А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Так что поехала я неохотно, во всяком случае без энтузиазма.
Погода доконала меня окончательно. Будучи в Крыму, я конечно, облачилась в летнее платье, не захватив ничего тёплого, а нам четыре с половиной часа пришлось торчать в потоках ливня под протекающей крышей, на диком ветру. Я стиснула зубы, чтоб случайно не высказаться по поводу поездки, а уж что в эти минуты думала про культуру и искусство, лучше не упоминать.
Панораму мы все-таки осмотрели, и торжественно заявляю: стоило бы ждать даже в три раза дольше. Русские, по-моему, спятили — такой шедевр скрыть от мира!
До сих пор я не встречала никого, кто видел бы Севастопольскую панораму, потому, возможно, её и не знают. На всякий случай изложу, что рассказала Елена и что удалось уразуметь из объяснений экскурсовода.
Во время войны Сталин отдал приказ спасти это произведение искусства. Сделали снимки, тщательно и досконально все описали, размонтировали, погрузили на семнадцать крейсеров, из которых уцелели два. После войны по приказу того же Сталина панораму восстановили, ибо снимки и описание сохранились. Со всего Советского Союза собрали двадцать семь лучших художников-реалистов и объявили: вернутся домой лишь после того, как Севастопольская панорама обретёт свой первоначальный вид. Вернуться домой, по-видимому, художники хотели — постарались на совесть.
Панораму обходят вокруг по галерее. Скульптура, натюрморт и живопись сосуществуют в этом произведении, да так выразительно, что я некоторое время соображала, не живые ли лошади запряжены в повозку. Учитывая их неподвижность, пришлось смириться с мыслью — это картина.
В целом панорама — шедевр, от которого захватывает дух. Уцелевшие на двух крейсерах фрагменты помещены отдельно, в коридоре пониже. На одном изображена девушка, Дуня Украинка — лицо историческое, она известна со времён Крымской войны, — подаёт стоящему на коленях солдату воду в ушате. Два ушата на коромысле, она обращена к зрителю почти спиной, рукой подталкивает ушат, чтобы солдату было удобнее пить. На подлинном фрагменте видны часть спины, коромысло и плечи, затылок и часть щеки. И тем не менее можно отгадать все остальное: чувствуешь движение руки, совершенно очевидно, что рядом стоит на коленях пьющий воду человек! Разные я осматривала музеи, в искусстве, может, ничего не смыслю, но это — гениально!
К тому же ещё русские экскурсоводы!.. Что за страна — совмещать в себе такие ужасы и такие достижения! Экскурсоводы (сами произведение искусства) изъяснялись языком красивым и чистым. В увлечении глазела я на одного экскурсовода так, что в конце концов он начал обращаться ко мне. Спохватилась я не сразу и смутилась — не дай Бог ещё спросит меня о чем-нибудь, как я отвечу? Прикинуться глухонемой?.. Я спряталась за спины посетителей.
На обратном пути мы заехали пообедать. В чудесном месте, в горах, маленькая церквушка вся в лесах — отстраивается, руины сторожевой турецко-татарской башни и ресторан. Шоссе прекрасное, но средств сообщения никаких. Добраться можно только на машине или топать пешком. Я собственными глазами видела туристов с рюкзаками, марширующих к ресторану.
Ресторан опять-таки меня огорошил. Огромное полукруглое окно, из него вид до самого моря на горизонте, столы со столешницами из ствола диаметром почти в полтора метра, официант в чёрной паре и белой рубашке с салфеткой через руку, ну чем вам не Европа! — только бабочки на шее не хватало.
Подали баранину. Я скисла — не люблю баранину, а попробовав, обалдела: не баранина и вообще не мясо, а мечта. Во рту тает, ничего подобного я никогда не ела и уж никак не ожидала в стране рубленых костей и мяса для собак. Заказали мы ещё нечто вроде пирогов, треугольных, с начинкой. Не сумели доесть, больше половины взяли с собой домой, пили вино и фирменный напиток. За столом нас было пятеро: Елена, Игорь, Ирина и нас двое, и за все заплатили менее пятнадцати рублей. Матерь Божия, что за страна!..
