А-П

П-Я

 

 — Я её не трону.
— А Натэниел? — спросил Джейсон.
Ричард глянул мимо него туда, где, высокий и тёмный, стоял Натэниел.
— Ему тоже придётся уйти.
— Только Анита может мне велеть уйти, — ответил Натэниел.
Ричард посмотрел на меня, потом опустил глаза:
— У меня к тебе две просьбы: какая-нибудь одежда для тебя, и чтобы все ушли. Пожалуйста.
Насчёт одежды было трудно, потому что я все ещё была измазана густой жидкостью. И те немногие вещи, что у меня были, я пачкать не хотела. Халат бы хорошо было, но в этой комнате у меня халата не было.
Слишком долго я думала, наверное, для теперешнего нетерпения Ричарда, потому что он сказал:
— Анита, не заставляй меня говорить с тобой на эти темы, когда ты голая. Пожалуйста.
Это «пожалуйста» он сказал как что-то первоочередное, будто это было отдельное предложение, не мысль вслед, но более важное «пожалуйста», чем обычно, и его следовало выделить.
— Я бы рада, Ричард, но я вся в этой прозрачной слизи, и не хочу вымазать в ней все свои вещи.
— У меня халат висит за дверью ванной, — сказал Джейсон. — Тебе должен подойти.
— С каких пор ты носишь халат? — удивилась я.
— Мне его подарили.
Я посмотрела на него.
— Жан-Клод сказал, что у меня такой вид, будто мне холодно.
Кажется, он постарался усмехнуться, но волчья морда для этого не приспособлена.
— Так-так, дай-ка я угадаю. Чёрный шёлк?
— Голубой, под цвет моих глаз.
Он направился в ванную, не то чтобы хромая, но вроде того.
— Я возьму. Всем стоять, где стоите, и вести себя хорошо, пока я не вернусь.
Я пошла в ванную, хотя, черт побери, не могла припомнить халат на двери. Но он там был, висел именно там, где сказал Джейсон. Красивый, голубой, одновременно и яркий и приглушённый цвет. Наверное, я устала сильнее, чем думала, раз ночью его не увидела.
Я надела халат и посмотрела на себя в зеркало. Остатки вчерашнего макияжа ещё подчёркивали глаза, хотя слегка размазались и выглядели готичнее, чем я обычно ношу. От помады не осталось и следа. Прозрачная слизь высохла на волосах сбоку, создав такой колтун, что только под душем можно будет разобрать. Тело тоже покрыто высыхающей слизью, и она начинала отпадать при движении хлопьями. Если привыкнешь заниматься сексом в презервативе, то забываешь: то, что входит, в конце концов выходит, и я потратила немного времени, чтобы слегка отмыться, потому что так было очень уж неприлично.
Голубой цвет был бледноват для меня, и халат слегка широковат в плечах. В такие минуты я искренне задумывалась, почему вообще меня кто-то хочет. Не могу понять. Конечно, такое отвращение к себе могло быть связано со страхом перед тем, о чем хочет говорить Ричард. Может быть.
Я набрала побольше воздуху, медленно его выпустила и открыла дверь. Это был один из самых храбрых моих поступков. Я бы сейчас предпочла иметь дело с кучей врагов, чем с Ричардом. С ними просто — их надо убивать, пока они тебя не убили. С Ричардом бывает по-всякому, но просто — никогда.


Глава пятьдесят пятая

Джейсон вышел, не говоря ни слова, но Натэниел сказал, что будет ждать снаружи с крысолюдами. Никому не нравилась мысль оставить нас одних. Черт возьми, я даже сомневалась, что Ричарду приятно быть со мной наедине, но он попросил этого, а не я.
Ричард остался на полу, будто вообще не собирался двигаться. Поскольку стула в комнате не было, я содрала с кровати измазанную простыню и села на край. Села вроде как наполовину положив ногу на ногу, так что одна нога свисала с кровати, но халатом я постаралась накрыть все, что можно.
Мы просидели в полном молчании не меньше минуты, хотя казалось, что намного дольше. Я не выдержала первая, потому что от этого зрелища — Ричард сидит на полу, склонив голову, мне захотелось его утешить, а это добром не кончится. Ричард уже не принимает от меня утешения — по крайней мере, не заставив меня потом за это платить, а в эти игры я уже не хочу играть.
