А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Сидите у всех на виду и канючите. И еще небось в каких-нибудь лохмотьях".
Этот вопрос или, лучше сказать, постановка вопроса заинтересовала меня, я возразил, при чем тут родина, о какой родине он говорит.
"Родина у нас, между прочим, одна!"
Я согласился, что одна.
"М-да. Так вот, у нас есть другие сведения".
Другие, какие же?
"У нас есть сведения, что всё это - маскировка".
Что он имеет в виду?
"А то, что ты сидишь на паперти и поешь Лазаря. (Тут следователь, как и полагалось, перешел на "ты".) А на самом деле занимаешься подрывной работой. Листовки печатаешь, организовал подпольную типографию".
Не листовки, а журнал. И почему же подпольный?
Человек поднялся, вышел из-за стола и воздвигся над сидящим. Потому что и я был как бы не я, а персонаж инструкций.
"Ты дурочку-то из себя не строй,- проговорил он.- А если не понимаешь, о чем речь, то я тебе объясню..."
Он добавил:
"Чем вы там развлекаетесь, мы прекрасно знаем".
Мне хотелось возразить: знаете, да не всё. Например, что период обращения кометы Галлея вокруг Солнца равен... Или что существует инстинкт нищенства, тайный голос, который зовет.
Мне хотелось сказать, что нет, не призрак - город с башнями и церквами; а вот то, что я нахожусь здесь, есть поистине наваждение, морок, закроешь глаза, откроешь - и ничего нет. Я сидел перед лампой, а он расхаживал в тени взад и вперед.
"К твоему сведению: мы всех вас знаем. Каждое слово, каждый шаг, что вы замышляете, куда ездите, откуда деньги берете, всё знаем... А вот ты мне лучше скажи...- Он остановился.- Просто так, не для протокола... Человек, который бросил свою старую, больную мать и уехал, вот так, взял и уехал за тридевять земель, как его можно оценивать? А что можно сказать о людях, которые оставили родину? Да ладно,- он махнул рукой,- я знаю, что ты хочешь сказать. Свобода выше родины - да? А чего стоит так называемая свобода без родины? Или, может, ты начнешь рассказывать, что у тебя не было другого выхода, дескать, пришлось выбирать: или на Запад, или...- И он ткнул большим пальцем через плечо.- А откуда ты знаешь, что тебя собирались арестовать, тебе что, так прямо и объявили?.. Может, поговорили бы, вправили мозги и отпустили?"
Вошел капитан.
"Верни ему барахло. Он мне не нужен. И отвези его! - крикнул он в дверь.Чтобы духу его здесь больше не было!"
"Ясно? - спросил, когда мы снова остались одни, человек за столом.- Еще раз приедешь, пеняй на себя".
IX
"Так прямо и сказал: пеняй на себя?"
"Так и сказал".
"Я что-то не пойму. Ты в самом деле там был или?.."
"Я сам не знаю, Маша".
Пора вставать, идти на работу. Я лежал, закрыв глаза, чтобы не видеть комнату и хозяйку. Рассвет не пробуждает во мне бодрых чувств, и это утро, конечно, не было исключением.
Она что-то делала, ходила по комнате. Остановилась. Фальшивым тоном спросила:
"Ну как я тебе показалась?"
"Что ты имеешь в виду?"
"Как я тебе... вчера вечером?"
Я пробормотал:
"Лучше не бывает. Первый разряд".
Фальшь, наигрыш, думал я, не те ноты. Утром не вспоминают, что было вечером. Просмотрев пьесу, выбрасывают билет. Нагая иудеянка на пороге шатра. Дурацкие смотрины в состоянии обоюдного подпития... Я не постигал, зачем я здесь оказался.
Но ей хотелось продолжить нелепый разговор; завернувшись в халат, она присела на край кровати.
"Ты всегда так?.."
Я не понял.
"Ты от всех требуешь, чтобы тебе предварительно показали, что есть и чего нет?"
"Что значит "от всех"? У меня никого нет. И откуда ты взяла, что я потребовал? Ты сама..."
Я почувствовал, что говорю с ней грубо, и добавил:
"Ты прекрасно сложена, что тебе еще надо".
"У меня слишком плоский живот..."
Я вздохнул. Краем глаза взглянул на будильник, забыв, что он сломан.
"У меня низкая грудь".
"Хорошо, мы устроим еще один сеанс и обсудим всё детально. Мне пора на работу..."
"Ты, наверное, думаешь, что я так со всеми. Скажи правду".
