А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


"Пожалуйста, ничего не говорите... не отвечайте... Я понимаю, что наговорила много лишнего... Нам надо возвращаться... Не повезло с погодой... Боже мой,- говорила она,- вы совершенно промокли! Вам надо сменить платье. Пожалуйста... вот сюда.- Она немного суетилась.- Вы найдете там всё, что нужно... Вы умеете разжигать камин?"
Умытый и причесанный, я чиркал спичкой, сидя на корточках, подобрав полы шелкового халата. Она вошла. Как и я, она была в кимоно. Я откупорил бутылку. Мы сидели между свечами. Воцарилось спокойствие, больше ничего не было сказано, словно ничего не произошло; в сущности, и не могло произойти; в самом деле, лицо ее выражало полную безмятежность, уста произносили будничные, незначащие слова - она давала мне понять, что не было никакого разговора. Двое, женщина и мужчина, сидели за столом, трещали дрова, мерцали свечи, искрилось вино. И вот она явилась издалека, непостижимая музыка, четырежды стучащая тема наполнила счастьем, которому нет названия, рояль робко начал разговор, вполголоса ответил оркестр; но постепенно скрипки овладели собой, стали задавать тон, почувствовалось тайное могущество, и волшебная тема отступила, прощальная, уплывающая, как далекий остров вечной юности.
ХIХ
Новость, которую я услышал от Клима, не была новостью: к этому шло. Правда, всё это происходило по секрету от меня: телефонные переговоры, визиты и совещания, во время которых Клим оставался с гостями в своем кабинете. Меня не приглашали, со мной не советовались, меня оставили в покое. Я не протестовал. Мало-помалу мы вовсе перестали разговаривать, обсуждать что-либо; коротко приветствовали друг друга, после чего каждый уединялся в своей комнате и делал что положено. Главное - при всей его всё еще не остывшей сенсационности - подразумевалось само собой.
Главное - это был гниловатый запах весны, которым тянуло всё сильней из России. То, чему я отказывался верить, по-видимому, совершалось на самом деле, неотвратимо и с возрастающей скоростью: глетчер сдвинулся с места и поехал вниз, крошась и оплывая на солнце. Каждая неделя приносила новые перемены. Клим объявил, что на очереди вопрос о восстановлении гражданства. "Тебя, конечно, это вряд ли интересует". Мое равнодушие уже не раздражало его. По-видимому, он давно списал меня в расход. Войдя как-то раз в комнату, где я проделывал свое обычное упражнение, он коротко осведомился о чем-то, поглядел в окошко и пробормотал: "Да, кстати... не помню, говорил ли я тебе".
Я встал на ноги.
"Журнал закрывается".
Как уже сказано, этого надо было ожидать, и всё же я был несколько ошарашен.
Журнал был, что ни говори, нашим общим детищем, он сделался для нас почти живым существом, и вот теперь тебе объявляют, а вернее сказать, доводят до твоего сведения, что это живое существо готовится испустить дух.
"Когда?" - спросил я.
"По-видимому, со следующего месяца".
Клим развел руками, это было сказано так, словно весть была неожиданной для него самого. Было сказано - и он почувствовал облегчение. Он поспешил уточнить: то есть, конечно, не закрывается насовсем. Приостанавливается. Мы рассчитываем возобновить его на новой основе.
Я спросил: кто это "мы"?
"Я... и будущие сотрудники. В конце концов и ты тоже... Если, конечно, захочешь".
То есть явно подразумевалось, что я не захочу. На новой основе - это значило "там".
"Ты решил вернуться?"
"Разумеется. А как же иначе? И ты еще спрашиваешь".
"Но ты мне об этом ничего не говорил".
"Разве?.. Господи, но это же ясно! Это же само собой разумеется. Что нам здесь делать? Когда там такие события. Происходит настоящая революция! Мы просто обязаны вернуться".
Я спросил, могу ли я рассчитывать на выходное пособие.
"Какое пособие?"
"Фирма закрывается и выплачивает служащим компенсацию. Так принято... по крайней мере в этой стране".
