А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но не приведи Господь, если кто-нибудь впереди него попробовал бы так привередничать!..
В машине происходило то же самое. Если мы искали номер дома, место стоянки, магазин, я должна была медленно ехать вплотную к тротуару, и какое ему дело до следующего за мной автомобиля, которому я, возможно, мешаю? Если водитель сигналил — значит, скотина и кретин, пусть удавится! А вот если перед нами кто-нибудь плёлся в поисках дома или магазина, то ясное дело — грубиян неотёсанный, омерзительный себялюбец, подлая свинья, с другими людьми не считается!
Нет, этой проблемы я с ним не обсуждала. Сама законченная эгоистка, я ничего не имела против личных интересов, но, во-первых, не до такой же степени — дай вздохнуть и другим, а во-вторых, без ханжеской болтовни! Надо все же иметь мужество признаться в своих недостатках! Когда я пыталась по этому поводу высказаться, он или сразу начинал злиться, или клеймил меня позором и смешивал с грязью: точь-в-точь по тому анекдоту про русских.
Вкратце: объявлен конкурс США — СССР, чей народ счастливее? Решали компьютеры. Вопрос в США: сколько душ населения приходится на одну машину? Компьютер ответил — одна с половиной; тот же вопрос в СССР — компьютер показал полторы тысячи. Второй вопрос: сколько пар обуви приходится на человека? Компьютер в США: в среднем семь с половиной пар. На русском компьютере скрип и скрежет, после чего появилась фраза: «Зато вы негров угнетаете!»
Именно так происходило и с нами. Уже после второй фразы насчёт эгоцентризма я слышала: а тебя вместе с машиной на опушке рощи пришлось вытаскивать. От такой логики человек дурел окончательно. Нет, прошу прощения, не человек, а влюблённая кретинка…
Второй способ прекратить дискуссию: оказывается Марек спешит, он в цейтноте. Или вдруг у него начинает все болеть — печень, позвоночник, срочно едем домой, немедленно займёмся лечением! Так ни разу мне и не удалось завязать с ним серьёзный разговор. А когда мы жили в счастье и согласии, жалко было нарушать хрупкое равновесие, и я добровольно отказывалась от критики.
Кстати, насчёт лужайки на опушке рощи… Всех Наших путешествий не упомню — путаю их последовательность, зато в памяти отчётливо засело, какое путешествие с каким идиотизмом связано. Представления не имею, что тогда случилось с машиной. Сыновья Марека, по возрасту находившиеся как раз на полпути между моими, собрались на каникулы в палаточный городок — сперва самостоятельно, а на часть срока — с отцом. Я везла их со всем багажом. Тронулись мы в путь, естественно, позже, чем запланировали. Проехали ровно двести километров, я свернула с шоссе где попало — наступил вечер, решили заночевать. И оказались мы на месте, каких вообще на свете не бывает.
Большой луг, абсолютно пустынный, где-то на самом горизонте едва виднеются постройки, невысокий холм с рощей, прелестная речка, вьющаяся в траве, и далеко-далеко — огромная стая гусей. Тишина и спокойствие неземные. Я вылезла из машины и объявила — дальше не еду. Вообще никуда. И домой не возвращаюсь. Останусь здесь до конца жизни, а удастся, то и навечно.
Мужчины ничего не имели против того, чтобы остаться в этом раю до завтра или даже до послезавтра. Поставили палатку. Я не интересовалась, что про меня подумают, — не приняла никакого участия в работе, пошла к речке и наслаждалась отдыхом. Возможно, собрала немного сучьев для костра — заготовка дров всегда доставляла мне удовольствие, наверняка больше от меня никакого толку не дождались. Лень, по-видимому, их тоже разобрала, гейзеров энергии я что-то не припоминаю.
А при отъезде выяснилось — стартер не работает, и точка. Все остальное в порядке. Луг так меня умиротворил, что я даже не расстроилась, и двинулась самым простым образом — меня толкали трое моих панов. Мотор завёлся с толчка, и я покатила. В целях эксперимента уже на шоссе я включила зажигание, повернула ключ: мотор отреагировал нормально. До сих пор не понимаю, почему на лугу сие устройство капризничало. Похоже, тоже лень разобрала…
Ладно, сразу отработаю эту поездку до конца. Остановились мы на Окмине, наверно, последнем чистом озере в Польше. Клянусь, на глубине четырех метров гальку на дне без труда удалось бы пересчитать. Почему-то, однако, все твердили, что можно найти место и получше, и на следующий день мы отправились дальше.
