А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Мы договорились встретиться на трассе и отправились одни.
Помнится, сперва мы наткнулись на сливы ренклод. У шоссе с корзинами фруктов сидели торговки. Я остановилась, мы пошли покупать. Зеленые какие-то. Мы с сомнением купили килограмм и попробовали, возвращаясь к машине на другой стороне шоссе. А попробовав, помчались обратно и купили ещё два кило.
После ренклода появился тутовник. Тутовые деревья росли по обе стороны шоссе. Ягоды собирались так: раскладывалось на земле полотно, а затем следовало потрясти ветви. Я уже пробовала тутовые ягоды, очень любила их, но ничего подобного не ожидала — амброзия, а не ягоды. Я вся перепачкалась соком: ягоды падали сверху и размазывались где придётся — на голове, на плечах, на коленях. Марек, верно, испытывал прилив счастья: намечалась большая стирка. Ехала я не обозначенной на карте трассой, Харьков нам нужен был как дыра в мосту. Елена посоветовала сократить дорогу, и, срезав острый угол, мы поехали через Карловку прямо в Красноград. Объяснение Елена дала, надо признаться, несколько туманное.
— Там нет дорожного указателя, — наставляла она. — За Полтавой свернёшь около такого большущего куста…
Большущие кусты буйно росли вдоль всей дороги, и тем не менее, к моему удивлению, я не заблудилась.
В Карловке, в гостинице, нас сперва не хотели принять, потому как мы не запаслись командировочными удостоверениями, но в конце концов за три рубля шестьдесят копеек дали приличный номер с ванной и уборной. Елена с Ириной появились утром. Игорь, сын Елены, тогда двенадцатилетний мальчик, был до такой степени послушный ребёнок, что почти не требовал внимания. Лишь изредка он компрометировал маму. Дипломатия ребёнку чужда, и он откровенно удивлялся, зачем ему душ…
Дальше мы опять разделились — они хотели выспаться, а мы осматривали на пути все, что попадалось.
Черт понёс нас на Азовское море в Геническ, и тут уж началось нечто невообразимое. Снова гостиница и номер с ванной за два рубля сорок копеек, а в гостинице вонь. Внушительная и невыносимая, хуже, чем в магазинах, только что пахло не рыбой, а тухлыми яйцами. Научно говоря, сероводородом. Смрад чудовищный — дышать невозможно. Мы попытались избавиться от нега: распахивали окна, спускали воду, открывали краны — безрезультатно. Воняло повсюду. Наконец Марек сообразил, что это не тухлые яйца, а настоящий сероводород. Поблизости какие-то источники, какие-то промышленные предприятия. Ничего не поделаешь, вонь — это местная специфика.
Ну ладно, человек ко многому привыкает…
Отправились мы на пляж. Вокруг нас сразу же собралась толпа — мы стали сенсацией, потому что сюда иностранцев не пускали. Русский народ сердечный — с нами водили дружбу. Один сибиряк рассказал даже про все свои беды: в сорок лет вышел на пенсию — таков закон, а он здоров как бык, полон сил, не знает, чем заняться, и денег пруд пруди. Что на них купишь? Машина отпадает, потому как один раз уже получил по распределению, дачу давно построил, теперь покупает из-под прилавка кольца для жены…
Азовское море состоит из соли и медуз. Крупные, твёрдые, упругие, они в несколько слоёв покрывали поверхность. Приходилось их разгребать, чтобы войти в воду. А глубина хотя бы по пояс начиналась где-то за полкилометра от берега. После трех таких прогулок в густом растворе соли ноги отказались мне служить. Я оценила это море как рай для матерей с детьми — ребёнок не утонет, если даже очень постарается. К тому же соль хороший консервант.
Провели мы в Геническе сутки и вернулись на шоссе. У перекрёстка нас уже поджидала милиция.
Беседа состоялась приблизительно в таком духе:
— Вы откуда? — сурово вопросили нас.
— Из Геническа, — признались мы.
— Как же вы оказались в Геническе? Туда иностранцам въезд запрещён!
— А нам не запрещён! — гордо ответствовали мы, предъявив визы со множеством разрешений.
