А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Мне удалось спустить половину, а потом я поставила на черное, четное
и на четыре номера сразу. И все вышло, вернее, из четырех номеров выиграл,
конечно, один, чудес не бывает, но я все равно опять получила кучу мелочи.
Четыре раза подряд я ставила на нечетное и выигрывала. Крупье выплачивал
мне уже крупные суммы. Тут я отважилась опять покуситься на номер. Сто
крон мелочью я поставила на восьмерку, и восьмерка вышла. Ничего не
поделаешь, деньги надо было куда-то девать, я принялась заталкивать их в
сетку, где лежал атлас. Сетка моя была не сетчатой, а из обычной ткани,
что оказалось весьма кстати. Мелочь продолжала меня раздражать, я ставила
ее, не считая, на что попало, и упорно выигрывала. Просто проклятие
какое-то!
Наконец я придумала хитрый способ избавиться от мелких денег. Я
бросила на красное горсть мелочи (потом оказалось, что там было 120 крон)
в надежде, что пропадет же она в конце концов. Красное выиграло, а я опять
бросила. Красное выигрывало, а я ставила и ставила, одновременно пытаясь
пересчитать то, что было у меня в руках и на коленях, и раскладывая деньги
стопками по сотням, чтобы хоть как-то разобраться в них. Десятикроновыми
бумажками я могла бы уже наполнить мешок из-под картофеля. Среди десяток
то и дело попадались более крупные купюры. Красное выигрывало с
постоянством, достойным восхищения, вместе с крупными банкнотами крупье
продолжал подсовывать мне и мелочь, так как честно подсчитывал все до
последнего гроша, и я окончательно пала духом. Отказавшись от неравной
борьбы с мелочью, я сгребла груду денег с красного, которое тут же
перестало выигрывать, и пустила в ход стопки десяток. Дважды я выиграла и
полученные купюры, к счастью крупные, тут же затолкала в сетку. Затем я
удвоила ставку, стараясь по возможности избавиться от десяток, опять
выиграла, и так была поглощена игрой, что ничего вокруг не замечала. Жарко
было ужасно, шляпа у меня съехала набок, парик наверняка тоже. Какое
счастье, что у меня не было с собой зонтика! Сумки мои под стулом все
время кто-то пинал, возможно, я сама, и если бы мне пришлось еще и о
зонтике думать, я бы совсем спятила. Я наклонилась, чтобы затолкать в
сетку очередной выигрыш. И тут началось.
Крики, раздавшиеся в районе входной двери, я услышала, когда голова
моя была под столом. Поспешно вынырнув, я увидела, что в комнату ворвались
какие-то люди, двое или трое. Игроки прервали игру, за соседним столиком
поднялся какой-то бледный индивидуум с дико блестевшими главами и пеной на
устах. Возникло всеобщее замешательство. В другую дверь ворвался какой-то
человек. Таращась во все стороны, я взглянула на него, и он в этот момент
посмотрел как раз на меня. Мне показалось, что лицо его прояснилось, и он
двинулся явно в моем направлении. Продвигался же он с известными
трудностями, так как помещение, хотя и большое, все же было ограничено,
людей было много, и все они вдруг в панике начали метаться. Я сама пока не
металась, но тоже испугалась и подумала, что если это полиция, то они,
чего доброго, отберут и мои честно выигранные в Шарлоттенлунд четыре
тысячи, но потом вспомнила, что в случае чего Лысый Коротышка подтвердит
мой выигрыш. Тут началась стрельба.
Стрелял тот тип с пеной у рта и диким взглядом. Те, что ввалились в
комнату, кинулись к нему, он вырвался и продолжал стрелять куда попало,
переполох усилился и крики тоже, прямо Содом и Гоморра. Игроки попрятались
под столы, и, пожалуй, я одна оставалась на своем месте. Вряд ли это
объяснялось избытком храбрости, я просто-напросто остолбенела.
