А-П

П-Я

 

Дай по-настоящему хорошему человеку силу, он останется хорошим. Дай силу плохому, и он останется плохим. Вопрос всегда о тех, кто посередине. Кто не добро и не зло, а обычный человек. Никогда не знаешь, как ординарная личность выглядит изнутри.
Он посмотрел на меня странно:
— Ты очень мудрые вещи говоришь.
Я улыбнулась:
— И тебя это удивляет?
Он почти поклонился — от шеи, насколько это можно сделать сидя.
— Прошу меня простить, но мне, честно говоря, всегда казалось, что ты — скорее мышцы, чем мозг. Не глупа, — добавил он поспешно, — но не мудра. Разумна — да, но не мудра.
— Я думаю, что мне стоит принять комплимент и не заметить оскорбления.
— Я не имел в виду ничего оскорбительного, Анита. Напротив.
На лице его было выражение, которое я иначе как тревожным назвать не могла.
— Не беспокойся, я не в обиде. Меня очень многие недооценивают.
— Это те, кто видят хрупкую красавицу, но не киллера.
— Я не хрупкая красавица.
Он едва заметно нахмурился:
— Внешне ты определённо хрупкого сложения, и ты красива.
Я покачала головой:
— Нет, не красивая. Хорошенькая — может быть, но не красивая.
Он чуть шире раскрыл глаза.
— Если ты не считаешь себя красивой, то зеркало показывает тебе не то, что я сейчас вижу.
— Приятные слова, но меня окружают самые красивые мужчины из живых и мёртвых. Я умею прихорашиваться, но в смысле красоты я далеко не дотягиваю до этой компании.
— Возможно, правда, что красота у тебя не ослепительная, как у Ашера, Жан-Клода или даже твоего Натэниела, но все равно это красота. Быть может, ещё более драгоценная, потому что замечается не с первого взгляда, а растёт понемногу каждый раз, стоит с тобой поговорить или посмотреть, как ты уверенно действуешь в сложной ситуации, или увидеть твои правдивые глаза, когда ты говоришь, что ты не красавица, и говоришь искренне. Так как ты не склонна к самоуничижению или жеманству, значит, ты просто себя не видишь.
— Вижу. Не красавица, но хорошенькая. И личность, что тебе и нравится.
— Ты другого не понимаешь, Анита. Есть красота, которая поражает глаз как молния, она жжёт, ослепляет. Это скорее катастрофа, чем радость. Но у тебя — у тебя красота, которая создаёт уют, когда не надо защищать глаза от света, когда понимаешь, что и луна тоже прекрасна.
Я замотала головой:
— Не знаю, о ком ты это, только не обо мне.
Он вздохнул:
— Тебе очень трудно делать комплименты.
— Знаешь, ты не первый, кто это говорит.
Он улыбнулся:
— Это меня совершенно не удивляет.
Грэхем испустил долгий-долгий вздох и как-то всполз на сиденье — будто жидкость пролилась вверх. Та же текучая грация, что и у других оборотней. Прислонившись к подголовнику, он немного посидел и выпрямился. Потом выдал мне медленный, ленивый взгляд, и глаза у него были тёмные, по-волчьи янтарные, почти карие, но я видела различие. Мне часто приходилось видеть такие глаза.
Он улыбнулся, и тоже лениво.
— Это было потрясающе.
— Я не нарочно, — сказала я.
— А это мне все равно.
Я нахмурилась.
— Единственное, что я хочу знать, можешь ли ты ещё так сделать.
Я нахмурилась сильнее.
Ленивое выражение слегка сползло у него с лица.
— Послушай, я от тебя получил переживание такого оргазма, какого в жизни не знал, а ты теперь строишь из себя пострадавшую сторону. Ты же это на меня пролила, не я на тебя.
— Это было не нарочно.
— Ты это повторяешь, будто извиняешься. Зачем? За что тебе извиняться?
Я посмотрела на Реквиема в поисках поддержки, хотя не очень на неё надеялась. Однако он мне помог.
— Мне кажется, Анита считает это несогласованным сексуальным контактом. Вроде изнасилования, если тебе угодно.
— Нельзя изнасиловать желающего, — сказал Грэхем и выпрямился на сиденье, вытянулся. Глаза его снова стали человеческими.
— Когда это случилось, я не знала, что ты желающий.
