А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Стокер Брэм

Крысы-могильщики


 

На этой странице выложена электронная книга Крысы-могильщики автора, которого зовут Стокер Брэм. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Крысы-могильщики или читать онлайн книгу Стокер Брэм - Крысы-могильщики без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Крысы-могильщики равен 27.47 KB

Стокер Брэм - Крысы-могильщики => скачать бесплатно электронную книгу



Рассказы –

Брэм Стокер
Крысы-могильщики
Если вы выедете из Парижа по орлеанской дороге, пере­сечете Энсент, а затем повернете направо, то окажетесь в очень запущенном и крайне неприятном местечке француз­ской земли. Справа и слева от вас, впереди и сзади будут подниматься гигантские холмы мусора и всевозможных отхо­дов, спрессованных с течением времени в одну липкую массу.
У Парижа, как и у всякого другого города, есть жизнь не только дневная, но и ночная. Если путешественник поздним вечером будет искать себе пристанище на улице Дэ Риволи или на улице Сент-Оноре, или ранним утром будет проходить вблизи Монтруж, то ему нетрудно будет догадаться о назна­чении больших фургонов, похожих на паровые котлы на коле­сах, которые останавливаются тут и там на еще пустынных или уже опустевших мостовых.
У каждого города имеются свои особенные службы, кото­рые он создает ради удовлетворения своих городских нужд. В Париже одной из таких служб являются команда мусорщиков и примыкающая к ней команда городских тряпичников и ста­рьевщиков. С самого утра – а парижская жизнь начинается очень рано – на многих улицах, в проулках, во дворах и аллеях, у черных ходов домов можно увидеть – кстати, это сохранилось и доныне в некоторых городках Америки, даже в Нью-Йорке – большие деревянные фургоны и тележки, куда слуги и владельцы доходных домов сваливают накопившийся за прошедший день мусор. Возле фургонов постоянно шата­ются весьма потрепанные, с голодным блеском в глазах муж­чины и женщины. Все их состояние – дорожная сумка или пакет, перекинутый через плечо, и небольшая крючковатая палка, которой они выволакивают из фургонов и осматривают всякую дрянь. Теми же палками они засовывают понравив­шуюся вещицу к себе в сумку и делают это так ловко, что, пожалуй, не уступают китайцам с их привычкой есть рис маленькими тростинками.
Париж – это город, в котором сосредотачивается и класси­фицируется очень многое. Можно сказать, что сбор и сорти­ровка – это символы французской столицы. Все, что имеет сходство между собой, соединяется и группируется. Этот про­цесс не бесконечен, так как венцом группирования является рождение отдельного целого. Если представить это все абст­рактно, то получится некий фантасмагорический организм, состоящий из множества рук, тянущихся бесчисленными паль­цами в разные стороны, а венчает все гигантская голова с острыми глазами, чтобы далеко видеть, тонкими ушами, что­бы чутко слышать, и огромным ртом, чтобы все пожирать.
Другие города напоминают тех птиц, животных или рыб, аппетиты которых умеренны или нормальны. Париж же – это настоящий сказочный ненасытный спрут. Париж – это свалка вещей, дьявольская склонность к пожиранию всего и вся, доведенная до абсурда.
Интеллигентные – а значит, слабохарактерные – турис­ты в первую же свою минуту пребывания в Париже отдаются на съедение многочисленным хозяевам ресторанов и бюро ги­дов-путеводителей. «Обязательная программа» знакомства с Парижем занимает обычно не больше трех дней, и иностран­цы, главным образом англичане, уезжая, изумляются: как это может быть, чтобы обед в Лондоне стоил около шести шил­лингов, а в Париже, в кафе Пале-Рояля, всего три франка? Им не интересна такая особенность парижской жизни, как всеоб­щая сортировка вещей и предметов. Им не интересно, откуда пошло слово «шифоньер». Это – «шкаф для белья», но также и – «тряпичник».
Париж 1850 года был совсем не похож на Париж сегод­няшний, так же как и на Париж времен Наполеона и барона Османа.
Кое-что за полвека осталось совсем таким же и ничуть не изменилось. В первую очередь – те места, куда испокон веку сваливали городской мусор. Свалка есть свалка, при всех ко­ролях и республиках она остается свалкой, а кучи мусора девятнадцатого века вряд ли уж очень отличаются от куч мусора восемнадцатого. Поэтому путешественник, минуя Монтруж, сегодня, без труда сможет мысленно перенестись на несколько десятилетий назад, в Париж 1850 года.