— В чем дело, Ричард? Ты хотел говорить наедине. Мы наедине, так говори.
Он только глаза перевёл на меня, и этого взгляда хватило. Злого взгляда. Силу он не пролил, не заполнил ею комнату, но это лишь потому, что поставил щиты, наверное, не хуже моих.
— По-твоему, это так легко.
— Я не сказала, что это легко. Я только сказала, что ты хотел говорить, так говори.
— Вот так просто.
— Ричард, черт побери, ты же хотел разговора, не я.
— Ты спросила насчёт ссоры с Клер. Этим я не хочу делиться ни с кем.
— Со мной не обязательно.
— Я думаю, что это необходимо.
— В смысле?
Он так шумно проглотил слюну, что я услышала, потом покачал головой:
— Давай начнём с начала. Я постараюсь не выходить из себя, если ты не будешь меня подкалывать.
— Я не подкалываю, Ричард. Я хочу, чтобы ты начал разговор.
Он обернулся ко мне лицом, уже не столь рассерженный, но и не слишком довольный.
— Если друг тебе должен сказать что-то такое, что сказать трудно, ты так и скажешь: «Тогда говори»?
Я медленно вдохнула и выдохнула.
— Нет, не скажу. Ладно. Давай так. Я прошу прощения, действительно, ты мне хочешь сказать что-то, что тебе трудно произнести. Но то, что я раньше сказала, остаётся в силе: ты не обязан мне объяснять, что за ссора вышла у тебя с твоей подружкой, Ричард. Действительно не обязан.
— Знаю, но это самый быстрый для меня способ все объяснить.
Я хотела спросить «что объяснить?», но подавила это желание. Ему явно было больно, а я стараюсь никому не сыпать соль на раны. Но это требование уединения и такая долгая подготовка меня нервировали. Насколько мне было известно, у нас с Ричардом не было ничего такого важного друг другу сообщить. И то, что он по этому поводу другого мнения, мне спокойствия не добавляло.
Я сидела на углу кровати, одной рукой придерживая ворот халата, потому что он распахивался даже подпоясанный. Слишком широк в плечах, потому и сидит неправильно. Другую руку я держала на коленях, чтобы полы случайно не распахнулись. Минуту назад я торчала перед ним голая, как кочерыжка, а сейчас мне было бы неловко от распахнутого халата. Наверное, дело в его словах, что он не хотел бы говорить со мной на эту тему, если я голая. А мне было бы трудно говорить серьёзно, будь он голым у меня перед глазами? Хотелось бы мне ответить, что нет, но честно говоря, было бы. Черт, только этого мне и не хватало.
Он снова уставился в пол. Я уже не могла этого выдержать. И решила его как-то подтолкнуть, но не так резко, как раньше, и постаралась думать о нем как о своём друге, а не бывшем любовнике, который всегда умел мне изгадить малину.
— Что ты хочешь мне рассказать об этой ссоре с Клер?
Я даже сумела говорить нейтральным голосом. Очко в мою пользу.
Он набрал побольше воздуху — и выпустил его, а потом поднял ко мне грустные карие глаза.
— Может, не отсюда надо начать.
— Окей, — сказала я таким же тщательно-нейтральным голосом. — Начни с чего-нибудь другого.
Он помотал головой:
— Не знаю, как это сделать.
«Что сделать?» — чуть не заорала я, но сдержалась. Только терпение у меня никогда не было бесконечным, и я знала, что если Ричард будет телиться и дальше, оно лопнет. Или я взорвусь. Тут мне пришла в голову мысль, что если начну разговор я, он присоединится.
— Давненько уже я не видала, как ты бесишься, — сказала я.
— Мне жаль, что так вышло. Я потерял самообладание. Я не…
— Это не упрёк, Ричард. Я хотела сказать другое: твоя ярость ощущается по-другому, чем в первый раз, когда я её наблюдала.
Он посмотрел на меня:
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ощущается — ну, на вкус, — как моя собственная ярость. Не как твоя.
Теперь я завладела его вниманием:
— Не понимаю.
— Не уверена, что сама понимаю, но смотри: Ашер мне говорил, что Жан-Клод стал более беспощадным, потому что я — его человек-слуга. Но когда Дамиан стал моим слугой-вампиром, я обрела часть его самообладания. Приобрести можно лишь то, чем может поделиться твой партнёр.