Он кивнул:
— Окей, но я не переживаю. — Он посмотрел на меня. — А ты, похоже, переживаешь. Что теперь тебя не устраивает?
— Что не устраивает? — переспросила я. — А вот что. У меня был флэшбэк такой силы, что мы бы расшиблись в лепёшку, если бы я вела машину. Я случайно вылила его в тебя. Не собираясь этого делать. Что ещё я могу сделать случайно, чего не собираюсь делать?
— Они с Жан-Клодом вышли на новый уровень силы, — пояснил Реквием.
— А, — сказал Грэхем, будто все понял. — Так ты ещё не знаешь, на что способна твоя новая сила.
— Не знаю.
Он кивнул.
— Да, это может напугать. Извини, я не знал, что это ты первый раз такое сотворила. Мне понравилось, и извиняться передо мной не надо.
— А если в следующий раз я такое сотворю с клиентом?
— Тебя что-то предупредило, — сказал Реквием, — иначе бы ты не съехала с дороги.
— Я не думаю, что это как-то связано с новой силой.
— Так почему ты чуть не разбила нас три раза о чужие машины? — спросил Грэхем.
Я открыла рот, и закрыла, не зная, что сказать.
— Кажется, я сегодня перешагнула несколько последних черт.
— В смысле? — спросил Грэхем.
— Нарушила несколько личных правил, вот и все.
— Нарушила правила, которые думала никогда не нарушать, — тихо сказал Реквием.
Я посмотрела на него удивлённо:
— Ты говоришь так, будто это тебе знакомо.
— У каждого есть своё представление о себе, и когда происходит что-то, нарушающее это представление, ты оплакиваешь себя прежнего. Того, кем ты себя считал.
Я покачала головой:
— Черт побери, я все та же, кто и была!
Он пожал плечами, что напомнило мне грациозный всегдашний жест Жан-Клода.
— Как скажет миледи.
Я повернулась на сиденье и упёрлась лбом в руль. Хоть бы уже прошла эта ночь. Не хочу я объяснять себя никому, тем более мужчине, с которым совершенно случайно только что имела секс. Проблема в том, что я сама не до конца верила в то, что говорила. Не в сексе с Байроном и Реквиемом было дело, а в том, что сегодня я впустила Жан-Клода к себе в голову настолько, насколько он способен был влезть. Впервые мы коснулись того, чего могли коснуться, только когда я не мешала. До сегодня я не понимала, насколько я нас калечила — столько же в своём духе, сколько и Ричард. Я думала, что спать с Жан-Клодом и делать с ним всякие мелочи — это и значит быть слугой-человеком. Менее часа назад я узнала, что все это совсем не так, и сейчас это знание меня грызло. Не то, что я ограничивала нас как триумвират силы. Нет, об этом я и раньше догадывалась, я только не знала, насколько. Считала, что мои запреты и пределы связывают нас, а не обрубают нам ноги по колено. Чего я не ожидала, чего не хотела знать — это как прекрасно ощущение, когда Жан-Клод меня подчиняет. Это было, мать его, потрясающе. Успокоительно и пьяняще одновременно. Я не знала, чего я себя лишала, потому что очень старалась не дать ему это мне показать. А он уважал мои желания.
Теперь я знала, как дорого это ему стоило. Стоило силы, которую он мог бы иметь, безопасности, которой он мог бы окружить своих вампиров, и чистого наслаждения, которое он мог бы испытать. Он от столького себя отрезал — просто потому, что я не могла с этим справиться. И от этого возникало чувство вины, но отчасти реальная проблема была в другом: после того, как я так глубоко впустила Жан-Клода, я запросто потрахалась с Байроном и дала Реквиему себя укусить. Две вещи, которые мне давались нелегко. Да, это было важно, может быть, жизненно важно, может быть, это спасло жизнь тем женщинам в клубе. Может быть, даже спасло жизнь Жан-Клода. Я чувствовала силу Примо, слышала шёпот Дракона. Но не это меня больше всего волновало.
Жан-Клод обрёл голод Натэниела и Дамиана. А я что обрела? Я занималась сексом с Байроном и Реквиемом и не переживала теперь по этому поводу. Даже сейчас я переживала только из-за того, что не переживаю. Не переживаю. Из-за этого я чуть три раза не врезалась в чужую машину и заехала на стоянку, чтобы отдаться кратковременной шоковой реакции.