А с другой стороны…
Нам в Крыму понравилось, решили остаться ещё на неделю. Естественно, надо что-то официально оформить — не то визы, не то разрешение на пребывание в Мисхоре. Сказать просто: нам понравилось, хотим задержаться — даже и думать нечего; всякие «нравится — не нравится» не аргумент. Мы придумывали причину, убедительную для властей: или я больна, или сломалась машина. Решились на машину, черт их знает, ещё придут проверить, лежу ли в постели. Дама милиционер, властелинша в ранге царицы Савской, милостиво приняла версию о ремонте машины. Убеждать её пришлось несколько часов, разговаривал исключительно Марек, у меня бы терпения не хватило. Марек ненароком совершил непростительную глупость, спросив, нельзя ли нам съездить в Феодосию. Около шоссе на Феодосию, горного, крутого и, кажется, сложного, можно было набрать агатов, у Елены такой камень лежал на письменном столе. Я умирала от зависти, мания собирать камни возродилась во мне с новой силой. Я тоже хотела агаты! На Мареков вопрос, естественно, ответили отказом, и рисковать уже не годилось. Следовало бы ехать без глупых вопросов, самое страшное — вернули бы с дороги.
А возвращали мягко и вежливо. Собрались мы в Бахчисарай, я проворонила указатель, старательно укрытый в густой листве, и менты остановили меня несколькими километрами дальше.
— Вы куда это собрались? — спросили вежливо и даже шутливо.
— Мы в Бахчисарай, — ответствовали мы дружным хором.
— В Бахчисарай вон туда, — показали нам пальцем. — Вы направились в Севастополь, куда иностранцам въезд запрещён.
Я развернулась. Бахчисарай разочаровал меня, ничего от романтической атмосферы не сохранилось. Где-то неподалёку мы наткнулись на сарай — склад амфор и саркофагов. Амфоры, начиная с маленьких, со спичечный коробок, до монстров со шкаф величиной, валялись в кучах по углам. А саркофаги два века пролежали на улице в крапиве. Здешняя забота об исторических памятниках весьма напоминала заботу о человеке.
Елена доставляла нам добавочные развлечения. Яцкевичус уехал. Остался его сын и освободилось одно место, отведённое пани Стефании в двух лицах. Ещё до того Елена сбежала в Киев, оставив вместо себя на посту одного из приятелей. Из Киева она позвонила: пани Стефания приезжает на следующий день рано утром, необходимо встретить её в Симферополе, забрать с вокзала и как-нибудь разместить.
Я отказалась ехать в четыре утра — не знаю я ни пани Стефании, ни симферопольского железнодорожного вокзала. Пожертвовать собой согласился приятель Елены. Закавыка, однако, заключалась в том, что первый троллейбус из Ялты приходил в Симферополь через пятнадцать минут после прибытия поезда. Пани Стефания за эти пятнадцать минут многое могла предпринять. Язык она знала прекрасно и, если, не дай Бог, решила бы двинуться на поиски сама, пропала бы наверняка — Елену в Мисхоре и в самом деле трудно было отыскать.
Приятель Елены решил вопрос по телефону, чем привёл меня в полное восхищение. Телефон работал безотказно, не составляло труда дозвониться даже в справочную, к чему в Польше я вовсе не привыкла. Только вот способ решения проблемы ни в жизнь не пришёл бы мне в голову. Изобразив из себя какое-то начальство, он добился того, что прихода поезда в нужном месте перрона по стойке смирно будет ждать железнодорожница в мундире, готовая опекать двух пассажирок. К счастью, поезд опоздал, и приятель Елены успел перехватить пани Стефанию самолично.
В Ялте мне довелось наблюдать страшную сцену, которая в будущем помогла мне сориентироваться в обстановке.
О вражде между Грузией и Россией я слышала множество раз. Все о ней говорили, наверняка так оно и было. Причины недоброжелательности многочисленны — тут и происхождение Сталина, и грузинская любовь к свободе.
Однажды в Ялте мы забежали перекусить в блинную. Я села за столик на свежем воздухе, а Марек стоял в очереди в кассу и к окошку, где подавали блины. Я бездумно глядела на воду и на людей вокруг, как вдруг до меня дошло, что за соседним столом происходит что-то неладное. Там сидело человек пять, среди них взрослый блондин славянского типа и темноволосая девочка лет десяти-двенадцати. Разговора их в шуме я не расслышала, да и не поняла бы, но слова ничего нового все равно не прибавили бы.
