А-П

П-Я

 

Если об этом не говорить, не рассказывать новым маленьким вампирам о плохих вещах, они этого делать не будут и даже думать об этом сами не станут.
— Питьё с внутренней стороны бедра — для церкви это слишком похоже на оральный секс, — сказал Зебровски, и насмешки не было в его голосе. Он был на работе, думал вслух.
— Вот именно, — кивнула я.
— Но Эвери, наш вампир-новичок, об этом подумал, попытался это сделать, но не знал, как.
— Да, а так как не слыхал ничего об этом, то и не знал, насколько это опасно. Как молодые девки-старшеклассницы залетают, потому что вместо презервативов используют обёртки от конфет.
Зебровски уставился на меня:
— Ты шутишь!
— Вот руку даю на отсечение, не сама придумала. В общем, если не учить новопреставленных вампиров, как и детей, вошедших в отрочество, кончится тем, что они что-нибудь да устроят. Что-то опасное, от чего могут погибнуть или пострадать они или другие. Незнание — не благо, когда дело касается основ сексуального воспитания или — для вампиров — основ получения крови. Незнание в обоих случаях может убить.
Он посмотрел на тело:
— По физическим параметрам похожа на первую жертву. Если забыть о разнице в росте, то даже волосы светлые, у всех трех жертв.
— Но эта — не натуральная блондинка.
Зебровски нахмурился.
— Да я не об этом! Смотри, у неё корни волос тёмные. Тщательно я ещё не осматривала, но, думаю, все остальное либо чисто выбрито, либо у неё вообще мало волос на теле. Многие стриптизеры бреются.
— Как твой новый бойфренд, — сказал Зебровски, и голос у него был мягкий, а взгляд — нет.
— Не твоё собачье дело, Зебровски.
— Вы отлично смотрелись на танцполу, но ведь сейчас он у тебя живёт?
— Кто-то слишком много болтает.
— Ладно, я же детектив, сыщик. Вот я и сыскал, что ты завела шашни со стриптизером, который тебя — на сколько? На семь лет моложе?
— Как детектив, главный на осмотре места преступления, не должен ли ты заниматься раскрытием убийства?
— Я думаю. А мне легче думается, когда я тебя подкалываю.
— Рада, что я тебя вдохновляю. И о чем же ты думаешь?
— Думаю, что мне хочется поговорить с Эвери Сибруком до того, как он будет казнён. Если он замешан в других убийствах, я хочу имена его приятелей. Если он это сделал случайно, я думаю, нам это тоже полезно знать. Если ты права, и церковь не учит вампиров правилам безопасного поведения, то у нас сотни потенциальных случайных смертей бродят по городу. А это нехорошо.
— По закону мы ничего не можем сделать, чтобы заставить церковь изменить методы обучения. Сам знаешь — отделение церкви от государства.
Он кивнул:
— Я не могу, и федеральный маршал Блейк не может. Но Анита Блейк, возлюбленная Мастера Города, могла бы.
— Ты на что меня толкаешь? Толкнуть кого-то ещё на применение незаконного давления против добропорядочного члена общества?
— Да разве я на такое способен?
— Способен, — кивнула я.
— Голова раскалывается, — сказал он. — Сдаюсь. Как нам, к черту, поймать какого-нибудь вампира и задержать для допроса, чтобы при этом никого больше не убили?
— Ему всего два года, Зебровски. Он не такой уж большой и злобный.
Он глянул на тело:
— Ей расскажи.
Он был прав.
— Если это была случайность, он мог бы — это всего лишь возможность, Зебровски, — побежать в церковь ради убежища, или отпущения грехов, или чего там ещё.
— А если не была?
— Тогда он сейчас со своими подельниками, и я понятия не имею, где его искать. Знаем только, что охотится он в клубах на той стороне реки.
Зебровски кивнул:
— Шериф Кристофер, твой знакомец, всех своих людей поставил на уши. Полиция штата тоже помогает, стараясь не поднимать шума.
— Долго скрывать это от репортёров не получится, — сказала я.
Он пожал плечами:
— Сам знаю.
— Так что, если дали людей на патрулирование клубов, мы можем проверить другую теорию.
— Церковь, — сказал Зебровски.
Я кивнула.
— Я поговорю с Абрахамсом, введу его в курс дела. А ты давай за дверь и помирись с Арнет.