В тот год я как раз надолго остановился в этом замечатель­ном городе. Дело в том, что мною овладело большое чувство к молоденькой леди, которая хоть и отвечала мне взаимностью, но настолько слушалась своих родителей, что обещала им не видеться и никак не сноситься со мной в течение года. Это был испытательный срок нашим чувствам. Мне тоже ничего не оставалось, как принять эти тяжкие условия, храня надежду на то, что родители любимой вскоре смягчатся. Я им также дал обещание, что удалюсь на установленный срок из страны и не буду писать их дочери любовных да и просто никаких писем.
Время для меня шло ужасно медленно. Со мной не было никого из моей семьи или дружеского круга, кто мог бы дать мне весточку о милой Элис. Неудобно делать упреки, но из ее родственников также ни один человек не удосужился уве­домить меня даже о ее здоровье. Полгода я блуждал по Европе, и, надо признаться сразу, путешествие мне не понравилось. Я вообще не любитель долгих поездок, поэтому оставшееся вре­мя решил провести в Париже, где я по крайней мере буду в относительной близости от дома и смогу, в случае чего, быстро вернуться. «Несбывшиеся надежды повергают в уныние». Увы! Никто меня в Лондон не звал, и я страшно терзался тем, что не имею права увидеть лицо, которое я любил больше всего на свете. Я боялся, что с ней может случиться какое-нибудь не­счастье, и я даже не узнаю об этом. Я боялся, что что-нибудь помешает мне увидеться с ней и по истечении срока. В том, что наша любовь без большого труда выдержит год разлуки, я не сомневался. Тем не менее я не мог отказать себе в таком удовольствии, как приключения. Наоборот, ввергаясь в них, я испытывал даже больше переживаний, чем если бы у меня не было Элис и предстоящей встречи с ней.
Как и все путешественники, я осмотрел все достопримеча­тельности Парижа довольно быстро. После этого мне уже при­шлось находить развлечения самому. Я нанес визиты в изве­стные всему миру предместья и вскоре обнаружил, что даже в пределах территории, охватываемой путеводителем, есть на­стоящая terra incognita, дикие, плохо обжитые места, привле­кательные как раз своей дикостью и необжитостью. Я стал исследовать эти места с педантичностью ученого, каждый день начиная свой путь с того места, где остановился накануне.
Странствуя таким образом, в один прекрасный день я до­брался до окрестностей Монтруж, этого «края света» цивилизации – области настолько же мало исследованной, как и Белый Нил. Здесь обитали все парижские мусорщики, старь­евщики и тряпичники. Я решил философским взглядом оки­нуть образ их жизни, жилища и прочее в том же роде.
Работа, затеянная мною, прямо сказать была не из при­ятных и не из благородных. Но мое упрямство широко извест­но, и оно победило все. Я приступил к задуманному изучению с решительностью, которая была гораздо заметней, чем при моих предыдущих изысканиях.
И вот однажды, солнечным днем, в конце сентября, я пер­еступил порог святая царства мусора. Здесь несомненно про­живало довольно много мусорщиков, так как между высокими холмами мусора и отходов я заметил протоптанную тропинку и даже что-то вроде низких лачуг. Я медленно шел среди мусорных куч, которые возвышались тут и там, словно часо­вые.
Проходя по этой мрачной местности, я вскоре стал заме­чать за собой слежку – неясные тени перемещались за мусор­ными кучами, проявляя заметный интерес к чужаку, вторг­нувшемуся в их владения. Это место было подобно крошечной Швейцарии, где налицо перенаселение; я шел по извилистой тропинке вперед, а за мной тропинка уже занималась здеш­ними обитателями.