Визы произвели магическое действие. Милиционеры внимательно изучили их, даже вверх ногами посмотрели, вернули, после чего вежливо отдали честь, пожелав счастливого пути. А поджидали они нас специально: кто-то с дружеского пляжа донёс — шляются, дескать, подозрительные личности.
Стоп. Прошу прощения — опять нарушила очерёдность событий. Забыла написать о свинье и о Днепропетровске.
Где-то по пути из Киева в Крым, взбесившись из-за бесконечных запретов, я решила проверить, почему прекрасное асфальтированное шоссе, ведущее куда-то вдаль, закрыто для движения. Что у них там такое — воинская часть, концлагерь, золотодобывающее предприятие? Что за ужасная тайна?.. Я свернула на запретное шоссе. Марек не протестовал.
Шоссе пролегало среди возделанных полей, вокруг, насколько хватало глаз, ни одного строения, абсолютно ничего. Ни малейшего следа человеческого присутствия, кроме бескрайних хлебных полей. Но не сами же они вспахались и засеялись? На семнадцатом километре я узрела наконец живое существо — большую свинью, важно следовавшую в том же направлении, что и мы. Я затормозила, не веря своим глазам. Откуда, Боже милостивый, здесь взялась одинокая свинья? Сколько же километров протопало животное? И вовсе не истощённое, напротив, весьма упитанное. На меня свинья не обратила никакого внимания. Весьма довольная жизнью, она маршировала себе не спеша в полном безлюдье.
Через двадцать пять километров шоссе упёрлось в картофельное поле. Асфальт кончился, а дальше вспаханная земля, и — ничего. Я вернулась, по пути удостоверясь: свинья топает дальше. Несколько обалдев, я впредь отказалась проникать в тайны Советского Союза.
В Днепропетровске мы задержались — Марек пытался разузнать, не найдутся ли следы какого-то его родственника, уже после войны жившего в этих местах. Не разузнал. Через пятнадцать минут я, задыхаясь, на повышенных тонах заявила: человек имеет право спасать свою жизнь, во всяком случае, я уезжаю. Воздуха как такового не наблюдалось вообще, над городом нависла смердящая смесь, ограничивающая видимость до двадцати метров. Наша Верхняя Силезия — благоуханный рай по сравнению с этим русским пеклом. Нечего сказать, хороша забота о трудящихся…
Понемногу, но в быстром темпе, до меня доходила чудовищная ложь, на коей основывался весь этот балаган. Такого омерзительного обмана, столь изолгавшегося строя не существовало в истории мира — я специально потом занималась этим вопросом. Ленин, видимо, был ненормальный…
О таком пустяке, как весьма впечатляющая гроза, не стану рассказывать — с государственным строем она не имела ничего общего, хотя по грандиозности вполне соответствовала этой огромной стране. С Еленой мы опять договорились встретиться на каком-то перекрёстке, я сумела туда добраться, а затем ждала Елену с Ириной, наблюдая фантастическое атмосферное явление.
В Симферополе снова появились фрукты. У меня покраснели ноги и туфли — мы ходили в вишнях по щиколотку. Вишня падала с деревьев, никто не снимал ягод. Я высказала предположение насчёт чрезмерного урожая, Елена заверила — такое происходит ежегодно. Полагаю, на одних только комментариях к подобной экономике можно построить большой научный труд.
Наконец мы добрались до Ялты, а оттуда в Мисхор, где находилась Еленина дача. Приехали мы вечером. Для нас комната оставлена, но больше ни одного человека негде поселить. В приглашении гостей Елена не знала никакого удержу, даже на крыше спали гости. В результате они с Ириной почивали в машине.
Что хуже, планировался приезд ещё четырех постояльцев: Яцкевичуса из посольства с сыном и некой пани Стефании с сестрой из Варшавы. В организационные дела я предпочитала не вмешиваться — не чувствовала себя в силах противостоять безумию Елены — и сбежала на море.
Пляж выглядел очень любопытно: весь берег разгорожен на секторы — объекты для избранных. Были пляжи для государственных мужей, пляжи для партийных боссов, пляжи для заслуженных работников, пляжи для комсомольцев, для передовиков труда, для деятелей культуры и черт знает для кого ещё. И только в самом конце находился дикий пляж для черни. Елена горячо уговаривала нас разжиться пропусками. Уверяла — достанет без труда, куда хотим. Однако я уже несколько сориентировалась в местном положении дел и поблагодарила вежливо и ядовито.