Последнюю фразу не следовало произносить. Получалось так, что я противопоставляю "эту страну" варварским обычаям России. И как бы попрекаю моего товарища тем, что он верен этим обычаям. В былые времена он бы взорвался. Но теперь - никакой реакции. Словно он хотел показать, что он уже там, по ту сторону границы. Покачал головой. Конечно, никакого пособия мне не полагалось. Наши средства на исходе. Южный барон, как мне, вероятно, известно, отказал. Из Штатов больше ничего не поступает: они там считают, что холодная война кончилась. Так что уже по этой причине пора было закрывать лавочку.
Но сколько-то еще осталось, сказал я. Нет, сказал Клим, денег хватит только на то, чтобы переправить технику и остальное.
Он собирался забрать с собой обе пишущие машинки, копировальный аппарат, еще что-то и гордость редакции - недавно приобретенный компьютер. Прочее составлял наш архив, стопки старых номеров журнала, крамольных брошюр и рукописей. Говорить больше было не о чем, все же я не удержался и спросил:
"А если там ничего не получится?"
"В каком смысле?"
"Если не удастся наладить выпуск?"
"Не думаю,- сказал он.- Наш журнал там известен. Одним словом..."
Одним словом, надо ехать, все эти годы мы держали руку на пульсе страны, но теперь события развиваются столь стремительно, что мы здесь начинаем отставать. Даже если бы денежки не иссякли, надо было выпускать журнал там. Надо ехать, надо возвращаться туда, где нас ждут, где мы нужны, где нам готовы всё простить. Что простить? Да то, что мы сбежали, оставили родину, бросили нашу старую мать.
"Выходит,- пробормотал я,- можно считать себя уволенным?"
"Выходит так",- промолвил Клим и снова развел руками. Я окинул взглядом свой "кабинет", оторвал прикнопленный над столом план очередного номера, снял цветной календарь, свернул в трубку и сунул в карман. На улице шел проливной дождь; постояв в подъезде, я швырнул в урну календарь и двинулся в неизвестном направлении.
Summing up8,- я испытывал облегчение.
ХХ
Как ни странно, восстанавливать иные события легче некоторое время погодя, нежели сразу после случившегося; память переживает нечто подобное обмороку, нужен срок, чтобы она пришла в себя. Дождь покончил с бабьим летом. Мы ввалились в уединенный дом, промокшие до нитки. Дождь шумел ночь напролет с воскресенья на понедельник, тот самый понедельник, когда Клим объявил о своем решении, и во весь обратный путь в город стрелы дождя летели навстречу окнам вагона. И когда, выйдя из нашей конторы на улице Шеллинга, чтобы никогда больше не увидеться с моим товарищем (позже я узнал, что он в самом деле отбыл, некоторое время спустя вернулся, снова уехал, журнал, по слухам, не возобновился), когда, стоя в подъезде с ненужным календарем в руках, я думал о том, что непостижимая судьба поворачивает ко мне свой серебряный лик, чтобы сказать мне, что я свободен,- а ведь что в конце концов было самым глубоким, самым заветным моим желанием, как не мечта избавиться раз навсегда от всех обязанностей? - когда я стоял и размышлял, дождь по-прежнему хлестал по черному тротуару и гнал согбенных прохожих, и мимо, с могильным сиянием фар, в веерах брызг неслись автомобили. Итак... на чем мы остановились?
Воистину на самом прекрасном из вечеров, по крайней мере прекрасно начавшемся или, лучше сказать, прекрасно задуманном. Патрицианка, сошедшая с полотна ХVII века, указала на ванную. Гость принял душ и, облачившись в восточный халат, словно повелитель, прошествовал в маленькую гостиную.
Я вспомнил, как это делалось в годы нашей юности, в те дни, когда мы провели однажды каникулы в деревенской избе, вдвоем, с запасом привезенных продуктов и вин, с заснеженным штабелем дров на дворе, сложил крест-накрест сухие мелко распиленные поленья, между ними щепочки, комок бумаги. Voila`! Огонь заплясал в камине. Я проверил тягу, придвинул решетку к очагу, я уселся за стол и ввинтил штопор в бутылку отличного шабли primeur. Хозяйка, маленькая и уютная в тесном оранжевом кимоно, в вязаных носках, внесла тарелки с едой.