Сейчас уже не поручусь, где оказалось это «дальше». Может, и неподалёку. Окмин — маленькое озеро в окрестностях Сувалок, какой трассой нас черт понёс, не помню. Лезли мы куда-то в мазурские пущи, почему-то в памяти мелькает Белый Бор, хотя на карте он пребывает совсем в другом месте. Марек указывал путь. Ему помнилось, что где-то там есть прекрасные места на воде. Он забыл лишь об одном: со времени, когда он там побывал, прошло двадцать лет. Безлюдье превратилось в шумные палаточные городки, в прекрасных лесах поставили заграждения и ввели всевозможного рода запреты. Я поехала дальше, врезалась в лес; попробовала пешком пробраться в глубь дикой пущи — ноги мне посчастливилось не переломать, но комаров я не выдержала. Дикий лес, к нам даже лось выходил. Где-то мне все-таки удалось развернуться, хотя и не без усилий: у меня уже был не «горбунок», а «лимузин-1500». Мой господин и повелитель, недовольный всем на свете, вёл меня дальше. Дороги кончились, я ехала по лесному бездорожью. Стемнело. Наконец у какого-то озера двигаться дальше я отказалась. В свете фар виднелся мелкий песок и сплошные пни, за рулём я находилась уже четырнадцать часов. Я подъехала к старым мосткам для крепления плотов и вежливо объяснила — для езды необходим восход солнца. Каприз этакий: водитель любит вокруг и впереди себя хоть что-нибудь видеть.
Было уже за полночь. Мы остались около мостков в ожидании рассвета. О рыбе мечтать не приходилось: озеро забито лесом, бревна пролежали здесь несколько лет, экологическая среда изменилась, и рыба погибла или ушла в другие места. Мы разожгли костёр. Марек злился — не на кого переложить вину за происшедшее. Его сыновья свалились где попало и заснули. Я держалась лучше и совершила одно из своих самых блестящих деяний — решила отпилить круг от толстого елового пня, чтобы сделать потом тарелку.
Пилой пользоваться мне разрешалось, Марек уже проверил, умею ли я с ней обращаться. Выяснилось: умею. При свете костра я с энтузиазмом приступила к работе.
Однако еловый пень оказался несколько свежее, нежели мне представлялось. В древесине сохранилось много смолы, разогревшись от трения, она стала клейкой. И на полпути пилу заклинило намертво. Конец песне во славу труда, хоть бобров созывай, чтобы перегрызли дерево. Сталь с деревом слились в монолит. Пришлось признаться в преступлении. Тихим и жалобным шёпотом я сообщила: увы, пила застряла… Марек разозлился, слова не промолвил, но злость придала ему сверхчеловеческие силы: он сдвинул пилу и пилил дальше — не с целью доставить мне удовольствие тарелочкой, просто другого выхода не было, если он хотел заполучить обратно свой инструмент. Я с удивлением пялилась на него: опилки так и летели в разные стороны, а запах смолы мог вылечить целый санаторий туберкулёзников. Вот что значит мужская рука, не зря же я готова молиться на своё сокровище…
Отпилил, меня не убил, а тут и солнце взошло. Обозрела я местность и от души похвалила себя за упрямство. Кое-как я выехала из пней и рытвин и выбралась на более цивилизованную поверхность, но дивилась себе, пожалуй, не меньше, чем Мареку. Во всяком случае, я выполнила задание и образцово отработала долг — выпуталась из этой дикой пуши. Красиво там, ничего не скажешь, только вот условий для езды нет.
К полудню мы вернулись на Окмин. Поставила я машину где пришлось — под первым же кустом, и позволила себе расслабиться. Больше суток езды по просёлкам и эмоции у старых мостков, где вязали плоты, — имею право и отдохнуть. Тут-то моё сокровище критическим оком обозрело нашу тачку и вежливо, в самом деле вежливо, хоть и с нажимом, попросило меня поставить её иначе, ибо стоит она сикось-накось и некрасиво. Поистине этот человек не знал меры…
Я впала в вялое бешенство и отказалась — под страхом смерти до вечера к тачке не притронусь, упала на надувной матрас и в три секунды заснула мёртвым сном. Не знаю, кто из них надул мне матрас, во всяком случае, Марек угомонился — сообразил хотя бы временно оставить меня в покое.
