А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Этим путём самые красивые меха уходили в Европу. В конце концов поднялась всеобщая тревога, начались дискуссии в печати, посыпались многочисленные предложения — установить более гибкие цены, сделать сорт «экстра», «супер» и так далее, соответственно оплачивая редкостные меха. После долгих размышлений власти отказались: гибкость, не дай Бог, приведёт к злоупотреблениям, обману и жульничеству, вдруг кто-нибудь разбогатеет? Жулик или охотник — один черт. Все осталось по старинке, и по-прежнему самые роскошные меха нелегально уходили из страны.
Эта фантастическая история — по-моему, весьма поучительная иллюстрация абсурдности государственного строя…
И ещё об одном — не могу же я от этих русских так уж с ходу отцепиться. Не обсуждаю такой пустяк, как визит в Варшаву председателя украинского Союза писателей, который привёз своему приятелю-журналисту коньяк, элегантно завёрнутый в «Известия»: только хам вручает подарок без упаковки, культурный человек заворачивает в газету. После магазинных упаковок меня ничем уже не удивишь. Но вот приехал к нам русский журналист, знакомый Ани и её мужа, повидавший мир, приехал из Европы после путешествия по США. Польским языком владел блестяще. Пригласили они его в кабаре. Он все понимал, схватывал тончайшие аллюзии, развлекался вовсю и оценил смелость программы.
— У нас такое невозможно, — признался искренне журналист, задумался и добавил: — А знаете… Меня тем более удивляет одно обстоятельство. Ведь у вас люди мало читают…
— Как это мало читают? — не поняли Аня и её муж.
— Ну, книги не читают.
— У нас не читают книг?.. Откуда ты взял?!
— Ходил я по книжным магазинам и собственными глазами видел, — ответил русский с упрёком и лёгким возмущением. — На полках полно книг, а в магазине восемь — десять человек, почти пусто. У нас, когда должны привезти книги, очередь за три дня до этого выстраивается!
Может, я умственно отсталая, но пропаганды, столь оглушающей, понять не в силах. Аня и её муж слов не нашли в ответ — растерялись. А казалось, тип интеллигентный, успел познакомиться с нормальным миром…
Наши рассказы о Советском Союзе были столь красочны, что Ежи тоже захотелось съездить. Для оформления визы он отправился в русское посольство. Увы, выбрал неподходящее время суток — после десяти вечера, ему никто не открывал, он долго стучал и оторвал дверной молоток.
— Господи Боже, ребёнок, ты что, пьяный был? — спросила я на следующий день, отобрав у него трофей.
— А ты думала, я туда трезвый отправлюсь? — удивился ребёнок.
Дверной молоток и сейчас у меня хранится… на память…
* * *
После двух месяцев путешествий мне хотелось домой, но с Мареком такие номера не проходят. Едва мы успели въехать в родные пределы, как он предложил бивак на природе. Ладно, будь по-твоему. Остановились мы где-то в районе Козеницкой пущи, где именно, не помню, но это место подробно описано в «Слепом счастье». Мы очутились на речке, где водились раки, в Варшаву привезли двадцать шесть штук, и, верно, лишь необходимость довезти их живьём заставила нас оттуда уехать. И это называется — у Марека нет времени. Если он в цейтноте, то я китайский мандарин.
* * *
Ежи закончил институт и написал диплом, отчего я чуть не спятила.
Теперешнее телефонное светопреставление я испытала на собственной шкуре. Прежде работала у нас система Эриксона, а пан Герек решил осчастливить общество переходом на новое устройство по французской лицензии. Мой свёкор, можно сказать, до последнего дыхания протестовал против такого решения, и справедливо. Но он вышел на пенсию и уже не мог деятельно сопротивляться. Так совпало, что сын именно по этой «французской лицензии» делал дипломную работу, а я собственноручно перепечатывала её на машинке.
Ребёнок, будучи не глупее деда, уже тогда сообщил:
— Мать, если это введут, с телефоном можно распрощаться. Глупость несусветная, такой бардак начнётся, трудно вообразить.
Слова оказались пророческими. Новую систему ввели, нужна она нам была, как козе валторна.