"Да,- сказал я,- думаю".
"Можно быть с мужчиной и совершенно ничего не чувствовать".
Я молчал, мои мысли были далеко.
"Я о тебе ничего не знаю. Ты мне ничего не рассказываешь..."
"Что рассказывать?"
"Где ты работаешь".
"Где работаю?.. В редакции. Мы издаем журнал, разные брошюрки".
Я сел в постели, Мария Федоровна встала. По-прежнему раздавался храп за занавеской.
"Ей надо сменить пеленки. Я сейчас ее разбужу, буду кормить".
Она добавила:
"Отвернись к стенке. Не могу же я одеваться при постороннем мужчине?"
"Но тебе приходится одеваться при посторонних".
"Я никого на ночь не оставляю".
"Для меня, стало быть, сделано исключение?"
"Не надо",- попросила она.
О, Господи. Внизу заработала турбина, заскребли ножом по стеклу, рвали на куски мясо - это проснулась проклятая музыка. Я стоял одетый посреди ком-наты, нужно было что-то сказать ей. Всё мое существо рвалось вон отсюда.
"Куда же ты без завтрака?.." Я возразил, что спешу. "Ты придешь?"
"В чем дело?" - спросил я.
"Не обращай внимания". Мария Федоровна вытерла слезы. Я оглядел ее, она запахнулась плотней, подтянула поясок халата.
"Мы что-нибудь придумаем,- сказал я быстро.- Найдем тебе какую-нибудь работенку. Как насчет того, чтобы убирать нашу контору? Хотя, конечно, заработок не очень..."
Она заторопилась. "Подожди минутку. Плевать на заработок! Ты уже уходишь... Мы увидимся, да?"
Отдуваясь, я влетел к себе домой (квартира Марии Федоровны казалась роскошной в сравнении с моей берлогой) и спустя немного времени плелся, что-то дожевывая на ходу, в рабочей одежде, с полиэтиленовым мешком и бутылкой, в грибовидной табачной шляпе. Свернул в переулок, который упирается в церковь,так и есть: кто-то уже расселся на ступенях.
Он приветственно помахал мне, это был Вивальди. Кстати, я до сих пор не знаю: кто он был, откуда? Говорил без акцента, но чувствовалось что-то нерусское, а когда пользовался местным наречием, слышались русские интонации. Я думаю, что количество людей ниоткуда постепенно возрастает в мире.
"А ты, говорят, пошел в гору. Лучший друг профессора".
"Вали отсюда!"
"Ну, ну, вежливость - прежде всего".
"Отваливай, говорю",- сказал я, расстилая коврик.
"Я тебе мешаю?"
"Мешаешь".
"Но ведь и ты мне мешаешь".
"Бог вас вознаградит",- сказал я вслед старухе, которая сзади могла сойти за девушку. Будь я художник, я бы писал женщин со спины.
"Вот видишь,- заметил Вивальди,- тебе бросила, не мне".
"Не доводи меня до крайности".
"Только успел заступить на вахту - и уже... Хлебное местечко отхватил, ничего не скажешь".
"Я повторяю: не доводи меня до крайности. Вон место освободилось. Уже целую неделю пустует. Можешь сесть там..."
"Ты разрешаешь? - возразил он иронически.- Тс-с, вон идет одна, наверняка даст... Милостыню, конечно, а ты что думал?"
"Благослови вас Бог".
"Дай-ка мне хлебнуть... Ну что ты скажешь! Опять тебе бросила".
Некоторое время спустя к нам приблизился блюститель закона.
"Здорово, дядя",- сказал Вальдемар.
"Вы что, теперь вдвоем?"
"Что поделаешь, герр полицист. Конкуренция большая, а посадочных мест мало!"
"Да, много вас развелось",- ответствовал полицейский и зашагал дальше.
"Тоже мне работа - груши околачивать,- заметил Вальдемар.- Вот так лет двадцать походит, глядишь, пенсия наросла. А мы?..- Он вздохнул.- Я читал бюллетень. За истекший отчетный период подаваемость снизилась".
"Какой бюллетень?"
"Есть такой. Надо читать прессу!"
Он добавил:
"И пахана навестить надо".
Я пропустил эти слова мимо ушей. Вальди приложился к бутылке, утер губы ладонью. "Навестить, говорю!"
"Кого?"
"Старого пердуна, кого же".
Я спросил, что случилось.
"Весь город знает, ты один не знаешь. Он в больнице... в травматологии".
