А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Книга появилась во многом под влиянием Марека. Однако это вовсе не значит, что он вдохновлял меня писать. Напротив, вдохновлял на любые другие почины — например, сделать генеральную уборку, следить за причёской, заняться общественной деятельностью и так далее. Нет, я неточно говорю, не вдохновлял, а осуждал отсутствие энтузиазма ко всем этим сферам деятельности и стремился всячески искоренять мою незаинтересованность.
Я уже более или менее ориентировалась в его проповедях и считала: кое-что можно оставить и для харцеров младшего возраста. Переводить через улицу старушек, носить им покупки, чинить замки в квартирах пенсионеров и писать им же заявления — все это как-то, честно говоря, не вызывало у меня восторга, и я согласна, чтобы меня за это осудили. Даже публично. Я предпочитала писать книги. Не говорю уже о чтении — каждый, в конце концов, имеет право на дурацкие увлечения.
«Дикий белок» — результат Марековой страсти к критике. На похвалы он скупился как Гарпагон, а все плохое вызывало в нем гейзеры осуждения. Сама я наверняка не обратила бы внимания на разные идиотизмы, а он ловил их с талантом. К тому же Марек отличался обострённым чувством катастрофизма и дважды убедил меня в конце света. Один раз он спрогнозировал его в семьдесят втором году, а второй раз попозже, не помню когда. Продукты, продаваемые в магазинах, уже давно должны были отравить все человечество, а страна пока что не превратилась в бесплодную пустыню только по недосмотру или по ошибке.
Другое дело, что все идиотизмы, о которых я пишу в книге, действительно взяты из жизни. Теперь вам снова следует обратиться к книге, не стану же я её переписывать. Подтверждаю целиком и полностью post scriptum, помещённый на последней странице. Добавлю лишь, что пакостный эпизод с мясом тоже правда. Разные государственные мужи в самом деле снабжались прямо на бойне.
Кур и петухов с зелёными хвостами, я разглядывала совершенно огорошенная. В реальной жизни история их зелёных хвостов расцветилась дополнительными красками.
Началось с того, что Славек, младший сын Марека, пошёл учиться на ветеринара и воспылал любовью к лошадям. Вместе со своим приятелем на паях они купили кобылу, полукровку с хорошей родословной. Таким манером Славек сделался обладателем половины лошади.
Собственно говоря, в другой руке сейчас вам надо держать «Флоренцию, дочь Дьявола». Именно здесь и начинается её настоящая история. Эти «пол-лошади» ожеребились кобылкой, и Славек произвёл обмен — отдал свою половину лошади за целого жеребеночка и превратился в полного хозяина Фрезии, послужившей прототипом Флоренции. Я изменила лишь её происхождение, сделав кобылу чистокровной, и присочинила ей спортивную карьеру.
Кроме Фрезии Славек имел невесту, тоже любительницу лошадей, в свою очередь имевшую собственного мерина. Некоторое время все три лошади находились вместе — Циния, мать Фрезии, Фрезия и мерин Зух. Позже хозяин забрал Цинию в другое место, и общество друг другу составляли уже только Фрезия и Зух.
Естественно, лошади должны обитать в подходящих условиях. Славек с невестой держали их во владениях пани магистерши. Как раз среди зеленохвостых петухов, неподалёку от Варшавы, кажется, в направлении Радзеевице, точно не помню. Не собираюсь намеренно порочить Славека, однако, сдаётся, для работы конюхом он годился так же, как я для оперы. Сено у них сгнило, потому что не ворошили его и не сгребли, все пошло к чёртовой бабушке — никто этим не занимался, и вместе с пани магистершей они образовали дружный дуэт. Лошади вышли живыми из всех переделок только благодаря нам, Мареку и мне.
Очень быстро между пани магистершей и Славеком возник конфликт, отразившийся на безвинных жертвах. Деталей не помню, зато последствия забыть невозможно. Целый месяц лошади стояли в стойле, закрытом на ключ, их никто не выводил, а кормили овсяной соломой. Славек пребывал в отчаянии, но справиться с ситуацией не умел, вломиться в стойло не решался. Различные перипетии сложились столь идиотски, что просто в голове не укладывается. Действовал Славек вяло и неумело и, кажется, ограничился тем, что впал в отчаяние, пока до него наконец не дошло, что обожаемая Фрезия того гляди сдохнет. На взлом стойла в присутствии комиссии он уже решился, однако для этого требовался ветеринар. С самого начала его лошадьми занимался доктор Оконьский. Между прочим, он жил в то время на территории служевецкого ипподрома. Фрезию он знал с рождения, и при взломе замка его присутствие было необходимо.