Через четыре часа я проснулась и охотно выполнила его пожелание, хоть и не выношу педантизма.
Позднее божество снова проявило свои достоинства, и моё восхищение окрепло. Мы на время взяли у крестьянина плот, на который Марек водрузил мачту из сухой сосенки. А к ней прикрепил мою купальную простыню и таким манером превратил плот в парусную лодку. И хотя против ветра она не желала двигаться, да и лавировать было нелегко, но по ветру мчалась как черт.
А потом я вообще перестала что-либо понимать. Мне показалось, Марек умеет управляться с парусом, сам же хвалился. И вот мы очутились на Зегжинском заливе, где у Доната была нормальная парусная лодка. Не знаю, какого типа лодка, не разбираюсь в этом совершенно, — на ней установлены два полотнища. Донат куда-то отлучился, а мы, я и Марек, отправились с Янкой, отнюдь не скрывавшей своего полного неумения, в плавание. Мне и в голову не пришло беспокоиться — ведь Марек знаток. Короче, села я в лодку с полным доверием. На заливе гулял ветер и была небольшая волна.
Парусным спортом я не занималась, но когда-то держала в руках руль и даже с парусом управлялась. Господом Богом клянусь, уверенней я чувствовала бы себя в лодке одна. Марек с Янкой вытворяли такое, что превосходило всякое человеческое разумение. Я заорала и потребовала тотчас же вернуться, однако изменить направление тоже надо уметь, это даже я понимала. Воистину промысел Божий, что им не удалось меня утопить. Позже Марек, естественно, поведал: все из-за Янки, она что-то не так делала. С грехом пополам я удержалась от вопроса — на кой черт тогда он её просил это делать? Вроде бы собирался сам вести «Дар моря». И в конце концов, умел он или нет управлять парусной лодкой?
А на вёслах Марек продемонстрировал высший класс. Мы заплыли довольно далеко, озеро узкое и длинное, возвращались против ветра. Я сидела на корме, мы разговаривали о чем-то интересном, и вдруг до меня дошло — плывём мы не меньше часа, камыши бегут назад, он все время гребёт против ветра и против волн, говорит со мной и даже не задыхается. Боже милостивый, как будто и не работает — машина, а не человек! Я онемела от стыда: как я могла выкапывать мелкие недостатки перед лицом такого совершенства?..
Вообще на Окмине я пережила немало противоречивых чувств. Восхищение, восторг и всякое такое: со мной мужчина — бриллиант чистой воды и жемчужина без изъяна. К тому же любящий. А с другой стороны, в полчетвёртого утра меня спросонья поднимал жуткий грохот — бряканье и звяканье. Все представляют, как звук разносится по воде; а тут деревенское население выходило в озеро и пугало рыбу, дубася молотками по сковородкам и изображая литавры крышками от чугунов. Езус-Мария, невроз можно схватить. Я ведь говорила — рыба меня преследовала всю жизнь!
Не расписываю я и строгих Mарековых указаний: с грязными ногами вход в палатку воспрещён — и я каждую минуту бегала мыть ноги. Несмотря ни на что, мы досидели на озере до сентября. С четырнадцати лет я уже перестала быть неженкой, но вечернее омовение водой выше нуля всего на четыре градуса мало кому доставит удовольствие. Я потребовала возвращения, хватит с меня спартанских условий, в Варшаве полно работы и горячей воды.
