Лохлэн и Колину. Запоздалое спасибо Нэнси Догерти за критическую помощь в работе над «Дверью номер три». Спасибо Сфен, и Джун, и Глории Фрэнк за подсказки относительно колибри. Спасибо Патрику Свенсону, редактору «Talebones», где вышла часть этой работы, как это случается иногда со всеми нами, под другой личиной. Нику Лоу – за заглавие. Друзьям, не устававшим спрашивать: «Как там птичка?» Джину – за то, что верил в меня, хотя не имел для этого никаких оснований. И читателям, которые построят дом для этой истории. Без вас она бездомна.
Мира вам,
П. О'Лири
Если две [субатомные] частицы однажды вступили во взаимодействие друг с другом, то с этих пор любое воздействие, оказываемое на одну из них, влияет таким же образом и на другую, независимо от того, где она находится, – при полном отсутствии связи между ними.
Дэвид Лунд
Необщеизвестные места
1962 – МЫ ЗДЕСЬ ВМЕСТЕ
Денни и Майк были братьями.
Большой белый дом в окрестностях Сагино, штат Мичиган, в котором они выросли, был окружён полями: кукуруза по ту сторону грунтовой дороги, зеленые поля под паром на западе; а с другой стороны, за домом вдовы Макналти, – сахарная свёкла, ряды за рядами, без конца и края. Это была замечательная прогулка – через огород позади дома, мимо бомбоубежища дядюшки Луи, потом через холодный-холодный ручей (они уже могли перепрыгнуть через него) и вверх по горке, заросшей сорняками, через яблоневый сад, в котором они обычно ловили светлячков, к золотистому полю спелой пшеницы – и там лежать на спине бок о бок, как будто только что упали с неба. Глядя, как белые облака медленно скользят в абсолютной голубизне августовского дня.
– Ты думал когда-нибудь о смерти? – спросил восьмилетний Денни.
Майк, десяти лет, ответил:
– Иногда.
– Я все время думаю. С тех пор, как мы поймали рыбу.
Две недели назад они нашли сосунка на отмели ручья.
Они положили скользкую серебряную рыбёшку в дождевую бочку под водосточной трубой у задней веранды. Он прожил всего несколько дней.
Издали было слышно, как мистер Шлитбеер молотит на своём комбайне. Собирает урожай. Золотистые стебли качались над ними. Там, где они лежали, пшеница была примята, и им было мягко, сухо и уютно.
Майк жевал пшеницу – он сжимал пригоршню зёрен между ладонями, сводя их, как будто собираясь молиться, и тёр, чтобы ободрать шелуху, потом кидал в рот и грыз. На вкус зёрна были похожи на сладкие кукурузные хлопья, и они увеличивались в объёме, когда он их жевал.
Для Денни это было слишком грубо – из них двоих он был более осторожным. Он не совал себе в рот всякую чепуху.
– Горт.
– Баррада, – Майк улыбнулся.
– Никто, – сказал Денни.
– От твоего мира останется…
– Пепел и зола.
И они постарались, как смогли, скопировать тему из популярного черно-белого фильма, недавно виденного по телевизору, – музыку, которая звучала, когда робот собирался кого-нибудь убить. Они лежали, заунывно мыча сквозь нос призрачную электронную мелодию, которая закончилась взрывом хохота.
Майк сказал:
– И все равно солдаты ничего не почувствовали.
– Их же дезинтегрировали! – сказал Денни.
– Ну и что, ведь они не кричали.
– Луч смерти был слишком громкий. Наверняка они кричали.
– Я смотрел на их губы, – упорствовал Майк. – Они не кричали.
– Это не значит, что им было не больно, – проговорил Денни.
– Может, их шокировало, – предположил Майк.
– Они получили шок, – поправил Денни.
– Это одно и то же.
– Нет, не то же. А помнишь, как мы трогали коровью загородку? – спросил Денни.
Это был вызов. Выяснить, под током она или нет. И конечно же Майк принял этот вызов. Майк – более рослый, более сильный, более быстрый, с копной вьющихся белых полос. Шутник. Тот, кого парни всегда в первую очередь звали попинать мячик. Тот, на кого в первую очередь падало подозрение, если в школе что-нибудь случалось. Довольно средний ученик, за исключением рисования: к рисованию у него был талант. Увлечения: девочки. Майк дотронулся до проволоки и почувствовал, как покалывающее онемение скользнуло вверх по руке. И, пытаясь отдёрнуть руку, он коснулся Денни. В результате шок получили оба.