— Зебровски…
— Давай-давай, у меня нет времени возиться с вашими разборками. У тебя меньше пяти минут, чтобы помириться — я бы на твоём месте пошёл и приступил.
И снова у него послышались эти странные, совершенно не-зебровские интонации. Не враждебные, просто не оставляющие места для возражений. Голос, который не ожидал ничего, кроме повиновения, и — странное дело, — я повиновалась. Вышла, по крайней мере. Как мириться с Арнет — я понятия не имела. Трудно что-то чинить, если не знаешь, что поломалось, а я не могла поверить, что она разозлилась из-за того, что не может встречаться с Натэниелом, а больше ничего я придумать не могла, хоть убейте. Ещё одна парочка межличностных отношений, в которых я ни уха, ни рыла. Это я такая тупая, или с людьми вообще трудно?


Глава шестьдесят третья

Выглянув из полуоткрытой двери, я Арнет не увидела. Стоял там лес полисменов в форме, в штатском, а также фургон коронёра, укомплектованный коронёром и предназначенный для увоза тела. Мы все ещё ждали криминалистов — редко когда я так быстро попадаю на место преступления. Окровавленные перчатки я с себя стащила, но никто не догадался поставить мешок для мусора, так что я так и осталась держать перчатки двумя пальчиками за чистый край. Неуклюже, но бросить их куда попало я не могла.
Из-за двери появился новичок РГРПС, и в руках, защищённых перчатками, он держал раскрытый, но пустой мешок для мусора. Звали его Смит, и я с ним встречалась однажды на осмотре места преступления — давно, тогда он был в форме. Кстати, это был тот раз, когда я впервые увидела Натэниела. Смит тогда вполне нормально себя чувствовал в окружении ликантропов, и мне это запомнилось — настолько запомнилось, что я сказала Дольфу. Очевидно, Дольфу тоже запомнилось, раз теперь Смит ходит в штатском. А мне это напомнило, что Дольф, значит, не считает меня представителем зла, и даже, может, к моему мнению прислушивается.
Смит улыбнулся:
— Кажется, я вовремя.
Он подставил мне мешок, чтобы я могла выбросить перчатки.
— Не то слово, — улыбнулась я в ответ.
— Смит! — заорал Зебровски.
Смит направился к нему, держа в руках мешок. Он самый молодой в группе, то есть помыкают им все, кому не лень. Не то, конечно, что быть новичком в форме, но все равно — самый низкий на тотемном шесте. Я вышла, не интересуясь, что же нужно Зебровски от Смита. Не мои проблемы. Мои там, снаружи.
Вообще-то я ожидала увидеть Арнет где-нибудь в холле среди вспомогательного персонала, но там её не было. Я спустилась, вышла в стеклянную дверь вестибюля. Арнет поняла Зебровски буквально, а может, ей действительно нужен был свежий воздух. Октябрьская ночь выдалась тёплой, теплее вчерашней, но все-таки осень ощущалась. И воздух навевал мысли куда-нибудь поехать собирать яблоки.
Арнет сидела на поребрике. Галогеновые лампы давали достаточно света, чтобы виден был цвет её костюма — коричнево-бордовый, как и там, в квартире. Я бы в таком наряде выглядела тошнотворно, но цвет подчёркивал оттенки её стриженых волос, которые не были бы видны в чёрном или темно-синем. Арнет сидела, охватив руками колени — не прижимая к груди, но даже издали видно было, что счастьем она не искрится.
Я сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и продолжала идти к ней. Ну никак мне этого не хотелось. Не дойдя до неё пару шагов, я спросила:
— Здесь не занято?
Она дёрнулась и обернулась ко мне. Протёрла лицо, пытаясь скрыть слезы.
— Только этого не хватало, — сказала она. — Подловила, как я реву. Теперь точно будешь считать меня неудачницей.
Она не сказала, что мне можно здесь сесть, но и не сказала, что нельзя. Я решила сесть. Достаточно близко, чтобы можно было говорить тихо, но не так, чтобы вторгаться в её личное пространство сверх необходимого. Садясь, я похвалила себя, что надела джинсы, кроссовки и футболку. Вполне подходящий костюм для сидения на тротуаре.
— Что случилось, Арнет?
— Ничего.
— Хорошо, так чего же ты на меня злишься?
Она покосилась на меня:
— А тебе не все равно?
— Нам вместе работать.