Насчёт Байрона меня совесть не мучила. Мучила совесть насчёт того, что она меня не мучает. И даже теперь мне хотелось развернуть машину и вернуться к Жан-Клоду. Чтобы он держал меня, целовал меня, кормился от меня. Я хотела всю программу, раз уж попробовала, какова она на вкус. Хотела, как наркоман хочет дозу. А это уже не любовь, это власть. Я никому не стала бы давать над собой такой власти. Не могла дать такую власть и остаться собой.
Это все я не стала объяснять Грэхему или Реквиему. Они не настолько мне близки для такой исповеди. Я только сказала:
— Кто чувствует себя в силах, пусть ведёт машину.
— Я не умею, — ответил Реквием.
— Я поведу, — предложил Грэхем. — Только ты меня не трогай, пока я за рулём.
— Изо всех сил постараюсь удержаться, — сказала я, тоном показывая, что это будет нетрудно.
Он засмеялся и вышел из машины, чтобы обойти её. В те секунды, которые у него на это ушли, Реквием заметил:
— Мне кажется, ты сегодня очень серьёзна, Анита.
— Я всегда серьёзна.
— Возможно, — сказал он.
Может быть, он бы ещё что-то сказал, но Грэхем открыл дверцу, и я вышла. Обойдя машину, я села на сиденье, когда Грэхем уже запустил мотор.
— Куда ехать?
— Кладбище Сансет. И пяти минут отсюда не будет.
— Ты себя достаточно хорошо чувствуешь, чтобы сегодня поднимать мёртвых? — спросил Реквием.
— Вы меня только туда отвезите и не давайте прикасаться к клиентам. Остальное я сделаю сама. Только не давайте мне кого-нибудь оттрахать или горло выдрать.
— А если ты прикажешь нам не мешать тебе кого-то трахать? — спросил Реквием.
— Или убивать? — добавил Грэхем.
— Я на сегодня такого не планирую. Договорились?
— Ты и раньше такого не планировала, — напомнил Реквием.
Грэхем аккуратно вывел машину в поток на Гравуа, будто мы хотели наверстать время, потраченное из-за моего плохого вождения.
— Что нам делать, если вдруг включится какая-то из новых вампирских сил? — спросил он.
— Просто не давайте мне никого изуродовать.
— А если у тебя снова проснётся голод, что тогда?
Это уже спросил Реквием.
Я повернулась, насколько позволял ремень, взглянуть на его лицо в свете уличных фонарей. На миг его резко высветил белый луч фонаря. Глаза его вспыхнули, тень проползла по заднему сиденью, и снова его глаза засияли глубоким синим светом.
— К чему ты клонишь?
— Ты не подумала, почему Жан-Клод выбрал охранять тебя сегодня нас и только нас?
— Кое-какие идеи были, но просвети меня.
— Он подбирал достаточно сильных и доминантных, которые, если надо будет, смогут с тобой справиться. Которые будут полагаться на своё суждение, а не слепо следовать за тобой.
— Похвальные качества.
— Но дело не только в этом.
— Реквием, выкладывай, а то эта прелюдия меня уже начинает утомлять.
— Мне так и говорили, — сказал Грэхем.
— Как именно? — повернулась я к нему.
— Что ты не любишь слишком длинных прелюдий.
Я посмотрела на него ледяным взглядом:
— Во-первых, никто тебе такой ерунды никогда не сказал бы. Во-вторых, не забирай себе в голову этот небольшой метафизический секс. Не забудь, ты тут извивался на сиденье, я на тебя смотрела, и меня это не привлекало. Это была не прелюдия, не демонстрация, а просто случайность.
— Прошу прощения.
Я повернулась к Реквиему:
— А теперь просто выкладывай, что ты должен мне сказать. Без предисловий и объяснений.
— Тебе это не понравится.
— Мне это уже не нравится. Давай, Реквием, рассказывай.
У меня начинала болеть голова. Не знаю, от потери крови, или от напряжения, или от чего ещё, но боль начинала биться где-то за глазами.
— Он думал, что если дело обернётся настолько плохо, насколько это возможно…
— Опять играешь словами. Говори прямо.
Он вздохнул, и будто весь джип отозвался эхом.
— Если тебе придётся утолять ardeur или если проснётся зверь, мы двое почти наверняка сможем выжить в этом нападении, не нанося тебе травм.
— Ты не все сказал.