Денни не тронул бы проволоку ни за какие деньги. Он знал, чем это пахнет. Денни – более короткий, более круглый, более спокойный, с коротко стриженными темно-русыми волосами. Его передние зубы слегка выпирали, глаза казались больше из-за толстых стёкол очков. Образцовый ученик. Его успеваемость и поведение оценивались учителями как безупречные. Увлечения: книги. Однако Денни был рад, что Майк разделил с ним шок. В итоге все окружающие получили подробный отчёт о его впечатлениях.
Они простонали, вспоминая, потом засмеялись. Потёрли руки, вспомнив, как те онемели.
– Наверняка у пришельцев все по-другому.
– Это кино, Денни. Там не обязательно все осмысленно.
– У Хайнлайна все осмысленно.
– Черт, опять ты о своих долбаных книгах.
– Не ругайся. Это неприлично.
– Говно. Ссака. Жопа. Член.
– Перестань. Я просто хотел сказать… У него такие рассказы – в них веришь.
Майк промолчал, жуя зёрна. Денни продолжал:
– Вот, к примеру, он пишет: «Дверь расширилась».
– Как это – расширилась?
– Как зрачок. Ну, знаешь, когда радужка сжимается, если слишком много света.
Майк тоже проходил это.
– И что?
– Это не просто выдумки. Это будущее. Это на космическом корабле, и такая круглая дверь обеспечивает лучшую герметичность.
– Герметичность?
– Если случится авария. Например, повреждение корпуса.
– Повреждение корпуса? Это что ещё за херня?
– Майк…
– Майк, – передразнил тот, очень похоже. – Дерьмо. Мудак. Срака. Сиськи.
Денни вздохнул. Нет, его не остановишь.
– Повреждение корпуса – это как протечка. Только течёт не вода, а вакуум.
– Вакуум?
– Да, это… ну, пустота.
– Пустота?
– Ну да, нет воздуха, ничего нет. Космос из него в основном состоит. Из вакуума.
Майк попытался представить себе столько пустоты. У него не получилось. Вселенная должна быть сделана из чего-то. Как это может быть, что она в основном состоит из ничего? Он терпеть не мог, когда его младший брат говорил о таких вещах, которых он не знал.
– Это ерундистика, – сказал он, используя выражение доктора Клиндера.
– Вот и нет. Это наука. По крайней мере, в книгах больше смысла.
– Зато они достают. По мне так кино лучше.
– Книжку можно перечитать.
– А фильм можно пересмотреть.
– Да, но тогда придётся платить ещё четвертак. А в библиотеке книжки бесплатные.
– Ну и пошла она в жопу, твоя библиотека.
– Майк!
– Слушай. Представляешь, как здорово, если бы у нас было своё кино? И мы могли бы смотреть все, что нам нравится, сколько угодно.
Денни подумал.
– И не пришлось бы платить.
– И если бы оно было… маленькое, как телевизор. – Идея захватила Майка. – И можно было бы просто нажимать кнопку и смотреть. И перематывать назад, если чего-нибудь не понял.
– Или вперёд. На скорости. Чтобы не смотреть скучные места.
– Ну да, и застопорить, если надо сходить пописать, – сказал Майк. – И передвигать камеру, чтобы видеть те вещи, которые хочешь. И говорить с актёрами. И смотреть на сиськи.
– И включать звук по-настоящему громко! – сказал Денни.
– Горт!
– Баррада!
– Никто!
– И весь попкорн в мире, – сказал Денни.
Вдали было слышно, как комбайн мистера Шлитбеера закашлял и заглох.
Стебли пшеницы вокруг затихли и перестали качаться, как будто кто-то выпустил из мира весь ветер. Они так и не вернулись к выпрямленному состоянию, оставаясь наклонёнными. Но ветра не было.