Вытаращив глаза, смотрела я на то, что творится вокруг. А тот
мужчина, что направлялся ко мне, вдруг остановился, сделал еще два шага,
путь перед ним расчистился (большинство игроков уже сидело под столами),
он еще постоял немного, потом колени его подогнулись и он рухнул головой
вперед прямо к моим ногам. И в такой неудобной позе он свалился, что я,
хоть и остолбенелая, но побуждаемая чисто человеческим состраданием,
наклонилась к нему и попыталась передвинуть его голову с ножки стола на
мою сетку, набитую бумагой, следовательно, мягкую. А он, судорожно хватая
воздух ртом, явно пытался что-то сказать.
- Ecoutez! - прохрипел он, из чего я сделала вывод, что раненый
намерен говорить по-французски.
- Ладно, ладно, - успокаивала я его. - Тихо, не надо говорить...
- Слушай, - с усилием повторил он и продолжал, задыхаясь и
останавливаясь после каждого слова: - Все... сложено... сто сорок
восемь... от семи... тысяча двести два... от Б... как Бернард... два с
половиной метра... до центра... вход... закрыт... взрывом... повтори...
Все это он выдавил из себя как одну непрерывную фразу, и я не сразу
поняла, что последнее слово относится ко мне. Это его очень рассердило.
- Repetez! - простонал он с таким отчаянием, что чуть было тут же не
окочурился.
Память у меня всегда была хорошая, повторить нетрудно, тем более что
нехорошо препираться с умирающим, и я повторила:
- Вес сложено сто сорок восемь от семи, тысяча двести два от "Б", как
Бернард, вход закрыт взрывом, два с половиной метра до центра.
Я немного переставила слова, это опять его рассердило, и он начал
повторять фразу с начала, через каждое слово заклиная меня хорошенько все
запомнить. И совершенно излишне, я была уверена, что до конца дней своих
не забуду всего, что тут происходит. Тем не менее я покорно повторяла за
ним каждое слово.
- Связь... торговец рыбой... Диего... па дри... - добавил он и
покинул сей бренный мир.
Я не знала, что такое "па дри", да и вообще не поняла ни слова из
того, что он говорил, то есть слова-то сами по себе были понятны, но что
все это означало? Смутно я сознавала, что мне доверена какая-то важная
тайна. А важные тайны отличаются тем, что неизвестно, для чего они
существуют.
Занятая умирающим, я не следила за развитием событий в зале. Теперь
же, подняв голову, увидела, как в ту самую дверь, в которую вошел
покойный, ворвался какой-то человек с револьвером в руке и бросился к
трупу.
- Умер? - крикнул он мне, хотя и дураку было ясно, что тот умер.
Впрочем, вновь прибывший и не ждал моего ответа, а сразу же накинулся на
меня, для разнообразия по-английски:
- Он говорил с тобой? Что сказал? Отвечай! - И с этими словами ткнул
своей пушкой прямо мне в печень. Мне это очень не понравилось. Я вообще не
выношу, когда меня принуждают силой что-то делать, а моя печень и без того
доставляет мне неприятности. Так что подобные манипуляции с ней уже
совершенно излишни. Вот почему я ответила только одним польским словом -
коротким и выразительным. Но даже если бы и хотела, я ничего не смогла бы
ему объяснить, потому что он вдруг резко изменил свои намерения, схватил
меня и поволок к той двери, из которой появился. Я едва успела прихватить
свою сумку и сетку.
Сначала я попыталась вырваться, но тут же отказалась от этих попыток,
увидев за дверью полицейского в форме. Остаток здравого смысла подсказал
мне, что в моем положении самое лучшее - перейти на сторону полиции, и чем
скорее, тем лучше. Я рванулась к представителю власти, пробилась сквозь
толпу и оказалась по ту сторону двери. Мой преследователь, к моему
удивлению, не препятствовал мне, но и не выпускал меня из рук.
- Мне нужно поговорить с вами! - громко крикнула я полицейскому,
вырываясь из рук вцепившегося в меня негодяя. Негодяй как-то слишком легко
выпустил меня. Полицейский смотрел не на меня, а на что-то за моей спиной.