Но да умопомешательства я дошла не из-за нового типа связи, а из-за чёртовой работы ребёнка, которую надлежало перепечатать без единой опечатки. Ужас, а не работа! О корректировочной ленте тогда ещё не слышали, а если и слышали, мне такое чудо было недоступно. В поте лица перепечатывала я некоторые страницы по четыре раза, рыча и источая яд. Добил же меня прилагаемый список литературы, в котором по непонятным причинам я неизбежно делала опечатки. Ребёнок, сидючи рядом, выл голодным волком. Торжественно заверяю — минуты я пережила нелёгкие.
С ранней весны следующего года я застряла на косе и опять просидела бы там Бог знает сколько времени, ибо Марек, как всегда, не спешил, если бы перед первым мая до нас не дошла открытка отчаянного содержания: старший сын через месяц собирался жениться и сразу после того уезжал в Алжир на два года. Я вернулась совсем переполошённая.
Принимая во внимание, что несколько позже произошли события метафизической природы, вернусь назад, к их истокам. Незадолго до переполоха выдался мороз, каких давно не упомнить. Встретила я похолодание самым наиглупейшим образом. Оставляя машину на стоянке, я подумала: не мешало бы прокладки смазать глицерином — на улице сыро, и ударь морозы, все прокладки полетят. Глицерин дома, бегать вверх-вниз не хотелось, возьму-ка я его завтра с собой, когда стану спускаться вниз. А назавтра температура упала до семнадцати градусов мороза, и моя машина переждала холода на стоянке в виде глыбы льда.
Ежи отправился куда-то встречать Новый год, а первого января в полдень позвонил Роберт: у брата воспаление лёгких, лежит у моей матери. Я позвонила в «Скорую» — работали всего две машины. В данный момент их раскапывали из-под снега солдаты. Тогда я позвонила сестре моего бывшего мужа Ядвиге.
Ядвига — единственный врач, пользовавшийся доверием всей семьи. Но даже не будь этого доверия, о другом враче думать не приходилось. Положение с такси по-прежнему оставалось на средневековом уровне. Ядвига с Садыбы пешком добралась в свою больницу на дежурство, пообещав таким же способом явиться на Аллею Независимости. Я договорилась с ней о сроке и помчалась к матери.
Ежи трясла лихорадка, температура под сорок. Возле него сидела расстроенная Ивона, и никто не знал, что делать. В довершение бед дом с фасада закрыли, остался только проход через двор. То есть чтобы попасть к нам, следовало обежать вокруг два квартала. Ядвига вполне могла заплутать. Вдруг не найдёт? Поэтому я следила за часами прилежней, нежели за сыном, и чтобы её встретить, спустилась вовремя. Встретила, мы пробирались дворами, продолжалось это несколько минут, а когда вошли в квартиру, Люцина с матерью меняли у Ежи совершенно мокрую постель.
Он начал потеть, едва я переступила порог дома, то есть в момент приближения Ядвиги. Температура резко упала. Однажды уже такое бывало: разговор с Ядвигой по телефону вылечил меня от расстройства желудка без всяких медикаментов. Теперь мои предположения подтвердились: от моей бывшей золовки явно исходили целительные флюиды, воздействуя даже на расстоянии. Ежи она, во всяком случае, вылечила, не успев к нему прикоснуться. К тому же определила: никакого воспаления лёгких, просто сильная простуда.
Через полгода состоялись в один день две свадьбы — гражданская и церковная — и громогласное застолье. Сняли ресторан на Висле. Шум музыки и голосов легко перенесли только двое — бабушка новобрачной и дедушка молодого мужа, оба глухие. Единственное утешение — Ивона. Без преувеличения, она была самой красивой новобрачной из виденных мною в жизни.
Вскоре мой сын уехал в Алжир на маленьком «фиате» вместе с приятелем, тоже взрослым молодым человеком. Как досталось им в этом путешествии, они запомнили на всю жизнь.