Наконец, я вступил в пределы, если можно так выразить­ся, города тряпичников. Тут и там виднелись хижины и ла­чуги. Совсем такие, какие можно встретить в отдаленных угол­ках Аллановых болот: запущенные строения с плетеными сте­нами, обляпанными грязью, крыши, покрытые соломой, ук­раденной из конюшен и хлевов. Это были дома, в которые не было никакого желания войти, и даже на картинах, изобра­женные в ярких акварелях, они не производили бы положи­тельного впечатления. Посреди этой убогости стояла конст­рукция – у меня язык не поворачивается назвать сие жили­щем, – ничего похожего на которую мне видеть ранее не приходилось. Это был огромный дряхлый, платяной шкаф, может быть, вынесенный в свое время из будуара Шарля Седь­мого или Генриха Второго. И в этой развалюхе жили! Дверцы его были распахнуты, и внутренняя «обстановка» просмат­ривалась очень отчетливо. В левой половине шкафа была уст­роена своего рода гостиная. Четыре фута в глубину, шесть в ширину. И в этой конуре, сидя вокруг угольной жаровни, попыхивали трубками шестеро стариков, одетых в заношен­ные мундиры солдат Первой Республики! С первого взгляда было видно, что все они принадлежали к классу никудышних людей, а проще – оборванцев. Мутные глаза и трясущиеся головы указывали на их пристрастие к полынной водке. В их изможденных блестящих взглядах застыла дремлющая злоба и жестокость, часто возникающая в похмельном состоянии. Во второй половине шкафа полки для одежды и белья сох­ранились еще с тех времен, когда шкаф использовался по прямому назначению. Правда, они были подпилены по ши­рине ровно наполовину. На них было набросано всякое тряпье и солома, и отметив под конец, что их было тоже шесть, как и стариков-солдат, можно было смело предполагать, что они служили здесь постелями. Старики – все шестеро – с любо­пытством наблюдали за мной, пока я подходил. А прибли­зившись, я заметил, что они склонили головы друг к другу и шепчутся о чем-то. Впрочем, ясно было о чем. Мне это не понравилось: местность была пустынная, а смотрели на меня ветераны зловеще. Впрочем, оснований для страха явно недо­ставало, и поэтому я бодро зашагал дальше по тропе, посте­пенно углубляясь в эту помойную Сахару. Дорога была очень извилистая, и я в буквальном смысле слова петлял. Меня поймут те, кто катался на коньках на голландских катках. Скоро мне это стало надоедать.
Я завернул за недостроенный холм мусора и лицом к лицу столкнулся с еще одним солдатом времен юного Наполеона, сидящим на небольшом стожке из прошлогодней соломы в оборванном во многих местах пальто.
– Здравствуйте! Приехали! – подшучивал я над собой вслух. – Да здесь, как я погляжу, квартируется армия Первой Республики! Вот так музей!
Проходя мимо старика, я отметил, что он даже не смотрит на меня. Его взгляд был устремлен на землю в футе от его ног. Я снова сказал вслух для себя:
– Да… Не позавидуешь их жизни. Даже любопытство уже угасло в их сердцах!
Однако пройдя несколько шагов вперед, я обернулся и убе­дился, что ветеран смотрит мне вслед и довольно подозритель­ным взглядом. Он мне не понравился так же, как и те солдаты, что сидели в шкафу. Как только я посмотрел на него, он тут же опять уронил голову и вперил мутный взгляд на свои ноги. Я, не задерживаясь там дольше, пошел вперед, думая о том, что все эти старики так похожи между собой.
Скоро я натолкнулся еще на одного старика в форме солда­та революции. Он, как и все предыдущие, сделал вид, что не заметил меня.
Тут я обратил внимание на то, что солнце потихоньку начало клониться к закату, и стал размышлять о возвраще­нии. Наконец, я повернулся, чтобы идти назад, но увидел впереди себя множество тропок, бегущих между совершенно одинаковыми курганами мусора. Я долго думал, по какой из тропок идти, но никак не мог выбрать правильный путь. Я стоял посреди этой необъятной свалки, в смущении оглядыва­ясь по сторонам и гадая, куда двинуться. Хорошо бы, конечно, было встретить кого-нибудь, кто бы подсказал дорогу. Но я больше никого не видел. В конце концов я решился продол­жать путь вперед, вдоль высоких холмов отбросов, пока не найду кого-нибудь. Кроме ветеранов…
Через две сотни ярдов мне, кажется, удалось отыскать кое-что. Это была одиноко стоявшая хибара, наподобие тех, что я уже видел здесь, но с тем, однако же, различием, что в стро­ении этом – крыша да три стены вместо четырех – жить было ни при каких условиях невозможно, и исходя из того, что я находился на свалке, я решил, что это место для сортировки мусора. В этой хибаре я и увидел древнюю старуху. «Вот кто мне укажет дорогу!» – радостно подумал я.