Между блондином и девочкой сыпались искры высокого напряжения. У него стиснуты челюсти, а в глазах готовность убить, у неё — яростная решимость и дикое упорство. При всем том они сохраняли вежливость, не ругались, не повышали голоса, а нависшую над столом ненависть хоть топором руби.
Ничего не понимая, я всматривалась в них с ужасом: что ребёнок сделал этому типу… пока не пришла с тарелками мать девочки. Она тоже старалась быть вежливой — вежливое шипение змеи слетало с её уст. Красивое лицо, сросшиеся брови — только тут до меня дошло. Господи Боже, да это же пресловутая межнациональная рознь! Охотней всего они вцепились бы друг в друга не медля ни секунды. Впечатление ужасное. Я как заворожённая не в силах была отвести взгляд. В разговорах насчёт грузинско-русских чувств не оказалось и тени преувеличения. Сплошной кошмар и безумие!
С той жуткой сцены мои взгляды начали определяться, и, по-моему, я первая осмелилась утверждать, что молох на востоке скоро развалится. Все меня считали дурой-оптимисткой, не имеющей понятия о политике. Что касается политики — согласна. Но деликатно напомню — зато я разбираюсь в людях. Судите сами, кто оказался прав?..
Распростившись, наконец, с Крымом, мы на пароме отправились в Одессу, а оттуда приблизительно в сторону Ужгорода. В интуристовских гостиницах мы заплатили однажды двадцать четыре рубля за сутки, в другой раз тридцать шесть. Ножницы цен прямо-таки индусские: там пария, а здесь — раджа. В какой-то второразрядной гостинице за два рубля с копейками администраторша умоляла, чтобы мы уехали до восьми утра: явится контроль и обнаружит иностранцев. Приняла она нас лишь потому, что сама родилась в Польше. Кроме Интуриста, у нас везде просили командировочное удостоверение — частным образом в этой стране человек не разъезжает и по гостиницам не шляется.
Очерёдность последующих переживаний, очень разноречивых, не помню. Где-то я умудрилась пересечь границу, за которую иностранцам въезд воспрещён, и очутилась на территории, лет двадцать не видавшей чужестранца.
С предназначенного для туристов шоссе я свернула в субботу поздно вечером. Иностранцам запрещалось путешествовать ночью и в воскресенье, и в праведной уверенности, что запуганные придурки подчинятся запрещению, гаишники удалялись со своих постов. Я выждала такой момент и подалась в сторону — Еленина карта автодорог у нас имелась.
Сдаётся, на следующий день я очутилась на совершенно пустынном шоссе, сворачивавшем где-то далеко у леса, а на половине дороги до леса находился шлагбаум и будка охранника. Шлагбаум был поднят, охранник с винтовкой за плечами стоял ко мне спиной. Навстречу подъезжал грузовик. У меня мелькнула мысль: заглядевшись на грузовик, охранник опустит шлагбаум аккурат мне на крышу, а посему я рванула и на бешеной скорости промчалась мимо, а в зеркало заднего вида обозрела следующую картину: шлагбаум опущен, грузовик стоял перед ним. Из кабины вылез водитель, а охранник держал винтовку наперевес. Оба, оцепенев, глазели на меня и производили впечатление совершенно ошарашенных.
Слегка опасаясь, как бы охранник не выстрелил, я ещё поддала газа и исчезла с их глаз за поворотом леса. Прорвалась я за шлагбаум исключительно благодаря их растерянности.
Запретная территория оказалась красивейшим местом, и мы решили раскинуть бивак на природе. Возможно, решение возникло при виде строящегося дома, неожиданно возникшего на полном безлюдье. Гостиница, мотель, дом отдыха, дом приезжих — неизвестно, что тут затевалось, но выглядело ослепительно. Я остановилась, замерла, потом подъехала ближе.
На огромном цветущем лугу, оттенённое чёрной стеной леса, красовалось золотистое строение из блестевших на солнце брёвен. Двухэтажное, с крутой крышей и широким навесом, под которым стояли столы из огромных пней. Дом ещё не был отделан. Пахло живицей, внизу, позади здания, журчал ручей. Сущий рай, хотелось остаться и подождать, когда откроется эта гостиница. Уехала я с сожалением, согласившись на ночлег в лесу.