В Альпах они решили сократить путь, из-за чего ехали на шесть часов дольше; где-то на бивачной площадке вбили колышки и поставили палатку; в Марселе выяснилось: мест на пароме нет. Летом места не резервировались заранее. В кассе оставались билеты на следующий паром, отходящий четырнадцатого, а им одиннадцатого необходимо быть в Алжире… Попытались они прорваться в качестве дополнительных пассажиров, из резерва. Разумеется, право первой очереди имели пассажиры с билетами на четырнадцатое. Вернулись в кассу за билетами, которые на четырнадцатое тоже кончились, остались только на семнадцатое. Наконец отбыли арабским паромом не в Алжир, а в Биджаи, это на двести километров восточнее. На Средиземном море разыгрался шторм, они и не слыхали — всю ночь проспали беспробудным сном в багажном отделении. Но оно и к лучшему. Из багажного отделения молодые люди появились только на следующий день незадолго до прибытия. Сын меня уверял, что такого, изысканно выражаясь, заблеванного места, как этот паром, он в жизни не видывал. Добрались они до Алжира с последними грошами в кармане и на последних каплях бензина.
Уехал сын в сентябре, а в декабре у меня раздался телефонный звонок.
— Мама, молчи, только слушай, нет денег на телефон. У меня две недели инфекционная желтуха. Прилетаю завтра, сделай что надо.
Сообщение подействовало в высшей степени стимулирующе. Я договорилась в инфекционной больнице — зарезервировали койку. Заявила семейству — в аэропорт никого не беру, достала из шкафа дублёнку — Ежи прилетит в летнем костюме, его осенняя куртка как раз путешествует в Алжир и находится где-то на полпути, а у нас четырнадцать градусов мороза. В больших количествах закупила риванол. Невестке запретила и думать о поездке в аэропорт — она была беременна и собиралась рожать под Новый год, контакт с желтухой ей явно противопоказан. Её отец, человек обстоятельный, намертво блокировал справочное бюро «Лёта» и постоянно сообщал последние сводки с поля боя.
Люцина заупрямилась — она тоже желает встретить Ежи в аэропорте.
— Валяй, встречай, только собственными силами и под собственную ответственность, — безжалостно отрезала я.
— Наплевать мне на тебя, сама могу и поехать, и вернуться.
Пусть! Пусть едет и возвращается, но без меня. Меня беспокоил Ежи, беспокоила невестка. На остальное семейство беспокойства просто не хватало.
На следующий день я уверовала в телепатию. Навеки и неколебимо.
Мы сидели дома втроём, Ивона, Марек и я. Самолёт должен был прилететь в шестнадцать часов. Ивона после нашего отъезда в аэропорт собиралась вернуться домой в такси. Ехать в аэропорт она не могла, но хотела побыть с нами до последней минуты. Богдан, её отец, позвонил с известием — самолёт запаздывает, будет в семнадцать тридцать. Сообщили в справочной три минуты назад. Марек вознамерился куда-то выйти и вернуться. Из-за опоздания самолёта времени ещё много — на часах около трех. Мы с Ивоной сидели за столом.
Ни с того, ни с сего Марек вдруг впал в самую настоящую истерику. Обычно он даже скандалил спокойно, а тут пришёл в бешенство.
— Сейчас же звони в справочную! — заорал он. — Мало ли что Богдану сказали! Сидят две фифы у телефона, и трубку им, видишь ли, поднять лень!!!
Я с удивлением подумала: не спятил ли он? Не спорить же с безумцем; пожав плечами, я позвонила.
— Ах, извините, — сообщила диспетчер в аэропорте, — прошла ошибочная информация. Самолёт прибудет вовремя, в шестнадцать часов.
Марека вымело. Через несколько минут он вернулся, и мы вылетели из дому все вместе. Ивону я бросила на произвол судьбы — авось в Варшаве не заблудится. Села я за руль, выехала со стоянки.
— А теперь не пикни, — велела я Мареку. — Ни слова!
Перед самой Пулавской он разинул было рот.
— Молчать!!! — рявкнула я не своим голосом. Он послушно заткнулся. Я мчалась как на пожар.
Шла на обгон в третий ряд, пересекала сплошную осевую, пролетала на красный свет, словно ошалела. Часы на приборной доске исправные, показывали всего пятнадцать тридцать пять. Я прекрасно ориентировалась во времени: чуть-чуть поспешить — и от дома до аэропорта семь с половиной минут, самолёт садится почти через полчаса, потом проверка документов минут пятнадцать. Короче, времени до черта и больше. Удивляясь, к чему такая спешка, я все-таки мчалась дальше.
Люцина жила близ аэропорта — десять минут пешком. Она вышла из дому в половине четвёртого и вдруг поймала себя на том, что бежит, высунув язык, в расстёгнутой шубе, потная и запыхавшаяся. Времени ещё много, подумала она на бегу, но темп не замедлила — что-то заставляло её мчаться без передышки.