Оказалось, что профессора сбила машина. То, что наш принципал сидел на игле, не было для меня новостью. Менее понятным было, однако, смещение времени - или это был провал памяти: я вспомнил, что собирался однажды к нему в больницу.
"Давно?" - спросил я.
"Что давно?"
"Давно он там?"
"Кстати,- промолвил Вивальди,- что я хотел сказать. Я его замещаю. Нет, ты только взгляни: какая попка. Какая попка!" - воскликнул он.
"То есть как замещаю?" - спросил я.
"А вот так! Тариф прежний - двадцать пять процентов. Эх, старость не радость",- сказал он, бодро вставая, подтянул штаны и пропал за углом.
Высокие двери раскрылись за моей спиной, и я услышал скрежет органа.
X
Думаю, что Клим охотно избавился бы от моего присутствия, если бы не нужда в переводчике. То, что можно было назвать внешней политикой журнала, находилось всецело в его компетенции. Мне неизвестны примеры из эмигрантской жизни, когда бы славные принципы равноправия, демократии, терпимости к чужому мнению, всё то, что мы проповедовали, применялось на практике. Дым, а также нравы нашего отечества мы привезли с собой.
Иногда я думал о том, что все наши усилия тщетны, журнал никому не нужен, эту страну не переделаешь,- и мне становилось жаль моего бедного товарища. Отчего люди, одержимые верой, вызывают у меня сострадание? Поглощенный вызволением родины из оков деспотизма, коллега не имел времени выучить язык изгнания. Чужой язык заведомо не заслуживал усилий, которые надо было потратить для его освоения. Эти усилия были в глазах Клима чем-то непатриотичным.
Дорогой мы говорили о предстоящем визите, коллега придавал ему большое значение. Pater familias4, южный барон с четырехсотлетней родословной, был важной шишкой, председателем чего-то, вращался в консервативных кругах и пописывал в газетах. Супруга нигде не состояла, но была еще влиятельней. Мы рассчитывали на субсидии.
Сойдя на безлюдной платформе, побродили по чистеньким тенистым улицам пригородного поселка, оставалось еще добрых полчаса; в назначенное время позвонили у калитки. Усадьба была защищена зеленой стеной бересклета. Никто не отозвался. Клим нажал еще раз на кнопку. Кажется, о нас забыли. Наконец, микрофон ожил, послышалось что-то вроде шуршания бумаги. Женский голос спросил, кого надо. Должно быть, прислуга или кто там у них.
"Это я... мы",- сказал Клим, и я перевел его ответ.
Калитка отщелкнулась, навстречу бежал огромный лохматый пес, махая пушистым хвостом. Прошли по аллее, вступили на крыльцо. Дверь, над которой висели развесистые оленьи рога, была приоткрыта. Из внутренних покоев, изображая сдержанное радушие, в прихожую вышла хозяйка дома.
"Бога-а-тенькие",- промурлыкал, озираясь, мой коллега. Мы очутились одни в огромной гостиной. Вероятно, нам давали время освоиться. Затем хозяйка в чем-то шелковом, шелестящем и переливающемся, внесла поднос с кофейником, чашками и печеньем; это была бледная, субтильная женщина, по виду за сорок, такие женщины никогда не выглядят юными, но и не стареют; с лицом не то чтобы красивым, но каким-то слишком уж характерным. Густые, янтарного цвета волосы, полукруглые брови, прямой костистый нос, тонкие губы, впалые щеки, отчего лицо казалось немного скуластым, узкий раздвоенный подбородок; ей не хватало только круглого шарообразного чепца. Никакой косметики. Домашний капот, достаточно нарядный, всё же означал, что гостям не придают большого веса, во всяком случае, визит не считается официальным.
Вскоре появился барон, дородный господин средних лет с грубым, мужицким лицом. Одет в короткие штаны, гетры и народную, по-видимому, очень дорогую куртку. Заметив, что Клим поглядывает по сторонам, он подвел нас к висевшей на видном месте картине под стеклом: на фоне стилизованного пейзажа древо - дуб короля Генриха Птицелова или ясень Иггдрасиль, где вместо птиц и животных на ветвях висели щиты с гербами и коронами.
"Да, так вот, гм!" - сказал барон, извлекая пробку из бутылки.
"Превосходный коньяк",- сказал Клим, и я перевел его слова.
"Вы так полагаете? Я тоже, м-да... Еще глоток?"
"Как вы оцениваете нынешнюю ситуацию в Кремле?" - разливая кофе, спросила хозяйка.