— Не нужны мне твои пропуска. Не дури себе голову. Надо совсем уже обалдеть, чтобы переться на закрытые пляжи.
А дело в том, что элитные пляжи имели большой недостаток — с двух до четырех закрывались. Людей изгоняли, и объекты запирались. Я собственными глазами видела, как толстая сторожиха в белом халате обыскивала все углы, заглядывала под лавки — не укрылся ли там какой подлец. Я не желала быть изгоняемой, и мы спокойно пользовались пляжем для черни, работающим бесперебойно день и ночь.
И на этом плебейском пляже лично я умудрилась вогнать Советский Союз в расходы.
«Объекты» на берегу разгорожены относительно невысокими заборами, а в море далеко вдавались молы. На дикий пляж приходилось идти довольно неблизко вдоль загороженного берега, затем спускаться к морю и возвращаться обратно метров сто. Однажды, уже собираясь домой, мы попытались сократить путь через пляж для заслуженных, по волнорезу. Выйдем — хорошо, а нет, так купим мороженое и вернёмся обычным путём.
Пошли, преград никаких, в конце у открытой калитки сидела сторожиха, мы сказали ей «до свидания» и удалились с берега. Такой более короткий путь нам понравился. На следующий день мы учинили то же самое, да условия изменились: сторожиха отсутствовала, а калитка была закрыта.
Ну закрыта, и ладно, две низенькие ограды — тоже мне, проблема. Когда мы перелезали через вторую, сторожиха уже летела — толстая, запыхавшаяся, в расстёгнутом халате. Наверное, ещё никогда в жизни она не бежала в таком темпе на рабочее место. Мы не стали её ждать, без труда форсировали преграду и ретировались домой.
Последующие события я изложу исключительно точно и подробно. На другой день мы явились на пляж без четверти одиннадцать, и нам предстала такая картина.
Бригада рабочих вбивала в морское дно очередную — пятую — сваю. Между тремя установленными сваями уже натянули сетку трехметровой высоты, навеки отгородившую дикий пляж от цивилизованного. Реакция властей на неуважительное отношение к низкой ограде оказалась молниеносной.
Однажды по пути домой мы решили для разнообразия съесть обед в огромном ресторане в саду. У калитки выстроилась очередь. Почему — непонятно, в саду уйма свободных столиков. Мы сели, прилетела официантка: нельзя занимать столик, пока не убрано, и вообще, не видим мы, что ли — стоит очередь. Идиотизм. Мы отказались от обеда, ограничились домашней едой.
Назавтра нас так и подмывало отправиться в этот ресторан. Очереди не было, все столики заняты, за некоторыми есть свободные места. Мы вежливо осведомились, не можем ли присоединиться. Пожалуйста, русский человек ничего против не имеет. Прилетела официантка с криком: нельзя подсаживаться! Господи Боже мой, что за страна!.. На сей раз я закусила удила, потому как хотелось есть, и потребовала старшую.
Примчалась старшая. Красивым польско-русским языком я произнесла целую речь.
— В чем дело? — с яростью осведомилась я. — Мы иностранцы, туристы, хотим есть — тут нельзя, там нельзя, да что же это такое, черт побери?! Ресторан здесь или тюрьма?! Где у вас можно пообедать?! Второй день не можем поесть!!!
— Один момент, — быстренько ответила она. — Сейчас, сейчас…
Она схватила нас за руки и отвела в беседку из зелени, где стояло два столика. Позвала официантку, говорившую по-польски. Что значит полное равноправие и демократия…
Обслужили нас мгновенно. Правда, мясо и здесь разжевать было невозможно. Как они его готовят и зачем столь упорно добиваются такой жёсткости?..
По возвращении домой мы рассказали об этом случае приехавшему Яцкевичусу, который очень оживился.
— Завтра иду с вами, — решительно заявил он. — Буду притворяться поляком, может, мне тоже удастся пообедать.