В последний вечер перед запланированным отъездом Марек коварно и вероломно осведомился, не пожелаю ли я цыплёнка на вертеле. Этого цыплёнка я не прощу ему до конца жизни. Я никогда не жарила птицу на шампурах. Особенно на костре. Фазана в золе приходилось, а вот цыплёнка на шампуре не пробовала. Я, конечно, пожелала цыплёнка, а почему бы и нет? Марек отправился в деревню, купил молодого петушка…
Ужин мы слопали в два ночи. Жёсткий оказался подлец. Я имею в виду петушка. Все раздражение обернулось против меня — ведь сама же хотела! Ну уж нет, черта лысого, на сей раз я хвост не поджала, взбунтовалась и объявила напрямую: Марек прекрасно знал, как блюдо готовится, а я ведать не ведала про треклятый шампур, следовало предупредить, чего это стоит, или вообще не задавать дурацких вопросов. С таким же успехом Марек мог спросить, не желаю ли я поглядеть, как осьминог выпускает чернильную жидкость? Ну кто бы отказался? Только ведь потом выяснится, что с этой целью надо ехать в Австралию, и опять, значит, я виновата? Не желаю больше отвечать за гнусные инсинуации!!!
В ответ на мой монолог я услышала: он, Марек, сторонник науки эмпирической. Захотела цыплёнка на шампуре — пожалуйста, сама увижу, как выглядит непродуманное решение. Далее последовала сентенция: я уже не школьница, а он не учитель, чтоб меня натаскивать. Короче, мы поссорились и в результате конфликта оставили Окмин в шесть пополудни, хотя в планах фигурировало десять утра. Свёртывание палатки тоже не числилось среди операций, с которыми я блестяще справлялась. Я не умела этого, нигде не сказано, что я должна уметь все. Я привыкла бросать вещи в машину как попало, и вовсе незачем их старательно упаковывать. Закрываются дверцы, захлопывается багажник, и вопрос исчерпан. Дабы не возникло недоразумений, что перепалками мы занимались при детях и прочее, поясняю — ссорами мы наслаждались уже одни. Сыновья Марека давно уехали и участия ни в плавании под простыней, ни в поджаривании цыплёнка не принимали.
Что касается сыновей, то старший как-то в глубокой задумчивости, весьма меланхолическим тоном обронил:
— Любопытная штука: когда отца нету, у тебя вроде бы и дел никаких, как только отец появится, прямо передохнуть некогда…
После нашего пребывания на Окмине я поняла, что это безудержное трудолюбие — просто невроз. Мы остановились где-то по пути — Марек решил вымыть машину. Солнце уже садилось. Мыл он нашу тачку у какого-то очередного озера. Мы все время ссорились. Только (для разнообразия) на сей раз в высшей степени культурно. Он мыл и мыл, и в конце концов оставил машину грязной, ограничившись лобовым стеклом. Тёр его, словно это не стекло, а горный хрусталь. Стекло сияло небесной чистотой, а он снова обливал его водой и опять вытирал. Я не выдержала, не люблю ездить в темноте — нервы у меня узлом завязывались от напряжения.
— Не хочу тебе мешать, дорогой, — обратилась я к нему ангельским голосом, — но ведь не обязательно протирать стекло до дыр…
Лишь тогда он опомнился. (В скобках сообщаю: я могу писать про Марека все, что угодно, он наверняка этой книги не прочитает. Не знаю, по какой причине, но все мои мужчины, несмотря на диаметрально разные характеры, равно на дух не принимали мои литературные опусы).
* * *
В Вену я отправилась без Марека. Покончу сразу со всеми поездками, чтобы добраться наконец до вылазки в Советский Союз. Возможно, хронология опять захромает, но о русском путешествии следует сказать особо. Дат я не помню, а посему отработаю всю тему оптом.
Итак, в Вену мы отправились втроём — с Ежи и его невестой. Выехали согласно плану, ибо Марек в мероприятии участия не принимал. Невеста приехала из центра, Ежи открыл ей дверь и обратился ко мне:
— Мама, посмотри на её голову, это называется дорожной причёской…
Я взглянула, и мне сразу вспомнилась похожая куафюра, виденная в Копенгагене. На Строгете в разrap туристского сезона двигалась толпа, и передо мной в этой толпе шло нечто, выглядевшее как огромная позолоченная дыня. На солнце сверкало — аж глаза резало. Я догнала дыню из любопытства. У экстравагантного модника волосы цвета спелой соломы, завитые спиралями, торчали вокруг головы во все стороны. Моя будущая невестка отличалась только тем, что была покрашена в рыжий цвет. К счастью, красота её позволяла любые эксперименты, и все ей шло.