Старуха сидела на каком-то тюфяке неопределенных очер­таний, но при моем приближении поднялась. Я спросил ее о дороге. Она сразу же затеяла разговор, и мне пришло в голову, что здесь, в самом центре царства мусора, была сосредоточена вся история парижских тряпичников и мусорщиков. Шепе­лявившая старуха, выглядевшая самым старым жителем это­го «города», своим бормотанием подтверждала мои догадки.
Я стал расспрашивать ее о молодости, и она поведала мне интереснейшие вещи из жизни Парижа полувековой давнос­ти. Например, о том, как во времена революции она каждый день проводила у гильотины, на которой совершались казни, и вообще была активной участницей самых изощренных зверств, имевших место в то смутное время. Я слушал ее с большим интересом, и вдруг она спросила:
– Мсье, верно, устали стоять? – С этими словами она пододвинула ко мне низкую расшатанную табуретку, чтобы я мог присесть. Я не хотел этого делать по многим причинам, но старуха казалась такой вежливой, что я не посмел оскорбить ее отказом. Я сел и продолжал слушать рассказы человека, который присутствовал при взятии Бастилии.
Пока мы разговаривали, из хибары показался старик. Он был еще больше покрыт морщинами и, казалось, еще больше согбен годами, чем старуха.
– Это Пьер, – сказала она. – Если мсье угодно, он может послушать еще много удивительных историй, так как Пьер был свидетелем всего, начиная со взятия Бастилии и заканчивая Ватерлоо.
По моей просьбе старик взял другой табурет и мы углу­бились в перипетии революционной Франции начала века. Пожилой джентльмен был одет, словно пугало на огороде, и мало чем отличался от ветеранов, которых я видел в шкафу. Я сидел в середине единственной комнатки этой хибары. Хозяйка была от меня слева, а хозяин справа. Помещение, не имеющее фасадной стены, было завалено всевозможной рух­лядью и тряпьем. Некоторые вещи неприятно поразили меня, и я искренне желал бы, чтобы их здесь не было. В одном из углов лежала куча тряпья, которая, казалось, шевелилась из-за переполнявших ее блох и клопов. В другом углу высилась горка костей, от которой шел нестерпимо гадкий запах. То и дело бросая взгляды на эти «достопримечательности», я с от­вращением замечал огоньки крысиных глаз. Серые твари ки­шели во всех темных углах.
Все это было неприятно, отвратительно, но и только. А вот к стене, что была справа от меня, был прислонен огромный мясницкий топор с железной ручкой и следами крови на лез­вии. Его вид заставил меня вздрогнуть и насторожиться. Я сказал себе, что все эти вещи не имеют ко мне ни малейшего отношения и я не должен обращать на них внимания. Кажет­ся, вскоре мне это удалось, так как рассказы обоих стариков были настолько увлекательными, что я все никак не мог попрощаться с ними и двинуться в обратный путь.
Наступил вечер, и горы мусора и отходов стали отбрасы­вать повсюду огромные и зловещие тени.
Неожиданно для себя я обнаружил, что мне что-то не по себе. Не могу сказать, чем это было вызвано конкретно, но чувство тревоги и неудовлетворенности с каждой минутой ста­новилось все ощутимей. Неудовлетворенность – это инстинкт и, как всякий инстинкт, означает предупреждение. Психика – часовой ума, и когда она встревожена, ум начинает лихора­дочно действовать. Хотя и не всегда осознанно.
Так было и со мной. Я вспомнил, где нахожусь и кем окру­жен. Я задумался над тем, как вести себя, если вдруг будет предпринята попытка нападения. Я вдруг ясно осознал – хотя для этого были весьма смутные основания, – что я в опас­ности. Осторожный внутренний голос подсказывал: «Не делай резких движений и не показывай ни о чем вида». Я не делал резких движений и старался не показывать ни о чем вида, так как знал, что старики не спускают с меня хитрых глаз. «И только ли старики?» – подумалось мне. Господи, какая страшная мысль! Откуда мне знать, что за этими тремя стенами не прячутся десятки негодяев?! Может быть, я нахожусь в самом логове банды таких головорезов, каких могла произвести на свет и взрастить только революция?!