Он смотрел на меня, и печаль его слабела, сменяясь задумчивостью. Где-то там прятался острый ум, беда только, что Ричард не всегда его использует.
— Окей, понял.
— Если Жан-Клод получил мою практичность, и стал безжалостнее, то что получил ты? Я получила от тебя часть зверя и жажды мяса. От Жан-Клода — жажду крови и ardeur. А ты что получил от нас?
Он задумался.
— Жажду крови от Жан-Клода. Кровь для меня почти так же привлекательна сейчас, как и мясо. А раньше не была. — Он изменил положение, сел на полу по-турецки. — Мне последнее время легче говорить с тобой мысленно, а вчера я вмешался в твой контроль над зомби.
Он поёжился, будто ему неуютно стало от этой мысли. Что ж, я его понимаю.
— Но телепатия и эта история с зомби — свежая вещь, Ричард. А что ты получил с самого начала?
Он нахмурился, глядя в пол.
— Не понимаю…
— Что если ты получил какую-то часть моего гнева?
Он поднял глаза.
— Твой гнев не может быть хуже ярости зверя.
Я засмеялась, несколько веселее, чем он до того, но не намного.
— Ох, Ричард, ты столько времени провёл у меня в голове и все ещё в это веришь!
Он упрямо мотнул головой:
— Человек не способен на такую безрассудную ярость, как зверь.
— Ты много изучал людей — серийных убийц? — спросила я.
— Сама знаешь, что нет, — буркнул он.
— Не надо дуться, Ричард, я просто пытаюсь сформулировать мысль.
— Тогда сформулируй.
— Так вот, это именно то, о чем я говорила. Ты сейчас говоришь больше похоже на меня, чем на себя. Ты легче сердишься, а меня рассердить стало сложнее — почему? Что если ты получил немножко моей гневливости, а я — твоего спокойствия?
Он снова покачал головой.
— Ты говоришь, что твой человеческий гнев хуже моей звериной ярости. Этого не может быть.
Мой черёд настал мотать головой.
— Ричард, ты все ещё думаешь, что люди лучше ликантропов. Не знаю, где ты набрался таких мыслей.
— Люди не едят друг друга.
— Ни фига, ещё как едят.
— Я не говорю о культурах с ритуальным каннибализмом.
— Я тоже.
— Сравнение ликантропов с серийными убийцами мне тоже не облегчает ощущение от того, что я — ликантроп.
— Я не о том, я только хочу сказать, что люди бывают так же переполнены яростью и одержимы разрушением. Разница в том, что вервольф для этого лучше приспособлен. Если бы у человека были клыки и когти, как у вас, то мы — или они — были бы столь же разрушительны. Не по недостатку желания, а по недостатку возможностей люди не так страшны, как оборотни.
— Если это твоя ярость, Анита, тогда это ужасно. Это хуже всего, что мне приходилось ощущать. Это вроде безумия. Быть такой злой почти все время — не могу поверить, что в тебе такое было.
— Без прошедшего времени, Ричард, могу тебя уверить. Мне давно уже пришлось смириться с тем, с чем приходится работать.
— Что значит — «приходится работать»?
— Значит, что в самом моем сердце лежит эта глубокая, зияющая, бездонная пропасть чистой ярости. Может быть, я с ней родилась. Знаю только, что заполнить её очень поспособствовала гибель матери. Но эта пропасть со мной, сколько я себя помню.
Он замотал головой:
— Это ты только так говоришь, чтобы мне легче было.
— Зачем мне говорить неправду, чтобы тебе было лучше?
Злость как по волшебству наполнила его глаза. Только что они были надёжно-карие, и вдруг потемнели, как у серийного убийцы.
— Спасибо, большое спасибо за напоминание, что я для тебя больше ни хрена не значу.
Я покачала головой, уронила руки на колени.
— Если бы ты ничего для меня не значил, совсем ничего, Ричард, мы не были бы сейчас наедине в этой комнате.
— Ты права, прости. Я просто вдруг дико разозлился.
Он попытался потереть руками плечи, но кровавые царапины сильно заболели.
— Ты говорил, что хочешь облизать раны, так давай. Меня это не трогает.
— Меня трогает.
— Нет, Ричард, тебе легче станет, если ты раны оближешь. Тебе понравится, и вот это тебя и беспокоит. Не то, что тебе этого хочется, а то, как тебе от этого хорошо станет.