— Знаешь, любая другая женщина начала бы издалека. С лёгкой болтовни.
— Зебровски дал мне меньше пяти минут. Болтать нет времени.
— Почему так мало?
— Нам надо ехать.
— Ты знаешь, где Эвери Сибрук?
— Нет, но придумала, кого спросить.
Она отвернулась и покачала головой:
— А как ты нашла этих, кого спрашивать? Не через полицию.
Я нахмурилась, но она этого не видела:
— К чему ты это?
Она облизала губы, колеблясь, потом сказала:
— Сколько бы лет я ни работала копом на преступлениях этого вида, никогда не смогу понимать монстров так, как ты. — Она снова отвернулась было, но почти тут же стала снова смотреть на меня. — С ними надо трахаться, чтобы работать не хуже тебя?
Я вытаращила глаза:
— Боже мой, неужто ты злишься, что я встречаюсь с Натэниелом, а у тебя не получилось?
— Я тебя видела вчера в клубе.
Было в моей жизни время, когда я сказала бы: «В Запретном плоде?», но прошли времена, когда я выдавала информацию.
— А что за клуб?
Её глаза вдруг стали глазами копа — может быть, чуть более враждебными, чем надо, но холодными и такими, будто меня насквозь видят. Наполовину это было правдой, наполовину ложью. Она не столько знала, сколько показывал этот взгляд, но больше, чем я хотела бы.
— Анита, не финти.
Так-так, переходим на имена.
— Финтить я не слишком умею, Джессика, а потому и делаю это редко.
Она сильнее сжала руками колени. Наверное, чтобы не вцепиться в меня.
— Ладно, в «Запретном плоде». Я там тебя вчера видела.
Я ничего не выразила на лице, потому что у меня хватило времени собраться. Я только заморгала и слегка ей улыбнулась — благожелательной, пустой улыбкой. А под черепом у меня вертелись мысли. Сколько она видела в клубе? Сколько она помнит? Видела она выступление Примо?
Я чуть не сказала: «А я тебя не видела», но не стала помогать ей заполнять пробелы.
— Значит, ты меня видела в «Запретном плоде». У меня роман с его владельцем.
Она отвернулась к припаркованным машинам — а за ними стоял фургон телевизионщиков. Постовой, который все ещё натягивал жёлтую ленту, чтобы отгородить парковку, уставился на фургон. Не надо ли предупредить Зебровски?
Арнет повернулась и крикнула:
— Маркони! Пойди скажи Зебровски, что телевидение приехало.
— Твою мать, — сказал Маркони с неподдельным чувством и пошёл к входной двери.
Смотри ты! Похоже, я только подумала, и кто-то тут же сделал то, о чем я подумала. Класс. Я постараюсь использовать эту силу только для добрых дел.
Она снова обернулась ко мне:
— И как у тебя получается крутить роман с ним и с Натэниелом одновременно?
— Везение, я думаю.
Если бы взгляды могли ранить, этот бы сделал во мне дырку.
— Это не ответ, это уход от ответа.
Я вздохнула:
— Послушай, Джессика, на этот конкретный вопрос я тебе отвечать не обязана. С кем я встречаюсь, почему и как — совершенно тебя не касается.
Светло-карие глаза потемнели. Я поняла, что это они у неё такие, когда она в ярости.
— Я хотела прийти и увидеть Натэниела без тебя. Я думала, если ты не будешь мешать…
Она снова отвернулась, уставилась на машины и на зевак, которых оттесняли постовые. Уставилась, будто действительно их видела, в чем я сомневаюсь. Просто надо было куда-то смотреть.
— Но ты там была. Да ещё как была… — Голос её прервался, не слезами, а эмоциями. Глубина этих эмоций была мне непонятна.
— Ты так говоришь, будто я Натэниела у тебя украла. Ты никогда с ним не встречалась. И вообще, когда ты с ним познакомилась, он уже у меня жил.
Тут она на меня посмотрела. Я даже занервничала, не в силах понять причину её злости.
— Но я же этого не знала. Ты мне позволила верить, что он всего лишь твой друг. И он меня тоже не разуверял.
— Натэниел со всеми ведёт себя приветливо.
— Это теперь так называется?
— Послушай, Арнет, Натэниел иногда флиртует ненамеренно. Издержки профессии.
— То есть потому что он стриптизер?
Я кивнула.