Когда мы приехали на ипподром, Славек сидел на скамейке около дома доктора. Не поручусь, удалось ли мне подавить раздражение. Во всяком случае я спросила, почему он тут сидит и что вообще происходит?
Доктора Оконьского не оказалось дома, и никто не знал, где его искать, посему Славек ждал. Задницей прирос к скамье и готов был ждать до скончания века, с тупой удручённостью, без единой мысли в голове. Марек пытался добиться от него решительных поступков, но педагогические приёмы тут явно не годились, я их отмела. Впрочем, Марек быстро понял: пока Славек сдвинется с места, успеют передохнуть все лошади на свете. Мы занялись проблемой сами и нашли жену доктора, сообщившую, что доктор завтра в восемь утра уезжает в Англию. Домой вернётся, только чтобы собрать вещи, а в данный момент пребывает где-то в конюшне под Варшавой. Славек, правда, готов был броситься под колёса стартующего самолёта, однако нам такой способ представлялся не наилучшим выходом из положения.
Кто-то подсказал, где находится доктор, и я рванула туда. Солнце клонилось к закату. Доктор Оконьский, проинформированный мною о положении дел, очень забеспокоился, оставил осматриваемых лошадей и сразу же поехал к пани магистерше.
Запертые лошади находились в состоянии, которого описывать не стану — от одного только воспоминания мне делается плохо. Славек поплакал — реакция естественная, но абсолютно бесполезная. Доктор рекомендовал терапию. С пани магистершей так или иначе предстояло порвать всякие отношения; если мне память не изменяет, она продала своё хозяйство, а новому владельцу о лошадиной истории было невдомёк. Во всяком случае, другое место уже намечалось. С помощью Марека Славек выторговал маленькую конюшню у крестьянина в Трускаве, под Кампиноской пущей. Лошадей надлежало туда транспортировать. Переход был им не по силам, так что срочно понадобился фургон.
Я сама уже не входила в подробности — у Славека тоже полно знакомых в Служевце. Подстёгнутый состоянием любимой Фрезии он сумел-таки договориться, и лошадей перевезли на новое место. Когда я под вечер приехала в Трускавь, потная Фрезия ещё нервничала, у неё поднялась температура. Но к счастью, на следующий день все прошло. Зух (во-первых, мерин, во-вторых, старше) перенёс путешествие спокойнее.
Разумеется, уже через месяц лошади обрели хорошую форму и поправились. (Фрезия даже слишком, а в результате расхлёбывай я.)
Марек со Славеком отстраивали небольшую конюшню и сидели на крыше, невеста Славека объезжала лошадей и уехала на Зухе. Фрезия осталась в конюшне одна, а к одиночеству она совсем не привыкла и требовала общества. Не помог сахар, она даже не взглянула на свежую морковку, совсем обезумела и ржала так, что эхо разносилось по окрестным лесам. Пытаясь разнести строение, Фрезия била в стену задними ногами. Деревянный жёлоб попался ей под копыта — она разнесла его в щепки, норовя выпрыгнуть в маленькое окошко. Когда она зацепилась передней ногой за лестницу на сеновал и повисла, я помчалась за помощью — своими силами лошадь мне не поднять, а Фрезия того гляди сломает себе ногу. Вывели её во двор — продолжала буянить. Славек боялся к ней подойти. Вот тогда-то энергично вмешался Марек; сумел придержать её за морду и положить руку на шею. За десять секунд дикая фурия обернулась кроткой овечкой. Эту метаморфозу я наблюдала собственными глазами.