Он взял с собой сына, человека уже взрослого, велел ему молчать, и в беседку нас пропустили всех вместе. Официант, на этот раз простой человек, не полиглот, говорил по-русски. Яцкевичус изъяснялся только по-польски, по-русски он якобы не умел, зато прекрасно все понимал. Поели мы, во всяком случае, нормально, без всяких запретительных окриков и издевательств.
Вскоре после нашего приезда нашёлся доносчик. Странный способ доносительства, когда все делается явно. Является такой тип к правонарушителю и сообщает, донёс, мол, на тебя, а жертве доноса полагается бить себя в грудь и орать: «Ты хороший человек, я — сволочь, убей меня». К Елене тоже явился доносчик с информацией: донёс, потому как нелегально поселила у себя иностранцев. То есть нас. Елена с торжеством объявила, что мы здесь находимся легальнее, нежели она сама, после чего мы все вместе пили в беседке красное вино, доставленное доносчиком.
Революцию, устроенную мной в продуктовом киоске, быстро подавили. Я стояла в очереди за чёрным хлебом, продавщица улаживала свои проблемы с чёрного хода, я запротестовала: она должна обслуживать покупателей, а не заниматься с посторонними людьми. Утихомирила меня общественность, весьма возмущённая моими замечаниями: мы тут прохлаждаемся в отпуске, а она ведь работает! Тот факт, что работает плохо, как-то не доходил до людей, и понемножку волосы у меня на голове начинали шевелиться.
Ну и наконец… уборные. Санузлов в Ялте действительно не имелось. Я написала об этом в книге «Стечение обстоятельств», но могу и повторить. Итак, в Ялте — я тщательно проверила — общественная уборная существовала одна, и принадлежала театру. Расположенная на свежем воздухе, в саду, постройка эта — деревянная будка — была крест-накрест забита досками. Кроме того, на природе, на территории вылизанного парка культуры, я разыскала ещё одну уборную. На сей раз будка не была забита досками, зато вообще не имела дверей.
Жуткая туалетная бумага типа наждачной в этих заведениях случалась и была разбросана повсюду. Ясное дело, использованная… Она вываливалась из поставленных кое-где проволочных корзин, в ней утопал любой ресторан, любое место, предназначенное для санузла. Впечатлений от подобного зрелища передавать, наверное, не стоит. Из-за вездесущей туалетной бумаги могла опротиветь вся страна.
Сделать выводы помог мне пляж. Точнее, абсолютное запрещение приносить с собой что-нибудь съестное.
Так вот: на мой взгляд, отсутствие дверей в уборных — лишь фрагмент антишпионской акции. Не сможет шпионская морда запереться и спрятать микрофильм в бачок. Вообще ничего не сможет — все всё видят, никаких послаблений шпионам! А другая морда не сможет этот микрофильм извлечь. И вообще — любое желание уединиться уже само по себе подозрительно.
Туалетная бумага, на мой взгляд, тесно связана с пляжными запретами, и все вместе основывалось на предпосылке, что общество — это скот и в умственном отношении остаётся на скотском уровне. Первый симптом, помните, я подметила в Болгарии. Невозможно ведь что-нибудь объяснить, например, корове. Не объяснишь и людям, чего нельзя бросать в унитаз. Эти якобы слишком узкие в диаметре канализационные трубы я лично считаю кретинизмом: если слишком узкие, почему их не заменить? На кой черт продолжают выпускать такие же трубы, повторяя ошибку при каждом очередном строительстве? Ложь все это — трубы нормальные, просто власти полагают, что народ, пожалуй, побросает в трубы все, начиная с костей из так называемого мясного рагу и кончая сломанным шкафом. И что тогда делать? Лишние заботы.
С пляжем то же самое. Разве объяснишь черни, что бумага, бутылки, яичная скорлупа, куриные кости, кожица разных фруктов и другие несъедобные отбросы — не самое лучшее украшение морского берега! А если люди оставляют за собой мусор, кто будет убирать? Насколько мне удалось понять, такие услуги — позор, и ни одна из властелинш, стерегущих «объекты», ни за какие сокровища в мире не согласилась бы на этакое унижение!
Каждая сторожиха — диктатор, правящий обществом. Одну сцену где-то в археологическом музее я наблюдала в полном остолбенении. И пыталась хоть что-нибудь понять.