Примерно в двухстах ярдах над ними некий круглый объект скользнул в поле их зрения. Он не издавал ни звука. Серебряная точка, окружённая белой дымкой, парила в небесах, как гигантский внимательный глаз.
Бесконечное мгновение они смотрели с высоты птичьего полёта на двух мальчишек, лежащих на золотом поле. Две маленькие тёмные застывшие фигурки, бок о бок. Больше никого. Эта картина останется с ними до конца их жизней. Они никогда не говорили об этом между собой. Но образы, хранящиеся в их головах, были идентичны, как если бы у них были две копии одной фотографии.
Так же незаметно, как появился, объект исчез с их линии обзора.
Ни один из мальчиков не шевельнул и мускулом, они не могли даже взглянуть друг на друга.
– Пойдём посмотрим?
– Ты первый, – через силу ответил Денни.
– Я не могу пошевелиться, – сказал Майк. – Я хочу двинуться, но не могу.
– Я тоже. Майк. Мне страшно.
– Почему мы можем говорить, если мы не можем двигаться?
– Луч смерти, – сказал Денни.
Они лежали там, на этом пшеничном поле, испуганные, но полные любопытства. Они не хотели пропустить свою смерть.
Они так и не услышали, как комбайн завёлся вновь. Но спустя некоторое время стебли вокруг них выпрямились и вновь согнулись под лёгким ветерком.
– Тарелка.
– Или фрисби, – сказал Денни.
– Довольно высоко, – заключил Майк, по-прежнему глядя вверх.
Денни сказал:
– А может, нам это просто показалось?
– Хрен тебе показалось.
– Майк…
– Хрен. Стручок. Вагина.
Денни спросил:
– Что такое вагина?
– Это то, что у девчонок вместо стручка.
– Правда?
– Бог мой, ты что, ничего не знаешь? Это место, откуда выходят дети.
– Я думал, им делают операцию. На животе.
– Да нет, они выходят у них между ног. Если они не приёмные, как мы. Что, Вонючка тебе не рассказывал?
Он не должен его так называть, подумал Денни. Он напрашивается на порку.
– Дядюшка Луи сказал тебе?
Майк кивнул.
– Дай джуси-фрутину.
– У меня нет, – Денни воинственно вытаращил глаза. – Слушай, ты ведь не умрёшь, если будешь говорить «пожалуйста» время от времени.
– Зачем? – спросил Майк.
Денни вздохнул.
Они лежали в пшенице и думали. Лучи смерти. Маленькие кинотеатры. Хайнлайн. Члены. Вагины. Расширяющиеся двери. И откуда выходят дети.
Они обнаружили, что могут повернуть голову. Вокруг глаз у обоих были синяки, как будто они дрались в течение часа, выкладываясь каждый как может, пока, предельно истощённые, не повалились рядышком на землю. Н-да, картина.
Денни захихикал.
– Ты похож на енота.
– Кто бы говорил, – отвечал Майк.
В молчании они оба вспоминали, по крайней мере, пытались вспомнить потерянное время – время, которое они провели друг без друга. Денни был в больнице с ангиной. Майк – в Буффало, «навещал родственников». Впервые за всю свою жизнь они были разделены.
– Мне не хватало тебя, – сказал Денни.
Майк немного помолчал.
– Это было не так уж долго.
– Мне казалось, это была вечность.
– Я не хочу об этом говорить.
– Я тоже.
Дыхание ветра колыхало пшеницу.
– Я думал, мы умерли, – сказал Денни.
– Я тоже.
– А может, мы умерли и не знаем?
– Это ерундистика.
Они повернулись и посмотрели друг на друга. «Ш-ш-ш», – говорила пшеница над их головами.
Денни положил руку на сердце брата и почувствовал, как оно бьётся. – Ты жив. Майк сделал то же самое.
– Ты тоже.
Они оставили руки лежать там. Друг у друга на сердце.
– Если я умру, – сказал Денни, – ты умрёшь тоже?
– Конечно.
– Обещаешь?
– Конечно.
– Клянёшься?
– Вот те крест и чтоб я сдох.
– Чтобы твой язык отсох?
Пшеница кивала, качаясь взад-вперёд.
– Конечно, – сказал наконец Майк.
Хотя это было то же слово, которое он произнёс уже дважды, оно прозвучало как-то иначе.