— Я сказал достаточно.
— Выкладывай все. Я хочу знать все.
— Нет, — вмешался Грэхем. — Судя по твоему тону, не хочешь.
— Веди машину и не мешай. — Я повернулась обратно к вампиру: — Говори остальное.
Он снова вздохнул, и джип отозвался ему, как живой.
— Голосовые трюки засунь куда подальше, а то ты меня действительно выведешь из себя.
— Приношу свои извинения, это у меня машинально: видя рассерженную женщину, пытаться её успокоить любыми средствами.
— Говори, Реквием, мы уже почти на кладбище. И я хочу услышать все до того, как выйду из машины.
Он сел ещё прямее, очень официально.
— Из всего клуба мы были признаны наиболее подходящими кандидатами, чтобы попытаться перевести насилие в соблазн, если возникнет необходимость.
— Он слишком высокого мнения о вас или слишком низкого обо мне.
— Последнее неправда, и ты это знаешь, — ответил Реквием.
Я вздохнула:
— Скажем, что так я сегодня себя чувствую.
Грэхем высказал это вслух:
— Ты себя чувствуешь безнравственной шлюхой за то, что оприходовала Байрона.
Я глянула на него:
— Можно сказать и так.
— Это точное выражение твоего самоощущения, — сказал он уверенно.
— Ты уверен?
— Судя по тому, как ты держишься — да. Кроме того, мне известна твоя репутация. Если кто и может устоять перед соблазном, так это ты.
— Все мне это говорят, но что-то я последнее время не замечаю за собой такой стойкости.
— При дворе Бёлль Морт я веками жил в компании тех, кто был сильнее меня, Анита. И я лучше других знаю, как надо было каждую ночь биться за своё существование, чтобы тебя не поглотила сила этих других. — Он помолчал, потом шёпот его наполнил тёмный салон: — Если не соблюдать осторожность, их красота станет для тебя небом и адом, ты предашь любой обет, изменишь любой верности, отдашь сердце, ум, тело и бессмертную душу, чтобы пробыть возле них хотя бы ещё одну ночь. А потом придёт холодная ночь, через сто лет после того, как истощится страсть и ничего не останется, кроме пепла, ты поднимешь глаза и увидишь, как на тебя смотрят, и тебе этот взгляд известен, ты его уже видел. Ещё сто лет, и кто-то смотрит на тебя так, будто ты — само небо, но в сердце своём ты знаешь, что не небо ты несёшь в себе, но ад.
Я не знала, что на это сказать, а Грэхем нашёл слова.
— Теперь я знаю, почему тебя назвали Реквием. Ты поэтичен, но охренительно мрачен.
В этот миг я была с ним полностью согласна.


Глава сороковая

Кладбище «Сансет» представляло собой сочетание нового и старого. Большие статуи ангелов и плачущих дев чередовались с современными плоскими камнями — куда менее интересными. Но все равно кладбище это оставалось местом упокоения богатых и знаменитых, вроде нашей известной семьи пивоваров Бушей.
В своё время Эдвин Алонсо Герман был весьма важным человеком, и, судя по памятнику, он был того же о себе мнения. Монумент возвышался в темноте крылатым гигантом. Света хватало, чтобы разглядеть ангела с мечом и щитом, который будто сейчас вынесет решение, и оно тебе не понравится. Конечно, может, это мне только сегодня так казалось.
Больше дюжины народа ждало меня на мощёной дорожке — в основном адвокаты, хотя было достаточно родственников, чтобы едва не затеять драку, как только я представилась и кратко объяснила, что буду делать. Я стала с некоторых пор заранее говорить, что буду использовать мачете и обезглавленных кур — по двум причинам. Однажды слишком ревностный телохранитель очень богатого человека чуть не застрелил меня, когда я вытащила большой нож. На другом кладбище, где я работала по заказу одного исторического общества, секретарша этого общества налетела на меня и попыталась спасти бедных птичек. Оказалось, что она веганка — это вроде озверевших фундаменталистских вегетарианцев. Я потом радовалась, что не надела пальто, потому что ношу только кожаные.