Я перевел: "Ее интересуют эти старые задницы в Кремле".
Клим обрадовался случаю продемонстрировать свою осведомленность. Барон усердно подливал, не забывал и себя, и постепенно багровел; Клим, напротив, становился всё бледнее, он говорил без умолку, глаза его сверкали. Хозяин сопел, кивал, поднимал и опускал брови. Я не поспевал за моим товарищем, а потом и вовсе умолк; было ясно, что если что-нибудь здесь имеет значение, то не речи, а самый факт того, что мы тут сидим.
Барон потрепал пса, лежавшего у его ног. Пес, вероятно, обладатель не менее славной родословной, умильно смотрел на барона.
"Мне приходилось бывать в России. Это огромная страна".
Пес насторожился. Барон помешивал ложечкой кофе.
Клим сказал, что последние события с особой убедительностью говорят о том, что свободному миру необходимо пересмотреть некоторые сложившиеся стереотипы. В частности...
Пес дал понять, что придерживается других взглядов. Хозяин поднял брови: "Ты так полагаешь? Вы правы,- сказал он.- Если не ошибаюсь, от Москвы до Урала пять тысяч километров!"
Запад слишком наивен, возразил Клим, если принимает на веру все эти заявления. Пора наконец понять, что...
"Страна с большим будущим. Непременно уговорю мою жену снова поехать. Что ты на это скажешь, Schatz5?"
"Вы тут побеседуйте,- сказала хозяйка,- а мне надо сказать два слова господину, э..."
Теперь инициативу захватил южный барон. Он подвинул Климу, продолжая рассказывать, коробку с сигарами.
Хозяйка поднялась и направилась в соседнюю комнату, она шла маленькими шажками, как гейша, слегка покачивая бедрами. Я поплелся следом за ней. Мы прошли мимо низких резных шкафов с фарфором и хрусталем и оказались на кухне, почти такой же просторной, как гостиная, откуда сейчас раздавалось нестройное пение: это хозяин и Клим исполняли русскую народную песню "Широка страна моя родная".
Баронесса притворила за собой дверь.
"Знаете вы эту песню, о чем она?"
"Да, это национальный гимн, он очень древний".
"Древнее, чем царский гимн?"
"Пожалуй".
"О чем же он? Вероятно, о том, какая у вас замечательная страна?"
"Само собой".
"Но ведь она в самом деле замечательная, не так ли?"
"Кто в этом сомневается".
"Приятная мелодия, только они ужасно фальшивят... А я думала,- сказала хозяйка,- что это советская песня".
"Советская власть гораздо старше, чем думают".
До нас донесся голос Клима:
"Наши ни...ивы глазом не обшаришь!"
Барон вторил, вместо слов произнося какую-то абракадабру, пес подвывал.
Мне показалось, что хозяйка смущена и не знает, с чего начать.
"Поразительно",- сказал я. Теперь я понял, на кого она была похожа.
"Вы имеете в виду?.." Она усмехнулась, чтобы скрыть, что она польщена.
Я кивнул.
"Откуда вы знаете эту картину?"
"Все ее знают: Дюрер. Не помню, как называется".
"Портрет патрицианки. Считается,- сказала она,- что эта Эльзбет... Так ее звали, Эльзбет Тухер... Считается, что я происхожу от нее по линии моей двоюродной бабушки. Она была замужней женщиной, это видно по портрету, и согрешила с художником. Так что и Дюрер будто бы мой предок. Всё это легенда. В нашем роду не было женщин с такой фамилией".
"Легенды бывают правдивей действительности".
"Бывают, это верно... Имя тоже нетрадиционное. Все мои прабабки носили имя Мария. В разных сочетаниях. Кстати, меня зовут Луиза-Света-Мария".
"Света?"
"Это какое-то славянское имя. Мне объясняли, что оно означает. Вы, вероятно, можете дать точную справку".
"За этим вы меня и позвали?"
"Нет, конечно. Вы не догадываетесь, зачем?"
"Понятия не имею".
Она вздохнула. "Вы... давно здесь? Я не знаю, как это назвать: изгнание, эмиграция?"
Я ограничился неопределенным жестом.
"Но язык, наверное, знали еще до того".
"Знал".
"Я хотела задать вам один вопрос... Вы можете не отвечать. Только прошу вас, не сочтите за обиду мое любопытство".
"Не сочту".
"Вы не обидитесь, договорились?"
"Я вас слушаю".