Он кивнул, уставясь на свои руки.
— Я пытался принять своего зверя, Анита. Правда пытался.
— Я эмоционально была с тобой, когда ты поедал оленя. Чувствовала, как ты счастлив в облике волка. Ощущение было такое, будто ты своего зверя принял.
— В животном виде — да. Но меня страшно смущает, когда я человек снаружи и зверь внутри.
— Тебя смущает или Клер?
Он посмотрел на меня взглядом, который трудно описать словом — сердитый.
— Я думал, ты не слышала ссору.
— До меня одно слово долетело, которое она тебе кричала — животное. Я ошиблась? Это она жаловалась на себя и своего зверя?
— Нет, ты правильно поняла. — Он опустил руки на колени, и глаза его снова стали грустными, будто перебросили выключатель. Злой — грустный, злой — грустный. Похоже на действие демонических гормонов. — Она меня обвинила, будто я её изнасиловал.
Это он сказал тихо.
Я посмотрела на него вытаращенными глазами, давая понять, сколь невозможной мне кажется сама мысль, будто он кого-то изнасиловал.
Он улыбнулся в ответ едва заметно.
— Да, одно выражение твоего лица дорогого стоит. Ты не веришь, просто не веришь, что я мог так с ней поступить.
— Я не верю, что ты вообще можешь поступить так с женщиной, но это к делу не относится.
— Да нет, относится, — сказал он голосом, впервые прозвучавшим нормально с минуты, когда он вошёл. — Для меня — относится. После всего, после того, как я был с тобой такой сволочью, ты все ещё веришь в меня. Это много значит.
На это я не очень понимала, что сказать. Согласиться, что он был сволочью — не значит ли это начать ссору? А согласиться, что я в него верю — вдруг это подаст ему ложную идею? На самом деле моё неверие в то, что Ричард мог кого-то изнасиловать, не так уж много для меня значит. Просто он порядочный человек, вот и все.
— Приятно, что тебе от моего мнения лучше, но не забудь, я видела начало вашего сеанса. Нельзя изнасиловать согласную, Ричард.
Он посмотрел так, будто я чего-то не поняла.
— Она сказала, что я всегда в постели так себя веду, будто это изнасилование.
Тут у меня брови полезли под потолок:
— Извини? Ты не мог бы повторить ещё раз, медленно, потому что я как-то не поняла.
Он посмотрел на меня, и что-то было в его глазах, будто он просит меня что-то сказать или сделать, но я не знала, что.
— Ты серьёзно просишь повторить?
— Я прошу мне объяснить, что она имела в виду.
— Она сказала, что я всегда так груб, будто это изнасилование. Что я не умею заниматься любовью, умею только трахаться.
Глаза его смотрели с мукой, будто с них содрали кожу, если можно так выразиться. Мне было больно это видеть, но я не отвернулась. Я смотрела ему в глаза, давая понять, что я думаю о словах Клер.
— Она до сих пор твоя подруга?
— Не думаю.
— Вот и хорошо. Потому что вдруг я скажу, что она психованная, а вы ещё встречаетесь.
— Почему она психованная? — спросил Ричард.
— Она тебе мозги свихнула, Ричард? «Изнасилование» — таким словом никто бросаться не должен.
— Она и не бросалась, — сказал он, и едва заметная улыбка была горькой. — Она говорила всерьёз.
— Как это — всерьёз?
Он посмотрел на меня с тем же неприкрытым страданием во взгляде.
— Я тебе когда-нибудь делал больно, когда мы бывали вместе?
Я хотела спросить: «Эмоционально или физически?» — потом решила спросить по-другому.
— Ты имеешь в виду физически?
— Я хотел спросить: делал я тебе больно, когда мы занимались любовью? — Он мотнул головой. — Ты извини, что спрашиваю. Знаю, что не имею на это права, но больше мне спросить некого. Я знал, что ты мне не соврёшь — ни потому что я твой Ульфрик, ни из страха ранить мои чувства. И если я спрошу, то ты мне дашь честный ответ.