Дальнейшая Марекова педагогическая деятельность очень пришлась мне по душе. Он решил показать Славеку, откуда берётся дешёвое сено для лошадей. Национальный парк за гроши сдавал в аренду лесные поляны — неровные, бугристые, никакая косилка не возьмёт. Их приходилось обкашивать вручную. Никто не желал этого делать. Марек взял в аренду семь гектаров, из них четыре прямо-таки дли «Крымских сонетов» . На лужайке росла даже зубровка душистая. Позднюю весну, все лето и раннюю осень я провела на сельскохозяйственных работах, с упоением ворошила и сгребала сено — невесомые грабли Марек сделал собственноручно. Первый раз в жизни у меня в распоряжении оказался луг, по которому можно ходить сколько душе угодно. Мареку мои хождения не мешали. Вот я и ходила и срезала по стебельку самые красивые травы. Большая часть декораций на трубах у меня в квартире происходит из Трускавя.
Результаты этого педагогического замысла оказались многочисленны и неожиданны.
Лето выдалось по большей части дождливое. А сохнущее сено предпочитает солнце, иные атмосферные условия ему не на пользу. Однако Марек решил настоять на своём. К тому времени первое увлечение им у меня уже миновало, и, полная критицизма, я тем не менее отдавала ему должное. Мало того, что косой он махал без всякой устали, так ещё и умудрялся обойти одеревеневшие стебли и щавель, выбирая траву самую сочную и ароматную. Метод просушки Марек придумал гениальный — сделал навесы из полиэтиленовой плёнки, прикреплённой к шестам. Длинные гряды сена, закрытые от дождя и хорошо продуваемые ветром, сохли как миленькие. В конце концов он сметал семь стогов, из них один огромный — всю живность Трускавя можно бы сеном прокормить. Это-то неожиданно и заприметило окрестное население.
Ещё в начале сенокоса к нам подходили двое крестьян, молодых здоровяков. Присмотрелись подозрительно, удостоверились, что Марек и в самом деле намеревается выкосить лужайки, покачали головой.
— Я и за семьдесят злотых в день за это не возьмусь, — презрительно показал один на косу.
Марек заметил, он-де орудует косой даром. Из вежливости мужики не стали пояснять прямо, что считают его придурком, а лишь пожали плечами и удалились. Когда стога уже стояли и благоухали зубровкой душистой и мятой, все окрестные крестьяне приходили их торговать. Предлагали самую высокую цену, Марек мог бы на сене неплохо разбогатеть, но не продал. Только попенял крестьянам — и сами могли бы взять в аренду, никто не мешал. Поучительный пример возымел действие, правда, не там, куда был направлен. В Славеке почему-то ничто не дрогнуло, зато местные крестьяне на следующий год взяли в аренду все лужайки, и декоративные травы мне пришлось с трудом выискивать в лесу.
Постепенно я делала и другие наблюдения.
Стога, разумеется, следовало перевезти к конюшне. Расстояние — два с половиной километра. Мы попросили помочь крестьянина, жившего тут же, около шоссе, сразу за баром. Телега для перевозки сена стояла на дворе, в конюшне две лошади, крестьянин сидел на завалинке и смотрел в голубую даль. Выслушав предложение, он даже не поинтересовался, сколько, откуда и куда, какая плата. Сразу заявил: ему невыгодно. Безразлично, что и за сколько, — невыгодно, и вся недолга. Не помню уже, как мы перевезли сено, кажется, трактором с двумя прицепами, но меня заинтересовал этот решительный мужик.
С начала июня и до сентября я приезжала в Трускавь почти ежедневно в разное время и всегда видела его сидящим на завалинке перед домом. В восемь утра, в десять, в двенадцать, в четыре пополудни, в семь вечера и даже в половине девятого. Позже этого часа не видела. Он проводил всю жизнь на завалинке, и ему невыгодно было запрячь лошадей и за деньги проехаться два раза по пять километров…
Я заинтересовалась проблемой детальнее. Ездила в Трускавь и автобусом, бабы везли из города покупки: яйца, говядину, капусту, лук, морковь и другие подобные же продукты. Я специально проверяла, где они сойдут — вдруг живут в городских условиях? Ничего подобного, сельские женщины выходили среди хлебных полей и шли в дома с огородами, тянущимися до самого леса. Обычные деревенские хозяйства, только не с избой, а с элегантным коттеджем. Верно, им тоже было невыгодно сажать овощи, разводить кур.