Пауза. Все, казалось, было определено. Потом Денни спросил:
– Ты не бросишь меня?
– Не беспокойся, – заверил его Майк.
Затем, помолчав немного:
– Никто никого не бросает.
И наконец:
– Мы здесь вместе. Все было определено.
Их лица были так близко, что они чувствовали дыхание друг друга.
Майк сел, и вдруг они обнаружили, что могут встать. Они стояли и пытались найти в небе серебряный диск, но его нигде не было видно. Затем они увидели, что лежали на маленьком квадратном кусочке высохшей жёлто-зеленой пшеницы. Все поле вокруг них было убрано.
Они шли домой через пустое поле, по колючему жнивью, соломе и грязи. В воздухе стоял терпкий гниловатый запах осени.
2000 – ВОЛШЕБНОЕ СЛОВО
Нельзя винить Дэниела Глинна за то, что он не знал, что мёртв. Он никогда прежде не бывал мёртв. К тому же о вещах подобного рода он всегда узнавал последним. Насколько ему было известно, он просто читал фэнтези, сидя у огня – профессор, ищущий задания для студентов, чтобы заполнить свои триста часов по фантастической литературе в следующем году; человек, прервавший чтение, чтобы взглянуть в окно. По правде говоря, он глядел в окно уже довольно долго.
Дэниел думал о своём брате Майке, когда услышал, что ребёнок плачет.
– Папа!
Он потерялся в снегопаде, засыпавшем его детройтский дом. Хлопья снега окрашивались жёлтым светом, льющимся с веранды. Он смотрел, как они ложатся на серебристый верх его нового быстроходного «вольво». Дэниел видел собственное отражение в окне гостиной – полноватый лысеющий средних лет человек в голубой пижаме, в ленноновских очках, сидящий на стуле с книжкой в руке. Рот полуоткрыт, и видны слегка выпирающие передние зубы. Затем, глядя сквозь своё отражение, Дэниел уловил видение квантового мира. Его тело было заполнено мятущейся массой снежных хлопьев, субатомных частиц, существовавших по отдельности, но создававших впечатление целого – словно сгусток тёмной материи, который осветили внезапно каким-то неизвестным науке лучом – плотных как туман, лениво перемещающихся по произвольным орбитам. Словно они существуют в собственном времени и не зависят от гравитации.
Перед тем как плач ребёнка встряхнул его, выведя из транса, он размышлял о том, что все сказки начинаются с повседневной жизни. Они кажутся нам чем-то необычным только из-за того, что действие, как правило, помещается в далёкое от нас прошлое. Но в действительности повествование начинается со вполне земной реальности, обыденного мира со вполне определёнными значениями вещей, пока в ход событий не встревают приключения и чудеса.
Подумав о чудесах, он вспомнил кое-что из сказанного его братом Майком в последний из его нечастых визитов – или «вторжений», как Дэниел и его жена (но её не было с ним) привыкли их воспринимать. И действительно, Майк был скорее напряжённым разрушительным явлением, чем человеком. Режиссёр коммерческих роликов, победитель многочисленных конкурсов, отчаянная голова. Он был настолько богат, что мог себе позволить постоянно жить в отелях. И тем не менее он был из тех, кто воровал полотенца и шампуни из номера: «Они включены в счёт!»
Майк требовал внимания. Он истощал. Он вносил возмущение. Так же, как созерцание субатомного мира возмущало ткань реальности, превращая её составляющие из частиц в волны и обратно. Подобно некоему богу, давно умершему, невидимому или безразличному – каким Дэниел привык его считать, – который мог бы изменить вселенную, просто уделив ей вежливое внимание; мог бы, если бы ему было угодно, превратить падающие хлопья снега в мятные леденцы.
Вот это было бы чудом.