Я глядела на него, надеясь только, что вид мой не выдаёт, насколько я потрясена. После всего, что мы друг другу сделали, после всех ссор, взаимных уколов и прочего он все так же мне верит. Верит, что я не совру, чтобы сделать хуже или лучше, а просто скажу правду. Не могу сказать, была я польщена или оскорблена. Решила, что, наверное, польщена, потому что иначе разозлилась бы. Но такое безоглядное доверие меня пугало — не по отношению ко мне, потому что он был прав, я действительно скажу правду. Но многие другие не сказали бы. Многие воспользовались бы таким поводом всадить нож чуть поглубже. И ему чертовски повезло, что я не из этих многих.
Я открыла рот, закрыла, погладила рукава халата, и все же мне пришлось отвернуться от этих страдающих глаз, чтобы найти ответ. Не правду или ложь, а просто найти слова.
Он встал, резко, внезапно.
— Нормально, извини. Не надо было спрашивать.
— Сядь, Ричард. Я просто ищу слова, чтобы это не прозвучало глупо.
Он остался стоять с таким сердитым лицом, будто мне не поверил.
— Хорошо, стой. Но ты меня спросил, делал ли ты мне больно во время близости. Я правильно поняла?
Он кивнул.
— И да, и нет.
Он наморщил лоб.
— Как это — и да, и нет.
— Так, что мать-природа щедро тебя одарила, и у тебя не получится не быть грубым, разве что ты будешь очень, очень сдержан.
Он ещё сильнее нахмурился:
— Не понял.
Уж конечно, не понял. Конечно, старается, чтобы мне было как можно более неловко.
— Ричард, ты ведь знаешь, что очень здорово оснащён?
Я почувствовала, как краска заливает мне шею, и ни черта не могла с этим сделать. Я всегда легко краснею, и никогда мне это не было так неприятно, как сейчас.
— Райна говорила. Это была одна из причин, по которым она хотела меня снимать в своих фильмах.
— А до Райны ты не знал, насколько ты большой?
Настала его очередь краснеть.
— До Райны я был девственником.
Я поёжилась, и, видя отразившуюся на его лице боль, сказала:
— Сама мысль о девственнике в руках Райны достаточно пугает. Она была очень извращённой стервой.
— Теперь я это знаю, — кивнул он.
— А ты знал это, когда начинал с нею?
— Мне не с чем было сравнивать.
У меня возникла мысль. Райна была его первой любовницей, и Райна настолько увлекалась садомазохизмом, что понятия безопасности, трезвого рассудка и внимания к партнёру никак не рассматривались. Она снимала порнографические фильмы — черт побери, даже с убийством актёров. Одна из самых страшных и извращённых личностей, которых я в жизни видала, а видала я их не мало. Раз Ричарду не с чем было сравнивать, что из этого следует?
Я попыталась подвести к этому постепенно, и вернулась к началу своей речи.
— Ты очень большой, Ричард, а это значит, что когда ты занимаешься любовью, это может твоей партнёрше быть больно, если ты не сдерживаешься.
— Значит, я делал тебе больно, — сказал он мрачно.
— Я этого не говорила.
— Сказала.
— Ричард, пожалуйста, слушай, что я говорю, а не редактируй мои слова.
Я встала, чтобы можно было ходить. Не такой разговор, чтобы сидеть неподвижно.
— Постараюсь.
— Уже хорошо. — Я встала перед ним и начала снова. — Многие женщины не любят во время секса толчки в шейку матки.
Он снова озадаченно наморщил лоб. Черт, как получилось, что я должна заниматься сексуальным образованием своего бывшего жениха? Как вообще втянулась в такой разговор? Наверное, просто повезло.
— Если ты входишь слишком глубоко, у большинства женщин ты доходишь до конца. Стучишь в конец влагалища, в шейку матки.
Он кивнул.
— Да, я всегда дохожу до конца.
Я сделала жест рукой — а я о чем?
— Вот это я и говорю.
— Что именно?
Я упёрла руки в боки, потому что он либо намеренно тормозил, либо действительно не понимал.
— Ты настолько большой, что всегда стучишь в шейку матки, если находишься в позиции, когда весь твой… орган может войти в женщину. Ричард, я не могу выразиться яснее, так что, пожалуйста, сообрази сам.
— Ты хочешь сказать, что им это больно.
— Да.
— И это было больно тебе.
— Нет. Я люблю, когда мне туда стучат. У меня от этого получается совершенно другой оргазм, так что я не возражаю.
Он снова нахмурился, но теперь — как будто думал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74