Никаких запретных знаков не было. Мы без труда выбрали живописное местечко, не обращая внимания на пустяки — под вечер погода испортилась и начал моросить дождик. Марек вытащил палатку, а я разложила костёр.
Разжигать костёр я умела с одной спички даже из сырых дров, здесь же, на лесной поляне, лежали целые штабеля идеально сухой древесины, а вокруг валялась щепа, сухая, что твой порох. Небольшой дождичек не успел замочить щепки, сучья и прочее, но костёр и через час не пожелал разгораться. Марек рассердился.
— Костёр не можешь разжечь?! И дождя-то нету, просто чуть сыровато!
Злой, раздосадованный, он принялся разжигать костёр с таким же успехом. Нас задело за живое: черт возьми, почему сухое дерево не разгорается? Наконец удалось разжечь огромный костёр из свежих и сырых сосновых веток, после чего мы занялись экспериментами с невозгорающейся сухой щепой. Не только крупная щепа не желала гореть — несколько сухих щепок гасили взметнувшееся на три метра ввысь пламя; огонь поник так, что пришлось спешно его спасать. Марек сосредоточился, походил вокруг, посмотрел, пощупал и уразумел причину.
В этих местах явно проложен нефтепровод. Взамен стереотипных плакатов с призывами беречь лес от огня, все дерево, все эти штабеля спиленных стволов явно пропитаны огнеупорным составом, способным погасить пожар в Риме. Ничего подобного я нигде и никогда не видела, эффект раз в пять сильнее пены из огнетушителя! Состав бесценный, выдумка гениальная, и такое изобретение русские скрывали от мира! Вместо того чтобы зарабатывать на нем огромные деньги. Все-таки у них явно с головой не в порядке.
Сдаётся, на следующий день мы проезжали посёлок — большую деревню или крошечный городишко. Чистый, прибранный, красивые домики в садах, цветут жёлтые георгины. Сады большие, почти огородные участки. Асфальт гладкий, без выбоин, в атмосфере городка приятный покой. Я ехала не спеша, утопая в блаженстве. И вдруг увидела нечто, напоминающее битву под Грюнвальдом.
Около деревянного, выкрашенного зеленой краской барака дикая орда людей неистовствовала, чтобы силой прорваться внутрь. Я, естественно, заинтересовалась, поскольку ещё в Киеве видела очередь плотностью в четыре человека и длиной в три этажа универмага (как только там никого не придушили?). Народ давился за немецкими домашними тапочками. Мне вдруг пришло в голову: а не раздают ли в зеленом бараке бриллианты с гусиное яйцо? Я вылезла из машины и отправилась на разведку, осторожно обходя стороной разъярённую толпу.
Продавали всего лишь обычные, не очень спелые, помидоры. Это в августе-то месяце…
Вскоре мы добрались до Днестра, впрочем, как я уже сказала, на очерёдности событий не настаиваю. Снова безлюдье, прекрасные пейзажи. Мы подъехали к деревянному мосту, не ремонтировавшемуся с довоенных лет; я не решилась переезжать на другую сторону, отправились искать объездной путь. Река нас привела в восторг — прозрачная как стекло, рыбы мелькали огромные, как акулы. Клянусь, не вру и не была пьяна. Мы чуть не задохнулись от вожделения — свежей рыбы за все лето не едали. Я опять остановилась, к берегу на лодке как раз подплыл какой-то дядька. Мы к нему.
— Скажите, нельзя ли тут купить рыбы?! Мужичонка задумчиво посмотрел на часы.
— Теперь нет, — посочувствовал он. — Столовая только до шести открыта.
— Какая столовая, когда в реке рыбы полно! Ловит же её кто-нибудь?
Дядька чуть ли не возмутился.
— Да кто её станет ловить и на кой черт, раз в столовую привозят…
У нас челюсть отвисла. При ближайшей возможности я поинтересовалась у Елены, не помню, по телефону или лично:
— Елена, есть ли у вас запрещение на ловлю рыбы в Днестре?
— Да что ты, — засмеялась Елена. — Лови, сколь ко хочешь, даже разрешения не надо!
— А запрет на выращивание помидоров в своих огородах?
— Да нет же, с чего ты взяла? Я застонала.