С самого детства жизнь Майка и Дэниела была сплошным затянувшимся спором. Что-то такое было между ними, что никак не могло быть разрешено, что надо было постоянно мусолить, пересматривать, снова и снова извлекать на свет божий и потом заново подавлять. Но странное дело: если бы у них спросили, о чем они спорят, – они не смогли бы сказать. Действительный объект их споров никогда не выходил наружу, но всегда имелся в виду, выражался кодом. Они словно кружили вокруг какого-то запрещённого слова, слова столь ужасного, что его нельзя было произнести. Ибо, раз сказав, его уже нельзя было бы взять обратно, и оно висело бы над ними в воздухе, как топор, воткнутый в потолочную балку, который в любой момент может высвободиться, упасть им на головы и причинить вред одному из них или обоим вместе. Вроде бы в какой-то старой сказке было что-то подобное? Столь могущественным, столь тёмным было это несказанное слово, столь запретной была его тайна, что оно создавало вокруг себя вихревое поле, вакуум, который засасывал их, втягивал внутрь себя, притягивая друг к другу, и они кружили по этой замкнутой орбите, не имея возможности вырваться на свободу, но и не желая признаваться в его существовании. И за долгие годы, что их бесконечный спор продолжался и возобновлялся снова и снова, они привыкли к нему как к постоянному спутнику: тому, кто не может быть представлен – тому, кого не было с ними – тому, кто никогда их не покинет.
– Жизнь – это случайность, – самоуверенно заявил Майк в свой последний приход. – Чудеса – это просто та часть реальности, которая до сих пор не объяснена.
– Но ведь это большая её часть, – возразил Дэниел.
Объяснение чуда. Это было бы неплохим заглавием для книги. Надо будет попробовать применить его следующей зимой в курсе «Современной мифологии в научной фантастике». Будучи штатным доцентом, Дэниел наслаждался плодами своего первого годичного отпуска.
Детали переговоров были туманны, как при попытке взглянуть сквозь снежную пелену за окном. По-видимому, большая часть их осуществлялась с помощью телефона. Кажется, старик декан уверял его, что он без проблем может взять полный год с шестидесятипроцентной оплатой. Берите столько времени, сколько вам нужно. Вы – неоценимый член нашей команды. Мы можем подождать. И кстати, вы сможете закончить эту большую работу по Фолкнеру, которую вы нам обещаете уже несколько лет. Нет, разумеется, никакого нажима – просто пришло в голову. Возможно, это даже облегчит вам ваш переходный период.
Переходный период. Это милое словечко медсёстры и доктора используют для обозначения последней стадии рождения ребёнка.
Переходный период. Это означало боль.
Детали этого переходного периода тоже были неясны. Что ж, в его теперешнем состоянии это было неудивительно. Его рассудок плыл по течению. Он должен был напоминать себе о простейших вещах. Например, одеться с утра. Целый учебный год. С января до января. Горевать. Залечивать раны. Проводить исследования. Публиковаться после гибели жены. Кажется, заведующий его кафедрой предлагал ему по телефону, чтобы прошлогодняя заявка на грант – которая казалась им блестящей, но не получила финансирования от NEH – послужила темой его отпускной работы; тем самым оправдалась бы затянувшаяся пауза после стандартного периода реабилитации после утраты, на которую в его просвещённом университете постеснялись дать даже шесть недель, как на декретный отпуск: на это полагалось семь дней. Ждёте ребёнка – берите полтора месяца. Потеряли супругу – берите неделю.
Но, удивительное дело, университетские шестерёнки провернулись как по маслу: сначала на кафедре, затем в комиссии по грантам, затем одобрение ректора – и все было закончено. Дэниел официально скорбел. Он мог на двенадцать месяцев окунуться в свою учёбу. Двенадцать месяцев на шестидесяти процентах, с тем чтобы он смог что-нибудь показать, когда отпущенное на скорбь обычное время закончится.
Обычное. Время. Закончится.
Это было – когда? Неделю назад? Он не мог вспомнить. Насколько он помнил, он сидел здесь, читая и глядя на снежную круговерть, бессчётные дни.
И не написал ни слова.
– Папа!
Дэниел был на полпути вверх, когда осознал, что до сих пор держит книгу в руках. Взлетев по лестнице, он обнаружил, что его маленький белокурый сын Шон сидит в кровати. Вылитый портрет дяди Майка. Забавно, как скачут гены. Его худое тельце было горячим, когда Дэниел взял его на руки и шёпотом стал успокаивать.
Минуту спустя:
– Опять кошмар?

О'Лири Патрик - Невозможная птица => читать онлайн книгу далее