Люцина ворвалась в зал прибытия и за стеклом увидела Ежи в летнем костюмчике. Он расхаживал взад-вперёд. «Если, к чертям собачьим, они сейчас не приедут, надену на него свою шубу», — решила она. Как раз тут подоспела и я.
Самолёт прилетел на сорок минут раньше, сейчас объясню почему, только закончу с Ежи. Парень не только пожелтел, но и загорел, поэтому желтизна не бросалась в глаза, к тому же зал освещался довольно слабо. У Ежи ещё хватило сил сделать приятное выражение лица таможеннику, после чего он вышел, и багаж уже не поставил на пол, а уронил.
Он находился в пути тридцать шесть часов по причинам удивительным. Наши самолёты летали в Алжир и обратно разными трассами. Этот летал по маршруту Варшава — Будапешт — Тунис — Алжир — Варшава. В Варшаве стартовал по расписанию, затем почему-то полетел через Рим. В Риме была забастовка, и самолёт задержали более чем на шесть часов. Самолёт все-таки прибыл в Алжир, высадил часть пассажиров, забрал других (в том числе и моего сына) и направился в Тунис. Там экипаж отказался дальше работать без отдыха — в воздухе находились более шестнадцати часов, — а посему все переночевали в какой-то гостинице за счёт фирмы. Затем самолёт вылетел из Туниса и, миновав Будапешт, приземлился в Варшаве.
Отсюда свистопляска со сроком прибытия, никто не был уверен, состоится ли посадка в Будапеште — планы менялись непосредственно в полёте. Экипажу этого путешествия хватило по уши, моему сыну тем более. Добавочно он пересёк ещё пол-Алжира, выехав из Орана. Больше всех, конечно, повезло пассажирам, летевшим в Будапешт. Совершив красивый вояж через Северную Африку, они вернулись в исходный пункт.
Телепатический приступ обуял нас всех, ибо ничем иным не объяснишь, казалось бы, бессмысленную спешку. Ежи, естественно, был в курсе, что они прилетят раньше, однако не увидев никого из семейства, впал в вялое отчаяние. На активное отчаяние у него просто не хватило сил.
Я везла сына через город, сперва домой (причём он упирался), а потом в больницу, и была свято убеждена — он бредит.
— Как тут красиво, — твердил он расслабленным, восхищённым голосом, глядя на разъезженную, в грязном снегу, Варшаву. — Какой порядок… Чистота…
Мозга за мозгу заехала, не иначе. Лишь значительно позже я поняла — сын вовсе не бредил…
Ну а в дальнейшем я пережила минуты исключительно весёлые. Инфекционная желтуха, в конце концов, ничего особенного. Роды сами по себе сущая ерунда. Но инфекционная желтуха и роды вместе — такое сочетание можно пожелать разве что своему смертельному врагу.
Каролина родилась перед самым Новым годом, отчего мой сын выздоровел в мгновение ока и радикально. Вскоре он вернулся в Алжир, а Ивона с ребёнком присоединились к нему через восемь месяцев.
* * *
Дабы разнообразить жизнь, Роберт развёлся с Анкой, которая осталась у нас в семье моей костельной невесткой. Значение такого понятия я объяснила в книге «Стечение обстоятельств», но могу пояснить и ещё раз.
Выдумал его мой отец. Вскоре после развода, когда мой муж ещё навещал своих детей, отец однажды спросил:
— А костельный сегодня придёт? Семейство воззрилось на него с удивлением.
— Какой костельный?
— Ну, мой костельный зять, — пояснил отец не доброжелательно. — Развёлся с моей дочерью, а ведь костельный-то брак не расторгнут. Значит, остался костельным зятем.
По той же причине и у меня Анка осталась костельной невесткой. Немного позже она вышла замуж за Мацека, которого я, своим чередом, признала костельным зятем, а их ребёнка, Агату, моей костельной внучкой.
Роберт оставил бывшей жене квартиру и переехал на Грохов. Об этом, собственно, я не собиралась говорить — чепуха, не заслуживающая упоминания — но вижу, не получится. Все между собой связано.