Ни единым словом не было упомянуто о том, что произошло на лесной опушке. Мне стало ясно: она спохватилась, она поняла, что совершила оплошность, и благодарна за молчаливое согласие считать несостоявшимся наш дикий разговор. Я похвалил вино, мы наслаждались покоем, сухостью, теплом, божественной музыкой, это был Четвертый фортепьянный концерт Бетховена, мой любимый,- и сидели, как зачарованные, глядя на язычки огней. Говорят, три свечи - дурное предзнаменование, так по крайней мере считалось в России. Здесь же, если не ошибаюсь, они служат знаком и обещанием благополучия. Pax in terra et in hominibus benevolentia.
Вспомнились эта формула, поход в больницу, покойный профессор - как далек был от этого мира тот, куда я ненароком забрел! Как далека была от них планета, на которой мы жили зимой в заваленной снегом деревне, вдвоем с запасом еды и вина, с отсветами огня на железном полу перед печкой. И снова pax in terra, на земле мир. Я спросил, католичка ли она. Взглянув на меня, она спросила, почему я спрашиваю, я не знал, всё говорилось по наитию, невзначай. Да, конечно, сказала она; как и подобало южной дворянке; потом добавила: "Для меня это большого значения не имеет".
"Религия?"
"Не религия, а вероучение. Существует разница между культом и..."
"И чем?"
"Верой в Бога".
"Вы верите?"
Она снова взглянула на меня и ничего не ответила.
"Но вы бываете в церкви".
Должно быть, она подумала, что я намекаю на мое времяпровождение на ступенях св. Непомука и мое разоблачение. Перевела глаза на желтые лепестки огней - фаллические цветы на трех стеблях - и проговорила:
"Да, бываю".
Я встал, чтобы подбросить дров, вернулся, подлил ей и себе, за что же мы выпьем, спросил я. "В самом деле,- улыбнулась Света-Мария, подняв бокал,- за что? Может быть, за вас?.."
Она сидела спиной к огню, прошло невообразимо много времени, в камине что-то происходило, летели искры, рушились черные головни, некогда бывшие юной порослью, стройными стволами, аккуратными поленницами, и за это время прошла вся наша жизнь, и жизнь была разрублена пополам, когда обстоятельства, о которых нет ни малейшей охоты вспоминать, вынудили меня оставить Катю и опостылевший город, пресловутую родину, а лучше сказать, когда эта родина вышвырнула меня пинком под зад,- а как же Катя? - думал я и не мог ответить. И вот теперь я сижу за столом, в невероятном японском облачении, вернее, сидит моя уцелевшая половина, в доме, где я никогда не был и никогда больше не буду, перед маленькой пышноволосой женщиной, отважно предложившей себя и тотчас отказавшейся от своего проекта, сижу в последний раз, ибо и с ней я больше не увижусь. Мысли, которые и мыслями не назовешь, картины одна другой притягательней и ужасней проплывали на дне моих глаз, машинально я протянул руку и отпил глоток.
"Конечно,- проговорила она,- и у меня есть проблемы..."
Я перевел на нее вопросительный взгляд.
"Прежде всего я nullipara".
"Что это значит?"
"Не рожавшая. Мой врач считает, что есть известный риск..."
Значит, она вовсе не думала отказываться. Весь вечер ее мысли вертелись вокруг этого предложения! Значит, то, что в "проекте" должны участвовать двое, что в конце концов у меня есть собственная гордость,- ею вовсе не принималось во внимание.
"Света-Мария..."
"Молчите. Это не ваше дело. Я же говорю - мои проблемы. Я ужасная трусиха. Вы знаете, что мне уже за сорок? К тому же доктор говорит, у меня узкий таз..."
"Вы что, обсуждали всё это с вашим врачом?"
"Конечно, а как же! - Она добавила: - Он абсолютно надежный человек".
Я молчал, она продолжала:
"Может быть, следовало побеседовать со священником. Но я вам уже говорила... Я, может быть, и верю в Бога. Да, конечно, я верую. Только, знаете, наша церковь как-то не внушает мне доверия".
"Еще бы",- заметил я, невольно отклоняясь от темы.
"Вы, наверное, православный. Православие - очень строгая религия".
"Ее не существует,- сказал я.- В России, во всяком случае".
"Как это?"
"Так. Одна оболочка. Видимость".
"Вы думаете? - сказала она рассеянно. Она пробормотала: - Иногда мне начинает казаться, что вас мне послал Бог..."
Говоря по правде, меня слегка передернуло от этих слов.