- Конечно, конечно, только давайте уйдем отсюда, - сказал он как-то
рассеянно.
Я оглянулась и увидела целый табун ворвавшихся в притон полицейских.
В это время избранный мной блюститель порядка резко повернул меня опять
спиной к двери и закрыл мне лицо чем-то вроде мягкой рукавицы. Я хотела
сдернуть ее, но негодяй схватил меня за руки, а тут еще сумка и сетка. Я
вдохнула приторный залах, сразу напомнивший мне больницу.
"Наркоз! - пронеслось в голове. - Только не дышать!" - И, видимо,
вдохнула.

Случается, что человек проснется в своем доме, в собственной кровати,
и все-таки в первую минуту не понимает, где находится. Что же говорить
человеку, который после наркоза просыпается в таком месте, которое не
знает, как и назвать.
Было мне мягко, ничего не скажу. И это было моим первым ощущением.
Вторым - что мне как-то нехорошо, и тут же появилась мысль о минеральной
воде. Впрочем, мысль какая-то смутная, абстрактная, которая воплотилась в
образе искрометного, пенящегося ручейка, приятное журчание которого
заглушало монотонный, навязчивый звук, действующий на нервы. Я открыла
глаза.
Надо мной был белый низкий потолок в форме полусферы, очень странный,
впрочем, может, это был вовсе и не потолок? Бессмысленно пялилась я на
него некоторое время, потом решилась посмотреть по сторонам.
То, что было справа, я сочла, после некоторых размышлений, спинкой
дивана, обитого черной кожей, из тех, которые в Копенгагене стоят от пяти
тысяч и выше. Такая дорогая спинка вполне меня устраивала, и я посмотрела
в другую сторону. Мне пришлось смотреть довольно долго, так как то, что я
увидела, никак не вязалось с потолком. Столики, кресла, ковер и прочие
предметы должны были находиться в нормальном помещении, а не в бочке с
полукруглым потолком. Зато ему вполне соответствовали окна в слегка
выгнутой стене, длинный ряд маленьких окошечек, которые как-то очень
хорошо сочетались с навязчиво-монотонным шумом. По другую сторону
помещения, над моим диваном, тоже были такие же окошечки. Ничего не
поделаешь, приходится примириться с фактом, что я нахожусь в самолете. И
что этот самолет летит.
Мой характер не позволил мне долее оставаться в бездействии. Я
опробовала все части своего тела, сначала осторожно, потом смелее; все
действовало, неприятное ощущение внутри меня постепенно уменьшалось, я
слезла с дивана (который действительно оказался диваном, обитым черной
кожей), переместилась в кресло и глянула в окно.
Я увидела пространство, настолько огромное, что испугалась, уж не в
космосе ли я нахожусь, но тут же успокоилась, вспомнив, что в космосе
должно быть темно, мое же пространство было наполнено светом. Вскоре мне
удалось различить в нем отдельные элементы. Надо мной было безграничное
небо, подо мной столь же безграничная водная гладь. Между ними
просматривался горизонт.
Постепенно я пришла в себя как физически, так и умственно. Теперь я
осмотрелась уже более внимательно и обнаружила на диване свое пальто, а
возле дивана шляпу, сумку и сетку. Парик по-прежнему находился на голове.
Я была босиком, вернее, в чулках, а сапоги стояли по другую сторону
дивана. Все было на месте, материального ущерба мне не причинили.
Мысль о материальном ущербе заставила меня осмотреть сумку и сетку.
Обе они были набиты деньгами.
"Поразительно честные бандиты", - удивилась я. А в том, что меня
похитили бандиты, я ни минуты не сомневалась. Кто же еще? Зачем им
понадобилось меня похищать, я пока не придумала. Правда, для такого
предположения еще не было никаких оснований, разве что в глубине души я
желала этого, так как всегда питала склонность к рискованным предприятиям.