Несколько раньше умерла тётка Стаха, сестра моей бабушки по мужской линии. Её квартиру, комнату с кухней, выкупил Ежи. То есть заплатил за неё, и тётка завещала квартиру ему. Ясное дело, ещё при жизни. Она умерла, когда Ежи находился в Алжире, и в квартире после развода поселился Роберт. Он и отремонтировал эти апартаменты. Вполне бескорыстно. Но, едва закончив ремонт, он женился на Зосе и переехал в Прутков.
В детали грустных и мрачных событий я пускаться не намерена, однако коротко необходимо о них сообщить, иначе легко запутаться Приблизительно в это же время умер мой отец. Скончался дома, за четверть часа, в объятиях любимой жены — «скорая» опоздала. После смерти, вернув мне пинцет, отец сумел восстановить мир и согласие в семье.
Тётка Стаха оставила в наследство двенадцать бонов по тысяче злотых, ежеквартально подлежащих розыгрышу. Получили их по наследству трое племянников: тётя Ядя, мой отец и дядя Юрек. Хранил все боны отец, обожавший проверять результаты розыгрышей. Он ходил на почту, сравнивал номера и пребывал в полном упоении. После его смерти обнаружилось, что никто представления не имеет, где он хранил боны.
Кроме матери, Люцины и меня на Аллею Независимости пришла тётя Ядя. Мы сидели на кухне, пытаясь отыскать бумаги, необходимые для похорон, и вдруг вспомнили про боны. Мать разнервничалась, по очереди принесла все ящики из стола, мы просмотрели — безрезультатно. Отцу после первого инсульта всякое могло прийти в голову. Он или спрятал бумаги или вообще потерял. Люцина упрекнула — не следовало доверять ему бумаги, тётя Ядя со слезами на глазах оправдывалась — не хотела его огорчать. А бонов нет как нет. Сумма в двенадцать тысяч, разумеется, не столь велика, но имелись дополнительные аспекты. Моя мать мрачно выдвинула аргумент: её, мол, не замедлят обвинить в присвоении. Ни тётя Ядя, ни дядя Юрек и не напомнили бы о бонах никогда, однако мать не желала нести груз подозрений.
Тётя Ядя уехала домой, но пропажа бонов нам покоя не давала. Мы, уже втроём, перешли в комнату. Меня разозлила эта очередная семейная история, и я снова перебрала все содержимое письменного стола, бумажку за бумажкой. Обнаружилось множество удивительных вещей, в том числе четыре отцовские челюсти и довоенная косметическая шкатулочка с танцующей гуральской парой на крышке и вделанным внутри зеркальцем. Я растрогалась при виде вещи, которую помнила ещё с детства. Бонов, однако, не было. Поискала ещё кое-где — без толку. Я пообещала матери как-нибудь всерьёз заняться поисками и отправилась домой.
Люцина ночевала в квартире моих родителей, и об открытии я знаю по её рассказу. Открытие так её потрясло, что, похоже, она ничего не приукрасила. Ночью без всякой необходимости Люцина проснулась, встала, извлекла из ящика эту довоенную шкатулку и, не размышляя, принялась портить вещь. Маникюрными инструментами она попыталась извлечь зеркальце, даже не предполагая, что зеркальце выдвигается. Никакой определённой мысли у неё не было. Она ободрала немного деревянную рамку, зеркальце вдруг сдвинулось, и из-под него выпали пропавшие боны.
А через несколько недель после похорон мне приснился отец. Уважая чувства читателей, я не рассказывала своих снов, но на сей раз отступаю от правила.
Мы встретились где-то на лоне природы. Отец выглядел превосходно, а я удивилась, поскольку чётко помнила — он умер. Спрашивать, как он тут очутился, вроде бы неуместно, а потому я что-то неуверенно пробормотала. Отец сам все объяснил.
— Послушай, — слегка замялся он, — мне разрешили навестить семью…
Получалось, чуть ли не за хорошее поведение. Я поняла — можно и спросить кое о чем.
— Пап, как ты там? Отец просиял.
— Ах, если бы ты видела! — с безграничным восхищением сказал он. — Какая тут рыба!..
На рыбе сон кончился, а я убедилась навсегда: отец на том свете счастлив.
* * *
В какой-то момент, несколько раньше, нас начал развлекать младший сын Марека, Славек. Тут самое время вспомнить о книге «Дикий белок».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26