"Церковь святого Иоанна Непомука... Вам это имя что-нибудь говорит?"
"Он, кажется, охраняет мосты".
"Вы образованный человек. Видите ли, в чем дело. Мой кузен - пресвитер этой церкви. Да и я там бываю... иногда".
Она прислушалась, пение в гостиной умолкло.
"Ладно, пусть побеседуют".
"Это довольно трудно",- заметил я.
"Коньяк им поможет. Так вот... Простите, что я так. Я хотела спросить. Это вы там сидите? Можете мне не отвечать. Я понимаю. Жизнь на чужбине... Но неужели настолько..."
Я сказал, глядя в сторону:
"Считайте, что это мое хобби".
"Да, конечно,- сказала она.- Разумеется,- сказала Света, Марта, Мария или как там она звалась.- Я слишком хорошо понимаю ваши чувства. Вашу гордость. Хобби... Позвольте мне быть откровенной, я позвала вас не для того, чтобы удостовериться, я знала это наверняка. Сожалею, что так грубо вмешиваюсь в вашу жизнь, но раз уж... Я только очень надеюсь, что это обстоятельство, это... вынужденное обстоятельство не помешает нашему знакомству. Пожалуйста, не отвергайте с порога мое предложение. Или, вернее, мою просьбу. Я бы хотела вам помочь".
"Благодарю вас, баронесса,- сказал я,- вы очень добры. Но уверяю вас, вы заблуждаетесь. Я вовсе не..."
"Я? Заблуждаюсь?.. О нет, мое сердце меня не обманывает. Пойдемте, нас ждут".
XI
Разумеется, я постарался не придавать значения этому разговору, ни в чьей помощи я не нуждался; разговор оставил неприятный осадок: за мной подглядывали - вот что было тягостно; на обратном пути в электричке я вяло и невпопад отвечал Климу, который пребывал в приподнятом настроении. Похоже было, что они с бароном понравились друг другу.
"Ну а реальное какое-нибудь обещание ты получил?"
"Вот увидишь,- сказал Клим.- Он богат, как Крез!"
Погода вдруг установилась отменная, настоящая золотая осень, и в одно из воскресений, вместо того чтобы с утра облачиться в балахон и касторовую шляпу, я отправился к моему другу и покровителю. Разыскать его оказалось непростым делом, наводить справки у Вивальди я не стал, не хотелось, чтобы он знал о моем визите.
Больница находилась у черта на рогах, предстоял путь на западную окраину города, метро с пересадками; так что чуть было не произошло то, о чем я уже рассказывал; я ненавижу эту линию, там всегда что-то случается; поезд задерживался на двадцать минут, пассажирам предлагали воспользоваться наземным транспортом. Объявление повторили несколько раз, со своей ношей под мышкой я бросился к эскалатору, водитель автобуса объяснил, что лучше ехать не до конца, а до следующей остановки метро. А ведь он прав, подумал я. Тут и погода стала меняться, небо посерело, окна домов отсвечивали оловом. Я чувствовал, что дорога тащит меня в потусторонний мир. Слава Богу, успел выпрыгнуть из автобуса.
Словом, я кое-как добрался и даже успел попасть в приемные часы, но, войдя в вестибюль, увидел, к своей досаде, Вальдемара. "Вот,- пробормотал я,последовал твоему совету". Он ухмыльнулся. Мы подошли к справочному окошку. Долго блуждали по коридорам, поднимались по лестницам. "Может, помочь?" спросил Вивальди. Он нес какой-то кулек. Я тащил нечто более весомое.
Профессор лежал в светлой палате, над кроватью была устроена рама с кольцами на шнурках для подтягивания. Я поставил проигрыватель на столик-каталку и воткнул вилку в розетку. Наш патрон сумрачно кивнул, когда Вивальди, поглядывая по сторонам, извлек из внутреннего кармана свое приношение, завернутые в бумагу ампулы,- следовало бы начертать на них мелкими буквами на целительной латыни: pax in terra et in hominibus benevolentia6.
Вполголоса Вальдемар осведомился, не желает ли страдалец причаститься немедленно. Профессор покачал головой. Ампулы исчезли в тумбочке с двойным дном. Я покосился на соседей. Профессор заметил:
"Ничего, потерпят. Им тоже полезно".
Я нажал на клавишу, наступило молчание - слабый шелест пространства короткое вступление. Два волшебных женских голоса запели:
Мать скорбящая стояла, вся в слезах, а на кресте.
1 2 3 4 5 6 7 8