В музее напротив входа висело большое информационное табло, нечто вроде карты, а разноцветные огоньки показывали, что, где и когда найдено. Вошёл парень лет двадцати, подошёл к табло, включил и начал сосредоточенно изучать. Примчалась сторожиха. Как всегда толстая баба в белом халате, наверно, их специально подбирали по габаритам. Она набросилась на парня, как крокодил — нельзя прикасаться к музейным экспонатам. Парень пытался объяснить — хотел по табло сориентироваться в находках, ни к чему не прикасался, только включил табло. Не помогло. Сторожиха полетела за помощью и вернулась с мадам хранительницей музея, такой же комплекции и, по-видимому, такого же умственного уровня. Две гарпии ринулись на парня с криком, тот не выдержал, бросил к черту археологию и сбежал.
Советский Союз начал меня пугать.
С уборными, прошу прощения, я ещё не закончила. Припомнилась мне одна наша, забавная и оригинальная и не идущая ни в какое сравнение с русскими. Находилась она в старинном историческом здании, где моя приятельница участвовала в конференции, кажется, библиотечных работников. Посетила она туалет. Посередине огромного зала на подиуме стоял унитаз — прямо-таки трон, а вокруг, в трех стенах, шесть дверей, и неизвестно, заперты ли они. До ручки, чтобы проверить, не дотянешься — далеко. И это не где-нибудь на вокзале, а в здании, призванном нести культуру.
Приходит мне в голову — возможно, весьма кстати, что наш бывший строй (непонятно почему именуемый коммунистическим, гораздо более ему подходит название «диктатура пролетариата»…), последовательно направленный на оболванивание общества, проблему санитарных узлов рассматривал как вспомогательный фактор. Ведь свинье или корове все едино…
Мне пришлось отвозить Яцкевичуса в Симферопольский аэропорт, и по пути опять со мной приключилось нечто экстраординарное. Мы решили пообедать. Оказались в изысканном ресторане. Грязной бумагой туалет здесь был, само собой, завален, как и все подобного рода заведения. Однако на сей раз речь о другом. Официант заговорил с нами, обрадовался, что мы из Польши, и попросил об одолжении. Он потерял всякую связь со своим приятелем, поляком, адрес знал, кажется, и номер телефона тоже, и желая восстановить отношения, попросил нас передать ему бутылку водки. Пожалуйста, мы ничего не имели против. В благодарность официант принёс нам бутылку вина за счёт фирмы. Вино мы не открыли и сделали большую ошибку.
Я сама и спровоцировала эту ошибку. За рулём я никогда не пью, вот и сваляла дурака из-за чрезмерного законопослушания. Запретила открывать бутылку — сама в рот не возьму, а дискриминации тоже не потерплю, короче, открыли мы вино лишь дома вечером.
Называлось оно «Бархат Украины» и вполне заслуживало такого названия. Красное, сухое. Я пивала разные вина — итальянские, французские, испанские, люблю сухое вино, но такого шедевра, признаюсь, никогда не пробовала. Фантазия, а не вино! Мы возжаждали закупить его побольше и привезти домой, но не тут-то было. Искали повсюду, в магазинах, в ресторанах — бесполезно. Никто не слышал о «Бархате Украины», но ведь я же сама пила его! По сию пору не понимаю, неужели такая большая страна произвела всего одну-единственную бутылку вина, коей распоряжался официант в Крыму! Распробуй мы напиток сразу, спросили бы его, где достать. Я не распространяюсь уж о факте: в каком другом государстве гость в ресторане получил бы вино в подарок от официанта!..
Елена, как я говорила, сорвиголова, решила во что бы то ни стало показать нам Севастопольскую панораму, абсолютно недоступную заграничным гостям. В прошлом веке Севастополь был военным портом, и ни один иностранец не имел туда доступа. Даже паром проплывал мимо города лишь ночью и в километре от берега. Если же местный житель хотел сесть на пароход или сойти на берег, его транспортировали лодкой. Чистое безумие. В общем, о нас и речи не могло идти.
Елена, однако, решила рискнуть. Велела нам молчать. Поехали на её «Волге», с Ириной. Я особенно в панораму не рвалась, ну существует такая, и ладно, жила без неё и дальше обойдусь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26