Не помню, что я ответил. Должен оговориться, что чужой язык имеет свои преимущества. Чужой язык освобождает от запретов. Он кажется безопасней. Слова не так обжигают, как на родном языке. На чужом языке можно говорить о вещах, которые на своем родном невозможны, на чужом языке легче признаться в любви или отказаться от любви... Одним словом, я не думаю, что мог бы вести разговор с хозяйкой, случись нам беседовать по-русски.
Она умолкла, занятая своими мыслями, предоставив мне заполнить паузу незначащей репликой, вместо этого я вышел из-за стола, выбрал свободное место и, взмахнув руками, встал на голову.
"Что вы делаете?"
"Баронесса,- сказал я с пола,- мне так легче собраться с мыслями".
ХХI
Обыкновенно, изъясняясь на языке аборигенов, я непроизвольно начинаю на нем же и думать или по крайней мере приводить в порядок свои мысли, теперь же я заметил, что думаю по-русски. Полагаю, со мной согласятся, если я скажу, что язык родных осин удивительно хорошо приспособлен к тому, чтобы размышлять на нем, находясь в позе, которую я продемонстрировал моей собеседнице.
"И долго вы так будете стоять?"
"Всего три минуты, дорогая",- сказал я.
Мы снова сидели за столом, перед оплывшими свечами. Над черными руинами в камине плясало бесовское пламя, это была агония. Баронесса встала и вернулась, сияя улыбкой, неся два высоких бокала и в крахмальной салфетке бутыль в оранжевом уборе под цвет ее кимоно, среброголовую, с портретом знаменитой вдовы.
"Я считаю, нам нужно отпраздновать нашу свадьбу!"
"Вы еще не получили согласие жениха",- сказал я холодно.
"Ах да, согласие...- Меня смерили длинным взглядом.- Я считаю,- внятно сказала она,- что мы должны отпраздновать нашу свадьбу".
Я отделил станиолевую обертку, снял проволочный предохранитель, медленно угрожающе вращая куполообразную пробку, сдерживая напор газа, я смотрел в глаза моей сообщнице, это был поединок зрачков; я почувствовал, как дернулась моя щека, слабый хлопок, словно отдаленный взрыв, нарушил молчание, легкое облачко курилось над горлышком, ледяной напиток полился в бокалы. Стоя мы ждали, когда осядет пена. Мы напоминали дипломатов двух враждующих государств. Медленно, с опаской были вознесены кубки. "Prost!" - И она назвала меня по имени.
"Prost".
Я спросил, подняв брови: не подкинуть ли еще дров в камин?
Она покачала головой. Я заметил, что ее взор изменился: что-то почти умоляющее.
Она промолвила - холод шампанского проник в ее голос:
"Между прочим, отвернуться от дамы, когда она бросает вам цветок, это... по меньшей мере невежливо. Знаешь что... Ведь мы теперь на "ты", не правда ли. Я понимаю, что так просто это не делается... Не надо сейчас об этом думать. Предоставь вещам идти своим естественным ходом".
"Естественным?"
"Конечно. Разве это не естественно, если мужчина и женщина остаются наедине и... ясно, что дальнейшее неизбежно?"
"Неизбежно?"
"Да".
"Мне кажется,- сказал я,- в нашей ситуации есть что-то комичное".
"Может быть... Отнесись к этому легче. Русские из всего делают проблему. В конце концов это действительно забавно: представь себе, что у тебя интрижка с дамой из хорошего общества. Нет, нет! - Она помотала головой.- Я говорю не то. Совсем не то. Лучше помолчим. Представь себе, что..."
Она подвинула мне свой бокал.
"Бывают неудачи",- заметил я, берясь за бутылку.
Она обвела меня искоса ироническим взглядом.
"Вот что тебя волнует",- сказала она.
Мы вновь осушили рюмки. Я бы даже сказал, бодро осушили. Возможно, "Вдова Клико" была виной тому, что диалог стал принимать игривый характер. Выносить пафос можно лишь в небольших дозах. И мы попытались найти убежище во фривольности.
"Не то чтобы волнует, но... Всё бывает".
"Ты хочешь сказать: не всё бывает. Странный разговор... накануне брачной ночи. Неужели впрыснуть два миллилитра - или сколько там - мужского семени, разве это так сложно? О, извини! - сказала она смеясь.- Сама не знаю, что говорю!"
"Ты говоришь то, что думаешь".