В Братиславе в пять часов пополудни нас ждала на обед Хильда Холинова. Мы успели бы, если бы в Чешине на мосту таможенники не поймали контрабандистов, а посему всех прочих завернули обратно. Пришлось ждать проезда два с половиной часа. Проверяли нас три минуты, после чего я постаралась опередить весь грузовой транспорт, дабы эти громадины не маячили у меня перед носом на горных поворотах. Манёвр удался, я вырвалась вперёд и ехала спокойно, довольная, без спешки, потому как на обед мы все равно опаздывали.
Вдруг, услышав гудки, я взглянула в зеркало заднего обзора и увидела настоящее чудовище. Я прибавила скорость — на кой черт было вырываться вперёд, если теперь меня обгонит жуткий грузовик. Он явно блокирует мне дорогу, и я перестану что-либо видеть впереди. Я дала по газам, оторвалась, миновала поворот, а на прямом отрезке дороги чудовище снова начало меня догонять. Пришлось ещё прибавить скорость. Огромная махина как ни в чем не бывало держалась прямо за мной. Я рванула солидно…
Чего только не вытворяла я в этой гонке через горы, слов не найдёшь для описания. Волосы встают дыбом. Нарушая все существующие правила, я переезжала на встречную полосу на поворотах, когда ничего впереди не видишь, и даже в гору, только бы удрать от этого типа — я просто начала бояться. Грузовик упорно преследовал меня. Я бы махнула рукой на всякие намерения ехать впереди и охотно пропустила его, да не решалась со страху. Я сильно подозревала, что у него на уме коварные замыслы. Вырвется вперёд, а затем потащится на сорока километрах, загораживая мне дорогу, черт те что ещё удумает, возьмёт да спихнёт меня с трассы.
На поворотах и в гору мне удавалось немного оторваться от противника, на прямой он меня догонял. Своей паникой я заразила и детей. Ивона жалобным голосом утверждала, что спиной чувствует злобные намерения грузовика. Ежи на развилке с беспокойством сказал:
— Мать, головой ручаюсь, ему надо в Прагу и только из-за нас он свернул на Братиславу. Пропусти ты его…
— Ох, сын, я бы с удовольствием, но только я чертовски его боюсь…
— Все боятся…
Начало смеркаться. Страх мой все возрастал. Горы кончились, на равнине я попыталась сбежать, нажимая на педаль до упора. Наконец впереди справа показалось множество огней — заправочная станция с авторемонтной мастерской, закусочная с большой стоянкой, много машин. Я с облегчением вздохнула: на глазах у людей этот монстр не решится причинить мне зло; я резко повернула вправо и затормозила у обочины. Чудовище с громыханием проехало мимо и остановилось в пятидесяти метрах дальше на стоянке перед закусочной.
Не будь я до такой степени охвачена слепым страхом, я вышла бы и поздравила водителя. Гениальный тип! Ведь я ехала на легковом «фольксвагене», который прекрасно ходит по горам, а он пер на фургоне гигантских габаритов! Водитель заслуживал искреннего восхищения. Да какие уж тут вежливые восторги, я воспользовалась ситуацией и сбежала.
Из-за этой страшной игры в догонялки мы опоздали на обед к Хильде всего лишь на сорок пять минут…
В Вене мы планировали провести четыре дня, в том числе субботу и воскресенье. На дела остались четверг и пятница. Из этих дел помню только покупку марок, визит к приятелям и посещение рысистых испытаний. Однако хлопот было по горло, и я постоянно спешила без роздыху.
Единственное отдохновение — удачная парковка. Поселились мы у какой-то женщины, по неизвестной причине сдававшей полякам прекрасные апартаменты с ванной, и очень дёшево. Покрашена квартира была необыкновенно. Мягкий кремовый цвет — вроде бы поверхность гладкая, но если изменить освещение, на стенах появлялись маленькие розочки. (Мне тоже захотелось сделать что-нибудь в таком же духе, но увы, маляр, специалист по этаким чудесам, уже умер.) Но главное — у самого дома на стоянке нашлось свободное место, что тоже было чудом. Возвращалась я смертельно усталая, подъезжала к дому, как правило, поздним вечером, и место словно специально ждало меня. Прямо-таки благословение Божие — после целого дня спешки не приходилось ещё километр или два тащиться пешком до дому. В чем заключалась причина чуда я не поняла, но пользовалась им с радостью и облегчением. В последний день пребывания все объяснилось:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26