Вместо того чтобы предаваться отчаянию, я решила подсчитать свои
капиталы. Странное зрелище, должно быть, представляла я, сидя с ногами на
диване, окруженная со всех сторон кучками измятых банкнотов. Я насчитала
пятнадцать тысяч восемьсот двадцать крон, с некоторым трудом перевела это
в доллары, и получилась приличная сумма - свыше двух тысяч. Под деньгами я
обнаружила сигареты. Закурив, я поняла, что мне совершенно необходимо
сделать две вещи: умыться и напиться минеральной воды. А уже потом я обо
всем подумаю.
В этом прекрасно меблированном аэроплане наверняка имелся так
называемый санузел. Надо его поискать. По причинам, не совсем ясным для
меня самой, я решила вести себя как можно тише, не звать на помощь, пусть
они думают, что я еще не очнулась. Кто "они", я не знала, но не
сомневалась, что на самолете должны быть люди. Хотя бы пилот, правда?
Зная расположение помещений в нормальных самолетах, я направилась в
хвост, без колебаний определив, где у самолета перед, т.е. нос. Я подошла
к небольшой дверце и уже взялась за ручку, как вдруг услышала голоса,
доносящиеся из-за этой двери. Я осторожно отпустила ручку и приложилась
ухом. Попробовала в нескольких местах, и наконец нашла точку, где было
кое-что слышно.
Люди за дверью разговаривали по-французски, что меня вполне
устраивало. В целом их беседа доносилась до меня в виде нечленораздельного
шума, но отдельные фразы звучали вполне отчетливо, и то, что удалось
разобрать, оказалось чрезвычайно интересным.
- Идиотская история! - услышала я сердитый и уверенный голос.- Не
можем же мы перетрясти всю Европу, сантиметр за сантиметром!
- Эх, надо ж было так ошибиться! - воскликнул с раздражением другой
голос.- И убить ее мы не можем, вообще ничего ей не можем сделать, пока не
скажет...
Дальше ничего нельзя было расслышать, но вот неожиданно прорвалось
несколько отчетливых фраз:
- Да нет, наверняка поймет. А если даже и не поймет, достаточно того,
что сообщит в полицию. Хотя бы о том, что увидит!
- Так какого черта нужно было тащить ее с собой?
- Другого выхода но было. Теперь уже ничего...
Голоса зазвучали приглушенно, я с трудом улавливала лишь обрывки
фраз:
- ...так она нам и скажет! Ты бы на ее месте сказал?
- У меня идея! Предложим ей вступить в дело.
- Шеф не согласятся!
- Дурак! Зато она согласится, все скажет, а потом несчастный
случай...
И дальше опять неразборчивый гул голосов, из которого я понимала лишь
отдельные слова:
- ...в долю... процент согласуем... можно наобещать...
- Неплохо придумано!
- ...ни в коем случае не выпускать. Стеречь как зеницу ока до
прибытия шефа...
- ...наш единственный шанс - вытянуть из нее до этого...
- ...если не забыла...
И опять неразборчивый шум, перекрытый властным голосом, видимо,
старшего в компании:
- Ясное дело, потом ликвидировать. Но бесследно! Не так халтурно, как
обычно ты работаешь, а действительно никаких следов. Мы не можем
рисковать.
- А на проснулась ли она? - вдруг с тревогой спросил другой голос.
Одним кенгуриным прыжком я оказалась на своем диване, но не легла, решив,
что сидеть имею право, а изобразить на лице состояние полной прострации
мне не составит ни малейшего труда. Дверь, однако, оставалась закрытой,
как видно, они не торопились проверить, в каком состоянии я нахожусь.
"Что же все это значит, черт побери? - думала я, сидя на диване с
совершенно естественным идиотским выражением на лице. - Что такое я должна
им сказать? О какой ошибке они говорили? Сказать?.. А, так, значит,
покойник... Дал маху, что и говорить. Действительно, ошибочка..."
Услышанное произвело на меня столь сильное впечатление, что я
полностью пришла в себя и начала сосредоточенно обдумывать создавшееся
положение. Значит, меня обременили какой-то потрясающе важной тайной.