— Я до этой свадьбы не знала, чем он занимается. Должна была понять, что он вроде шлюхи.
Это уже достало меня.
— Он не шлюха.
— Как же! У меня был такой приятель в школе, его два раза задерживали за проституцию, когда ему ещё пятнадцати не было. Мужскую проституцию, — добавила она, будто это было куда хуже.
Я не знала, ловили ли на этом Натэниела, но не стала признаваться при Арнет.
— Я знаю, чем занимался Натэниел, пока не ушёл с улицы.
Что было отчасти правдой, отчасти не правдой, но не вполне ложью.
— И ты его спасла? Подобрала на улице и отвела домой? Взяла на содержание?
— На содержание? Ты неправильное выбрала слово.
Ей хватило такта смутиться. Я почти даже добилась от неё улыбки, но Арнет с собой справилась.
— Зови как хочешь, но все-таки? Он твой…
Я не стала ей помогать. Если хочет это сказать, пусть скажет.
— Мой — кто? — спросила я, и голос мой прозвучал на пару октав ниже, отчётливей и холодней. От подобной интонации любой, кто меня знает, мог бы забеспокоиться.
Если Арнет и среагировала, то никак этого не проявила.
— Жиголо, — сказала она. Бросила это слово мне в лицо как что-то острое и жёсткое, будто кулаком двинула.
Я засмеялась, и ей это не понравилось.
— Чего тебе так смешно? Я тебя с ним на сцене видела, Блейк. Видела, что ты с ним делала — ты и этот твой вампир.
Тут я вытаращилась на неё, потому что вроде бы у меня забрезжило, чего её так достало.
— Так ты под впечатлением, будто я вытащила Натэниела с улицы ребёнком и сделала своим мальчишкой-проституткой?
Она отвернулась:
— Если так сказать, получается глупо.
— Ага, — согласилась я.
Она повернулась ко мне, ещё сердясь.
— Я видела, что ты с ним вчера делала. Ты его приковала цепями. Ты его била. Ты его унижала перед всем народом.
Тут уже мне пришлось смотреть вдаль, потому что я думала: как ей объяснить, не объясняя слишком многого. И ещё думала, а обязана ли я что-либо объяснять Джессике Арнет. Если бы нам не надо было работать вместе, и если бы я не опасалась, что она увиденным поделится со всем составом группы, я бы, может, ничего не стала бы объяснять, но работать вместе нам надо, и я не хотела, чтобы её версия событий обошла всех наших ребят. Хотя и моя версия событий, стань она широко известной, вряд ли была бы лучше. Почти все полисмены в душе консерваторы.
Как объяснить слепому, что такое цвет? Как объяснить, что боль может быть наслаждением, человеку, у которого это в схеме не пропаяно? Никак, но я все равно попыталась.
— Я долго не могла понять, чего Натэниел от меня хочет.
Она посмотрела на меня в ужасе:
— Ты обвиняешь его? Ты возлагаешь вину на жертву?
Разговор пошёл не туда.
— Ты видала когда-нибудь человека, слепого от рождения?
— Чего? — нахмурилась она.
— Такого, который никогда не видел цветов.
— Нет. А какое это имеет отношение к Натэниелу?
— Ты слепая, Джессика. Как мне объяснить тебе, на что похож синий цвет?
— Чего ты лепечешь?
— Как мне тебе объяснить, что на сцене Натэниел получал удовольствие, что он в каком-то смысле силой меня втянул в эту ситуацию?
— Это ты жертва? Перестань, не ты была в цепях.
Я пожала плечами:
— Я как раз и говорю, что на сцене вчера ночью не было жертвы, была лишь группа взрослых, действующих по взаимному согласию.
Она замотала головой:
— Нет. Я понимаю, что я видела.
— Ты понимаешь, что чувствовала бы ты, если бы тебя приковали цепями на сцене и так бы с тобой обращались. И ты принимаешь как истину, что, раз ты бы это чувствовала, то это чувствует и любой другой. А чувства у людей разные.
— Я знаю, я не ребёнок.
— Так и не веди себя, как ребёнок.
Она встала и уставилась на меня, стиснув опущенные руки в кулаки.
— Я не веду себя как ребёнок.
— Да, ты права. Для ребёнка ты слишком много морализируешь.
— Анита, поехали! — позвал меня Зебровски.