— Зачем же они, Боже милостивый, толкаются в очереди, вместо того чтобы выращивать у себя? Ого роды и сады у них — загляденье! Рыба в Днестре сама на крючок просится!..
— Видишь ли, — объяснила Елена, — ловить рыбу или выращивать помидоры — работать надо. А в очереди человек отдыхает.
Господи Боже!.. В этом сражении под Рацлавицами — человек отдыхает!!!
Мы путешествовали через Молдавию и Украину, где самые урожайные земли в Европе. А люди с огородами и садами ждали, когда им привезут готовенькие фрукты и овощи…
Миновав загадочный шлагбаум, я избежала контактов с милицией на целых три дня. Меня могли остановить, «фольксваген» бросался в глаза и порой даже вызывал сенсацию, но все милиционеры при виде меня поворачивались тылом и старательно смотрели в другую сторону. Совершенно очевидно, никто не представлял, что с таким финтом делать, и каждый надеялся — я уеду, и пусть голову ломает кто-нибудь другой. Мы беспрепятственно добрались до Ужгорода, где единственная улица, ведущая к границе, само собой разумеется, была снабжена ненавистным знаком — «одностороннее движение в противоположную сторону».
У меня в глазах потемнело, но Марек реагировал как надо.
— А тебе что? Поезжай!
Из всех запретов труднее всего нарушать дорожные правила. Я не привыкла пренебрегать ими и в запретном направлении обычно ехала осторожно и неуверенно. На этот раз пена у меня на губах запузырилась от злости, я проорала два кое-каких слова и помчалась — искры из-под колёс посыпались.
И правильно. Зачем стоял знак — никто ведать не ведал и с объяснениями не спешил.
Мой «фольксваген» оказался единственной машиной на пограничном пункте. Таможенница пыталась проявить суровость, но сперва её сразил Марек, презентовав дрель, которую сам получил в подарок и которая у него сразу же сломалась, а потом я подсунула «Леся», дабы объяснить, почему еду через Чехословакию. Она открыла книгу, увидела картинки, захохотала, махнула рукой остальному персоналу. Все углубились в чтение, на сём и закончился таможенный досмотр. Я решила отныне возить «Леся» через все границы.
В Советском Союзе мы пользовались относительной свободой, какая не всякому здесь дана, позволяли себе разные прихоти, и все-таки, как только открывались перед нами очередные шлагбаумы, я невольно повторяла:
— Мы вырвались из коммунистического ада…
Это чувство запрета на все витает в воздухе. Ничего тут не поделаешь.
Чешский таможенник по другую сторону границы не затруднил себя даже проверкой наших документов. С весёлой улыбкой прогнал нас без остановки, махнув рукой.
При желании можно бы написать про Советский Союз огромный роман. Ладно, чтобы закрыть тему, расскажу ещё о мехах.
Эту историю мне поведала Елена.
Охотники в тайге и тундре занимаются своим промыслом с незапамятных времён, из поколения в поколение, от деда-прадеда. Охотятся, выделывают шкуры и продают их. Процедура продажи установлена раз и навсегда — начинают с товара похуже, кончают самыми красивыми и дорогими мехами.
Когда-то эта процедура осуществлялась в факториях, после революции переименованных в пункты скупки мехов, но для охотников они по-прежнему остались факториями. Являлся таёжник со своими трофеями и сперва доставал линялую белку; ладно, пятый сорт — платили гроши. Таёжник вынимал кое-что получше. Выше сорт — выше цена. Постепенно он доходил до прекрасной чернобурой лисы. Первый сорт, самая высокая цена. Взяв деньги, охотник извлекал лису небывалой красоты, и оказывалось — она тоже идёт первым сортом, а стало быть, по той же цене. Тогда хозяин торжественно демонстрировал очередной мех — умопомраченье, а не лиса, у английской королевы такой нет! И этот мех стоит не дороже? На нет и суда нет — пойдём в другой пункт скупки; там все повторялось, в третьем — тоже. Охотнику ясно, скупщики сговорились, тогда какой смысл продавать мех. Лучше уж оставить лису себе, шапку из неё сшить. А шапку ведь и потерять можно…
На небольшом северном участке бывший Советский Союз граничил с Норвегией. Там якобы есть тропа для северных оленей, охотникам известная лучше, чем животным.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26