Ещё из той же оперы. Хозяин арендованной конюшни жаловался на горестную свою судьбу: нигде не достать кокса! Мы показали ему: прямо под стеной лежали две тонны прекрасного угля, разве что замусоренного. Пожал плечами:
— Стану я ещё в мусоре копаться!
Вот тогда-то я обосновала свои выводы и начала утверждать, что господствующий строй развалится, ибо ничто столь идиотское не может существовать долго. Марек решительно возражал, называя меня идиоткой от политики… То есть, избави Бог, он никогда не употреблял столь вульгарных и однозначных определений. Мой идиотизм он доказывал методом изысканно научным, вынуждая сделать нелестные на свой счёт выводы. Я сделала выводы прямо противоположные. Другие знакомые, вздыхая, напоминали: на восток от нас неодолимая сила, но я знала, что ответить.
Ещё раз вернусь к лошадям: все штучки, приписанные Флоренции, вытворяла самолично Фрезия. Я не осмелилась бы нечто этакое выдумать. Прыгучая она была исключительно, к избранной преграде сворачивала неожиданно, и наездники сваливались с неё широким полукружьем направо и налево. Силы Фрезия имела неисчерпаемые и великолепно прошла бы и Большие Пардубицкие состязания, но все её возможности Славек прошляпил. Не тренировал её из опасения: как бы не устала, готов был чуть ли не на спине её таскать. Кажется, до сих пор эта кобыла вытворяет, что хочет, никем и ни к чему не понуждаемая.
Одно событие в Трускаве, весьма забавное, не имело отношения к сельскому хозяйству. Надо же такому случиться, что каменщик, во время ремонта у меня бросавший раствор на улицу, а после проложивший сетку, жил именно здесь. Его брат владел хорошим домом. У самого каменщика рядом тоже был участок, и он решил строиться. Однако пока что семейство запланировало свадьбу каменщиковой племянницы. Строительство отложили, и он отдал свой участок под большой танцевальный зал. Сделали навес, вбили в грунт столбы, уложили доски для настила, свадьбу справили огневую и громогласную, после чего каменщик навес разобрал и начал копать землю под фундамент.
И с ходу наткнулся на орудийный снаряд со стеклянным взрывателем. Я не разбираюсь в снарядах, особенно крупного калибра, но мне так объяснили. Орудийный ли снаряд, не ручаюсь, но вот стеклянный взрыватель фигурировал наверняка. Каменщик выкопал один снаряд, за ним второй. Дальше уже подоспели сапёры. Местное население эвакуировали в лес, а сапёры повыкапывали снарядов штук сто. Все вполне исправные, в прекрасном состоянии, со стеклянными взрывателями. Тогда-то каменщик и его брат вспомнили: третий брат во время восстания принял парашютный сброс. Их обоих в то время не было дома. А сбросили как раз снаряды; третий брат вскоре погиб. Никто даже не проведал, куда он спрятал принятое сокровище. Снарядов тогда так и не нашли, и тайна открылась лишь теперь.
Мало того, что лихую свадьбу отплясали на снарядах, так ещё и вкопали между ними столбы для навеса. Чудом весь Трускавь не взлетел на воздух. Видно, не судьба…
* * *
Марек измывался надо мной, пожалуй, несколько нетипично. Признаюсь, хотя чувствую себя глупо, для того, чтобы меня изводить он использовал людей совершенно невинных. Эти люди, узнав, что послужили орудием пыток, почувствуют себя ещё глупее, нежели я. Чёрным по белому объясняю: их я ни в чем не виню.
Речь опять пойдёт об авторских встречах. Марек ездил со мной на все встречи, глубоко убеждённый, что жертвует собой ради моего блага. В самом деле, польза от него была: я не занималась машиной, в случае поломки он всегда мог починить её. Однако на этом мои выгоды кончались Остальное оборачивалось против меня, и до сих пор при воспоминании обо всем пережитом зубы у меня начинают скрипеть сами собой.