Я встала, отряхнула джинсы сзади и крикнула в ответ:
— Иду! — Потом посмотрела на Арнет и попыталась придумать что-нибудь, чтобы сгладить эту ссору. Ничего на ум не лезло. — Натэниел — мой любимый, Джессика. Я никогда бы не сделала ему больно.
— Я видела, как ты делала ему больно, — бросила она мне в лицо, как раньше бросила слово «жиголо».
— Он так не считает.
— Он просто не понимает, — возразила она.
Я улыбнулась, подавляя смех, наполовину весёлый, наполовину нервный.
— Ты его хочешь спасти. Въехать на белом коне и спасти его от такой унизительной жизни.
Она ничего не сказала, только глядела зло.
— Анита, пора! — крикнул Зебровски ещё раз. Он уже стоял у машины.
Я оглянулась на Арнет.
— Когда-то я тоже думала, что Натэниела надо спасать, лечить его душу. Так вот, я не понимала, что она у него не сломлена — или сломлена не больше, чем у нас у всех.
В этом, наверное, было больше правды, чем я задолжала детективу Джессике Арнет. Ну да ладно. Я побежала трусцой к машине Зебровски. Он спросил, как там вышло с Арнет. Я ответила, что могло быть лучше.
— В каком смысле? — спросил он, выводя машину между фургоном телевидения и толпой зевак.
— В том же, в каком «Резня в день святого Валентина» могла бы быть более мирной вечеринкой.
Он покосился на меня:
— Боже мой, Анита, неужто мало, что вы собачитесь с Дольфом, тебе ещё надо и с Арнет поссориться?
— Я ни с кем из них ссоры не начинала. Что я не начинала с Дольфом, ты и сам знаешь.
Мы выбирались мимо ленты и барьеров, которые полицейские перед нами отодвигали. Телевизионщики направили камеру прямо на нас. Только этого не хватало. Я подавила желание показать им средний палец или отколоть какую-нибудь ребяческую выходку в том же роде.
— Насчёт Дольфа я был не прав. Я знаю, что не ты начала.
— Спасибо.
— Арнет — что её грызёт?
— Если она захочет, чтобы ты знал, то расскажет сама.
— А ты не хотела бы сперва изложить свою версию?
— Моим версиям никто никогда не верит, Зебровски. Я — блядская гробовая подстилка. Кто трахается с вампирами, от того всего ожидать можно, правда ведь?
И вот тут я заплакала. Не вслух, но со слезами, настоящими. Отвернувшись, я уставилась в окно. Почему я плачу — я и сама не знала. Дура, наверное.
Мне важно, что Арнет будет обо мне думать? Нет. Мне наплевать, если она подорвёт мою репутацию во всей группе? Нет, вряд ли. Вот это и хреново.
Зебровски либо настолько офонарел, увидев, что я плачу, что дар речи потерял, а может, он отнёсся ко мне как коп к копу. Если коп не хочет, чтобы ты видел, как он плачет, то ты и не видишь. Зебровски вёл машину в сторону Церкви Вечной Жизни, ничего не видя, кроме дороги, а я все это время глядела в окно и плакала.


Глава шестьдесят четвёртая

Парковка была вся занята — то есть действительно вся. Зебровски пришлось поставить машину в зоне, отведённой только для пожарных. За нами ехали Маркони и Смит, и ещё две машины сопровождения с мигалками. Очевидно, Зебровски продумал план, пока я пыталась наладить отношения с Арнет. Значит, командовать на месте убийства остались Абрахамс или Арнет. Скорее Абрахамс — сегодня я бы не оставила Арнет командовать младшей группой детского сада. Ну, впрочем, я несколько предубеждена, признаюсь.
Зебровски поставил двух постовых у дверей и велел им держать освящённые предметы на виду.
— И никого не выпускать без моего разрешения. Вопросы есть?
Вопросов не было. Я напомнила, что тут есть ещё одна дверь, служебный вход, а людей у нас хватает, и Зебровски только кивнул и распорядился:
— Давайте.
Он будто транслировал Дольфа, но у него получалось. Как он говорил, так все и делали.
Маркони покачал головой и сказал вслух, что я думала.
— Настоящий полководец сегодня Зебровски.
— Тебе просто завидно, что он лучше подражает Дольфу, чем ты.
Маркони улыбнулся и кивнул. Но руку он держал на поясе, и пистолет передвинул чуть вперёд.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74