Вместе с чувством опасности резко обострилась работа мозга. Я стал гораздо более чувствителен и наблюдателен, чем обыч­но. В частности, я отметил про себя, что старуха не отрывает глаз от моих рук. Мне даже не потребовалось самому опустить на них взгляд, ясно и без того – мои кольца. На мизинце левой руки у меня была большая печатка, на правой руке – красивый алмаз.
Я понял, что самое разумное сейчас – если подозрения мои имеют под собой реальную почву – отвести возможную угрозу, самому сделать первый ход и тем разрядить обстанов­ку. Я завел разговор о профессии старьевщика, о канализа­ционных трубах и о том, какие красивые и удивительные вещицы там иногда находят. Все это я делал для того, чтобы незаметно подойти к теме драгоценностей. Улучив благопри­ятный момент, я спросил у старухи, знает ли она что-нибудь о находках дорогих камней в самых неожиданных местах. Она ответила, что немного знает. Тогда я протянул к ней свою правую руку и, указывая на алмаз, попросил сказать, что она о нем думает. Она ответила, что глаза у нее с возрастом стали совсем слабые, и оттолкнула мою руку. Тогда я предложил ей самым безразличным тоном, на который был только способен:
– Пардон! Вот! Так вам, вероятно, лучше будет рассмот­реть его. – С этими словами я снял кольцо с пальца и подал ей. Страшный мимолетный румянец появился на иссушенном старческом лице, едва она взяла в руки кольцо. При этом она бросила на меня быстрый взгляд, сверкающий и острый, как молния.
На минуту она поднесла кольцо к самому своему лицу, делая вид, что изучает его. Старик стоял на том месте, где должна была бы быть четвертая стена лачуги. Он шарил у себя в карманах, пока наконец не извлек оттуда грубой работы трубку. И сразу же стал набивать ее табаком, который также выуживал щепотками из кармана.
Я получил небольшую передышку, так как старуха все что-то выглядывала в моем камне, а старик был занят труб­кой. Они наконец-то не смотрели на меня своими злыми гла­зами, и я осторожно стал оглядываться вокруг. Солнце уже зашло, и в сумерках все казалось мрачным и зловещим. Во всех углах все так же темными тенями застыли груды во­нючих отходов, к одной из стен был прислонен все тот же ужасный окровавленный топор, и всюду крысы, крысы!.. Их горящие глазки не давали покоя. Я видел их даже через ши­рокие трещины между гнилыми досками, которые служили здесь полом. Казалось даже, что твари, взиравшие на меня своими красноватыми глазками из-под пола, были крупнее своих сородичей, сновавших меж куч костей и тряпья в самой лачуге!
На миг сердце мое остановилось, стало совсем жутко. Все эти мерзкие запахи вдруг обострились, сумерки опустились еще ниже, старики затряслись мелкой предсмертной дрожью… От обморока меня удержало только сознание того, что это, скорее всего, было бы для меня погибелью. Я взял себя в руки и понял, что все ужасы мне привиделись. Стало холодно, но это было даже хорошо, ибо скрывало то волнение, что бурлило внутри меня, просясь наружу. Все чувства мои обострились, мышцы напряглись, я сидел на табурете, готовый ко всем неожиданностям.
Я понял, насколько велика была реальная опасность: за мной следили, окружив лачугу плотным кольцом, все эти не­годяи, весь местный сброд! Я не имел представления о том, сколько их сейчас залегло вокруг стариковской хибары в ожи­дании мига атаки. Я знал, что я молод и силен. Они это тоже знали. Они не могли не знать и того, что я англичанин и, следовательно, буду защищаться до конца. Я выжидал. Вы­жидали и они. Мне казалось, что у меня уже есть некоторое преимущество перед ними: ведь я осознаю меру опасности и уже начинаю делать выводы. Теперь наступает время моего испытания на терпение. Испытание на мои бойцовские каче­ства, вполне вероятно, также будет иметь место…
Старуха подняла глаза на меня и сказала удовлетворенно:
– Очень хорошее кольцо. Правда. Очень красивое. О! Ког­да-то у меня было много таких колец! И браслетов, и сережек!

Стокер Брэм - Крысы-могильщики => читать онлайн книгу далее