Об авторских встречах я уже писала, работа эта каторжная, истинное проклятие. После каждой встречи, наверное, из-за нервного напряжения, я хотела есть как волк. Я беспокойно оглядывалась по сторонам в поисках ресторана. Одна мечта — сесть и поесть, лучше всего мяса, да ещё чтоб прямо под нос поставили. Марек же предлагал мне печенье в гостиничном номере. Печенье я и вообще-то никогда не любила, а после сезона авторских встреч буквально возненавидела. Да, к печенью ещё предлагался плавленый сырок — хоть плачь! Ресторанами Марек пренебрегал, и, как правило, ему удавалось настоять на своём. Быть может, потому, что у меня попросту не хватало сил бороться за сочный кусок мяса с гарниром.
Мало того, после второй или третьей встречи — обычно они следовали одна за другой и кончались к вечеру — он всем моим слушателям из библиотек, школ, клубов и домов культуры по-рыцарски предлагал развезти их по домам. Никто самостоятельно до такого и не додумался бы, все понимали, что я вкалывала и имею право на отдых, но предложением пользовались. И, смертельно голодная, усталая, я моталась по чужим городам и весям в качестве водителя. С печеньем в перспективе, чтоб ему в камень засохнуть… Обычно я никогда не отказывалась подвезти человека и делала это даже охотно, но в подобных обстоятельствах из меня улетучивались и услужливость, и любовь к вождению машины. Позднее, поужинав и малость отдохнув, — пожалуйста, сколько угодно! Но до того… Меня мороз подирал по коже, особенно, если лил дождь, а слушатели мои жили где-то в пригороде — будьте уверены, в такой ситуации путешествия не избежать. Марек всегда ставил меня уже перед фактом, и любой мой протест оказался бы просто невежливостью.
Я убеждала его, объясняла — затем и дан человеку орган речи, чтобы договориться друг с другом. Безнадёжно. Не то он не верил мне, не то не понимал, о чем я вообще толкую… Он поступал так якобы из желания, чтобы в глазах людей я выглядела совершенством. Да и жалко ему этих людей — ведь как им достаётся… А посему он порицал моё мерзкое самолюбие и жаждал его искоренить, как сорную траву. О Боже!.. Я деликатно напоминала: люди ежедневно мучаются и без меня, ведь добираются же они как-то до работы и домой, а я с ног валюсь. Случалось, он даже признавал мою правоту, после чего снова повторялось все то же самое.
Поэтому я гораздо меньше уставала без него и за работой вовсе не нуждалась в его обществе. Что не помешало мне мечтать и строить планы о совместном путешествии по всей Европе. Однако не любовь меня подвигла — хотелось показать Мареку некоторые черты капитализма и уровень жизни людей, чтобы он сам сравнил их с нашим изумительным строем.
А вообще, как теперь вижу, не годилась я не только в жены. Даже и в любимые женщины-то едва ли…
В то время было введено военное положение. Я лично очень ему обрадовалась, и по весьма простой причине. Тринадцатого декабря 1981 года утром я подняла телефонную трубку — телефон не работал. Я разозлилась: опять бегать по соседям, звонить в бюро ремонта, ссориться и орать, черт бы их всех побрал! К счастью, я не успела начать свои мерзкие действия — узнала по радио, явление это всеобщее, не моё лично, а значит, ничего не надо предпринимать. Облегчение я испытала огромное и была искренне признательна генералу Ярузельскому.
Между прочим, хочу заметить — военное положение выявило ещё кое-какие детали. Я отправилась в город и обомлела: почти пустые автобусы и трамваи, безлюдные магазины, нигде никакой давки, никаких очередей. Воспользовавшись случаем, я кое-что купила и только позже уразумела, в чем причина необычного облика города.
Военное положение исключает свободу передвижения, на поездку необходимо разрешение. В Варшаву в тот день просто-напросто не понаехало все воеводство и вся страна, по городу шлялись исключительно варшавяне.
Меня осенило: ведь Варшава рассчитана на определённое количество людей, около полутора миллионов, и для полутора миллионов всего хватит. Однако, если изо дня в день приезжает ещё столько же или даже больше и вся эта орава пользуется городскими благами, ничего не поделаешь, всего будет недоставать. От радикальных выводов я удержалась, минирование дорог, взрывы проходящих поездов не планировала, но, думается, пожалела, что военное положение когда-нибудь кончится.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26