Сегодня тоже было достаточно прохладно, чтобы надеть пальто. Обычно в октябре в Сент-Луисе теплее. А может, это сегодня мне казалось холодно в лоскутках вместо трусиков. В этом скудном бельишке меня удивили две вещи: во-первых, если преодолеть впечатление, будто что-то врезается в задницу, то не замечаешь неудобства, а во-вторых, эти полоски под короткой юбкой в холодную ночь ни хрена не греют. Никогда не ценила по-настоящему, насколько кусочек шелка или атласа греет задницу. Оценила сейчас, шагая по траве в сапожках и коротенькой юбочке, кутаясь в чужой пиджак, но стараясь не тыкаться лицом в воротник. Не хотелось повторять то, что произошло в машине. Я усилием воли пыталась тепло торса загнать вниз и жалела, что не взяла пиджак у кого повыше. Он бы не так хорошо смотрелся, зато закрывал бы задницу.
Я встала перед могилой, хотя, поскольку это было на двухсотлетнем кладбище, за которым ухаживали как следует, невозможно было точно сказать, где эта могила раньше была. Очень многие могилы перенесли сюда за многие годы с кладбищ поменьше, поскольку растущее население требовало земли. Но я достаточно опустила щиты, чтобы знать, где именно могила Эдвина Алонсо Германа. Его кости здесь, это я чувствовала.
Для зрителей с дороги, которые оплатили шоу, это выглядело так, будто я остановилась, не доходя до массивного ангела. Но мой опыт подсказывал, что как только зомби выползет из могилы, публика всегда решает, что шоу удалось. Они прощают мне любой непрофессионализм шоумена, стоит им увидеть, как я подняла мертвеца. Забавно.
Клетка с квохчущими курами стояла возле моих ног. Грэхем поднёс её мне и поставил там, где я сказала. Без спора. Как только мы вышли из джипа, он перешёл в режим серьёзного телохранителя. Без улыбки, совершенно деловой, каким я видела его в клубе. Одет он был в простую белую футболку и чёрные джинсы, кроссовки и собственную короткую кожаную куртку. Форменную рубашку «Запретного плода» он сменил без напоминаний. Шутник и балагур исчез, осталось очень серьёзное лицо и пара тёмных глаз, оглядывающих кладбище, стоящих рядом людей, пространство за ними — он явным образом осматривал периметр. Он казался идеальным телохранителем. Я не стала разубеждать адвокатов, которые так и решили, и показала повязки у себя на лице, на запястье и на пальцах, подтверждая его необходимость. Никто из них не стал спорить, что, дескать, это частное дело и никого здесь быть с ними не должно, — стоило только Грэхему тёмным внимательным взглядом окинуть их лица. Он отлично умел смотреть — суровость глаз и лица никак не вязалась с тем, каким он был в машине. Интересно.
Реквием нёс мою спортивную сумку с остальными аксессуарами подъёма мёртвых, за исключением кур. Они вопят, если их нести неровно или небрежно. Поскольку я собиралась сегодня их убить, то пугать их не входило в мои планы. Мне приходится убивать, чтобы поднять мёртвого, но я стараюсь делать это как можно безболезненней. А страх определённо идёт впереди боли в неприятной ситуации. Оказаться кровавой жертвой — это неприятная ситуация, даже для курицы.
Я убедила Реквиема оставить в джипе длинный чёрный плащ, поскольку в нем он выглядел как гламурная версия Мрачного Жнеца. А без него — как будто собирается в клуб. Может быть, дело в кожаных брюках? Или в сапогах? Или в шёлковой рубашке с длинными рукавами, темно-зеленой, от которой его белая кожа чуть ли не светилась. От неё и глаза его казались бирюзовыми, будто в яркой синеве мелькала где-то зелень. Его присутствие было труднее объяснить, чем Грэхема, потому что даже без плаща он не был похож на телохранителя. Он выглядел тем, кем был, то есть никем таким, кого потомки Германа желали бы здесь видеть. Единственный ходячий мертвец, который сегодня был им нужен, это сам Герман. Я просто им сказала, что вампир здесь останется — могут радоваться или так проглотить. Ещё я им напомнила, что не обязана буду возвращать задаток, если они решат не поднимать Эдвина Германа из могилы. Я вот она, прибыла и готова выполнить свою часть договора.
Если у вас возникает потребность, чтобы для вас подняли зомби, мёртвого уже лет сто, то вы попадаете на рынок, где условия диктует продавец, а продавец этот — я. В Соединённых Штатах есть ещё два аниматора, которые могут это сделать — один в Калифорнии, другая в Новом Орлеане, но их здесь нет, а я есть.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74