"Может быть, но слова всё искажают. Я думаю обо всем сразу. Это судьба... Ты веришь в судьбу?"
Я пожал плечами.
"Ты находишь меня недостаточно привлекательной?"
"Я этого не говорил".
"Хорошо, тогда я сама скажу. Сначала налей мне... только немного... это вредно для ребенка. Ты говорил, что я похожа на портрет Дюрера. Другие тоже говорят. Но ведь эта дама, согласись, не так уж уродлива! Да... да,- говорила она, теперь уже глядя не на меня, а в пространство,- я не юная девушка. Но позволь тебе напомнить: жены, не слишком влюбленные в своих мужей, хорошо сохраняются, это давно замечено. Они не засыхают, как старые девы, и это понятно: вследствие регулярного полового контакта. Но и не расходуют зря свои силы. А я к тому же еще была добродетельной супругой".
"Света-Мария... зачем ты мне всё это говоришь?"
"Ты недурно сложен, для мужчины это самое главное. Залог полноценного отцовства. Но ты, возможно, не обратил внимания... должного внимания, что и я... Мои платья не дают ясного представления... Уверяю тебя, я сложена на диво. Ничего лишнего! У меня в меру широкие бедра. Мой зад выступает ровно настолько, насколько это требуется. Живот без складок, живот нерожавшей женщины. У меня грудь, которой позавидует любая девчонка. У меня маленькие, немного расставленные, прекрасно сформированные железы с розовыми сосками. Хочешь, чтобы я продолжила это описание? Плесни мне еще немного... капельку".
ХХII
Пауза. Я намерен сделать паузу. Я огляделся: сколько уже было в моей жизни таких пристанищ, голых, обшарпанных стен, подтеков на потолке. Всё, что я забираю с собой - книги, зимнее пальто и, само собой, мое профессиональное обмундирование - штаны, балахон, древняя касторовая шляпа, к которой я питаю суеверную привязанность,- частью сложено в чемодан, частью висит на стуле. Прочее мне не принадлежит. Я не собираюсь присесть напоследок, по русскому обычаю. Я сюда уже не вернусь. В положенный срок внесена квартирная плата, ключи лежат на столе, я предупредил жилищную компанию о том, что освобождаю комнату. Не комнату, а конуру. Они требовали, чтобы я произвел ремонт, но с меня, как говорится, взятки гладки. Не буду рассказывать о формальностях, о сидении в коридорах всем нам знакомого учреждения, где, кстати, произошла у меня встреча со старым приятелем. В дальнем конце воздвиглась, валкой походочкой приблизилась фигура Вальдемара. "Алала!" - услышал я древнегреческое приветствие. Теперь он был в длинной седой бороде, которую, я думаю, специально отбеливал; есть такие снадобья.
"Ты чего здесь торчишь?"
"Да вот,- сказал я,- сижу..."
"За пособием пришел, что ль?"
"В этом роде".
Вальди выразил удивление, что давно не видел меня на рабочем месте.
"Если ты имеешь в виду редакцию,- сказал я,- то ее больше не существует".
"Накрылась?"
"В этом роде".
"Ну и хрен с ней! Я не об этом. Кстати, за тобой должок!"
"После отдам",- сказал я.
"Когда это - после?"
Мы еще немного потолковали. Прохвост сумел-таки после смерти нашего пахана окончательно закрепить за собою его прерогативы. Не знаю только, счел ли своим долгом взять на себя его заботу о нас. В это время на табло появился мой номер, замигал огонек над дверью.
"Я тебя везде найду!" - крикнул он вслед.
Выйдя из кабинета, я огляделся: коридор был по-прежнему полон страждущих; Вальдемар исчез; я спустился по лестнице в вестибюль, вышел на улицу, поглядел в обе стороны - дорога в мир была открыта. На углу я сунул три монеты в щель автомата, снял трубку и набрал номер. Я брел мимо вывесок и витрин, настежь открытых дверей кафе, кое-где столики снова стояли снаружи, кое-где за стеклами уже сияли шестиугольные звезды, близилось Рождество, была оттепель, всё еще продолжалось неопределенное время года. Навстречу мне постукивали каблуками женщины, маршировали мужчины в плащах нараспашку, плелись старухи, и на всех лицах играла, как солнце на поверхности вод, обманчивая весна;
1 2 3 4 5 6 7 8