Минуточку, что он там говорил? "Все сложено сто сорок восемь от семи,
тысяча двести два от "Б", как Бернард, два с половиной метра до центра".
Так, что еще? Ага, "вход закрыт взрывом". Нет, что-то еще было. О рыбаке,
кажется. Нет, не о рыбаке. "Связь торговец рыбой Диего" и еще что-то. Что
же? А, вот: "па дри". И не закончил. Интересно, что бы это все значило?
"Перетрясти всю Европу..." Видимо, они что-то где-то спрятали и
зашифровали место, а этот блаженной памяти придурок доверил мне шифр.
Действительно, нашел кому... А теперь эти негодяи за стеной хотят, чтобы я
сообщила его им, если помню. Помню, а как же! Только сохрани меня бог
проронить хотя бы слово. Ясно, что потом меня сразу пристукнут - и поминай
как звали. Сами так сказали. Могут и сейчас это сделать, чего проще -
вытолкнуть из самолета, вон сколько кругом воды! А кстати, что это за
вода? И куда мы, собственно, летим?
Я взглянула на часы. Они еще шли и показывали 12 часов 15 минут. Я
машинально их завела и принялась размышлять. Вода и вода, куда ни глянь, а
летим мы на очень большой высоте. Столько воды - это наверняка
какой-нибудь океан, на море не похоже, его не хватило бы, нечего и
говорить.
Я вытащила из сумки свой драгоценный атлас, от одного прикосновения к
которому испытала величайшее счастье, слегка, правда, омраченное
создавшейся неприятной ситуацией. В моем распоряжении было два океана -
Атлантический и Тихий. Самолет наверняка поднялся из Копенгагена, это
отправная точка. Так, дальше. Я не могла проспать двое суток, иначе бы
часы остановились. К Атлантике - налево, к Тихому океану - направо. Если
бы это был Тихий океан, нам пришлось бы пролететь всю Европу и Азию. Нет,
слишком далеко. Ага, вот еще много воды к югу от Индии, между Африкой и
Австралией, но и здесь пришлось бы лететь через всю Европу. Из Копенгагена
до Сицилии самолет летит пять с половиной часов, я знаю. А сколько времени
я была без сознания?
Подумав, я пришла к выводу, что от десяти до одиннадцати часов.
События в игорном доме развернулись около полуночи, может, в полпервого.
Значит, прошло около одиннадцати часов. Как бы ни спешили мои похитители и
какими бы средствами ни располагали, они никак не сумели бы вылететь
раньше, чем через 2 часа. Ведь на Конгенс Нюторв нет аэродрома, до него им
пришлось добираться, да еще тащить меня в виде бесчувственной колоды, что
отнюдь не ускоряло передвижения. А тащили меня, по всей видимости,
осторожно, не волокли же, парик вон на голове остался... А раз говорят об
ошибке, значит, меня они не предвидели, я для них неожиданность, это
обстоятельство должно было задержать их. Так что и три часа можно
накинуть...
Атласа мне уже было мало; я вытащила из сумки маленький календарик
польского Дома книги, который уже не раз помогал мне в разных житейских
перипетиях. Несколько минут сложных расчетов и многократные выглядывания в
окно с целью установить положение солнца утвердили меня в мысли, что я
лечу над Атлантикой, что в том месте, где я нахожусь, должно быть десять
часов или девять тридцать и что мы летим в юго-западном направлении.
Точнее, более в южном, чем в западном. И если вскоре под нами покажется
суша, то это должна быть Бразилия.
Правда, мои рассуждения были чисто теоретическими, и тем не менее мне
стало плохо при одной мысли о том, что я могу оказаться в Бразилии в своем
зимнем пальто, в сапогах на меху, в теплых рейтузах и платиновом парике.
Спрятав календарик и атлас, я сидела неподвижно, глядя бездумно на
солнечные блики за окном, и пыталась как-то упорядочить свои мысли.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30