А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

люди, стоящие кверх ногами, легче справляются с существованием в мире, который в некотором смысле тоже стоит на голове. Я уселся за стол, меня ждет кипа рукописей. Почти наугад вытягиваю одну, заглядываю в конец, чтобы сразу прикинуть, сколько нужно сократить. Начнем с начала; заголовок никуда не годится. Заголовок не должен обозначать содержание, для этого существует подзаголовок. Заголовок - это метафора, он должен быть неожиданным, загадочным, интригующим, заголовок статьи - это встреча, полная романтических ожиданий, а подзаголовок - то, чем незнакомка оказывается на самом деле. Первая фраза всегда лишняя. Весь первый абзац, в сущности, лишний. Нужно брать быка за рога, нужно швырнуть читателя в водоворот событий вместо того, чтобы топтаться на берегу. Я работаю, вычеркиваю, вписываю, исправляю неправильные обороты, я прекрасно понимаю, с кем я имею дело. Автор - заслуженный борец с тоталитарным режимом, что, по-видимому, дает ему право не заботиться о таких пустяках, как синтаксис и грамматика. О слоге не приходится говорить. В комнате устоявшийся запах рутины. Мой стол, телефон, стопка исчерканных, испещренных корректорскими значками страниц - всё пропиталось этим запахом, похожим на запах скверного табака. Время от времени я смотрю в окошко. Мое тело сидит за столом, голова ушла в плечи, легкие всасывают воздух, почки процеживают кровь, органы наслаждения безмолвствуют в углублении между бедрами и животом. Некоторое время погодя я отправляюсь в кабинет Клима, где всё дышит энтузиазмом. Мы составляем план номера, и я по-прежнему поглядываю в окно.
Мой коллега, товарищ по общей судьбе и благородному делу, тот, кому это дело обязано своим существованием, а я - работой и зарплатой, заслуживает того, чтобы по крайней мере сказать о нем несколько слов. Беда в том, что говорить о нем мне скучно. Это не значит, что я отношусь к нему плохо. Мы друзья и научились терпеть друг друга. Две черты его характера, по-видимому, необходимы для выполнения миссии, которую он возложил на себя: самоотверженность и нетерпимость. Он всегда готов очертя голову броситься на помощь преследуемым, арестованным, сосланным, заточенным в психиатрическую тюрьму. Если бы он мог поехать "туда", чтобы разделить с ними их участь, он бы сделал это. Что касается другой черты, то она приняла у него своеобразную форму всесторонней осведомленности. Он всё знает, и притом лучше всех. Он знает историю, философию, медицину, искусство, кулинарию и многое другое. Нужно остерегаться обсуждать с ним что бы то ни было, паче всего - вторгаться в политику. Здесь возможна лишь одна форма диалога: согласие и поддакивание. Здесь он непререкаем и неумолим. Клим моложе меня на добрый десяток лет. На нашей бывшей родине он знаменит. Он подписал две дюжины писем протеста и отсидел несколько лет в тюрьме. Его арест, в свою очередь, вызвал волну протестов, о его освобождении ходатайствовали руководители нескольких стран. Я чувствую себя обязанным воздать моему товарищу нелицемерную хвалу за то, что он пострадал за свои убеждения в отличие от меня, который их не имел. Я не задаюсь вопросом, что подумал бы честный Клим, увидев меня сидящим на ступенях Непомука. При том что всё это, заметьте, происходит не так уж далеко от редакции. Но, представив на минуту, что кто-то мог бы меня разоблачить, я тотчас отвергаю это предположение, я уверен, что осколки моего существования разлетелись так далеко, что никто не сумел бы их соединить.
Жизнь не равна самой себе - вот в чем дело. У действительности есть второе дно. Если бы я был художником, я примкнул бы к школе, которая доверяет фантазиям и декларирует сверхистину снов, я не удивился бы, увидев вместо Клима в кресле главного редактора какое-нибудь монструозное существо. Я даже думаю, что так оно и есть, просто это не бросается в глаза. Признаться, мир выглядит для меня более упорядоченным, пожалуй, даже более пристойным, когда я сижу у колонны со своей шляпой и початой бутылкой; двусмысленность мира не кажется такой очевидной, как в то время, когда, переодетый в цивильное платье, я сижу, как сейчас, в кабинете Клима. Возможно, я несу околесицу, но позвольте уж договорить.
Со своего поста на ступенях я вижу ноги женщин, я выбираю какую-нибудь фигурку и провожаю ее взглядом до угла. Монеты падают в шляпу, автоматически я повторяю формулу благодарности. Сказать, что я испытываю вожделение ко всем этим девушкам, я не могу. Но и там, за углом улицы, я не покидаю незнакомку, почти уже не помня, как она выглядит. Невидимый, я иду следом за ней, постепенно она теряет остатки индивидуальности, от нее осталась одна походка, но походка - это и есть то, что делает ее женщиной, просто женщиной или, лучше сказать, воплощением женской божественности. Она отпирает ключом парадный подъезд, входит в холл, она у себя в квартире. И когда она снимает уличную одежду, чтобы облечься во что-нибудь домашнее, приникнуть к зеркалу, разглядеть что-то у себя на шее или просто полюбоваться собой, обшарить всю себя глазами одновременно женскими и мужскими, что она делает, вероятно, каждый день,- я с ней, я знаю, что отразится в стекле. А сейчас? Поглядывая из окна редакции на прохожих, я вижу, может быть, тех же людей, что бросали мне мимоходом монеты, чего доброго, замечаю ту же самую девицу; небо густеет, вот-вот вспыхнут фонари, сейчас она одета совсем по-другому, она элегантна и ослепительна, но кто она, кто они все под их одеяниями? Невиданные, странные, может быть, мохнатые или чешуйчатые существа.
IV
Вернемся к тому, что принято называть действительностью: на этот раз дело происходит в полуподвале неподалеку от наших мест. За каким дьяволом меня туда занесло? Профессор оккультных наук сидел за столиком. Профессор помахал мне рукой.
"Рад вас видеть",- сказал я кисло.
"Брось. Давай по-простому, на "ты"".
"Рад тебя видеть, пахан".
Я озираюсь. Я был в цивильной одежде.
"Э-э-э! Не вздумай спасаться бегством. Садись... С чего это ты меня так называешь? Согласно современным словарям, пахан - это главный бандит. Это годится для главы правительства. Но мы-то ведь не бандиты. Есть хочешь? Я угощаю".
"Так не говорят",- заметил я.
"А как говорят?"
"Я приглашаю".
"Ну, мы по-русски, чего там!"
Он подозвал официанта.
"Принеси-ка нам, дорогуша, этого... того".
Кельнер солидно прочистил горло.
"Ну, сам понимаешь",- сказал профессор.
Кельнер явился с подносом, расставил тарелки, бокалы, сунул поднос под мышку и показал профессору бутылку. Профессор наклонил голову. Кельнер вынул штопор. Профессор отведал вино, величественно кивнул. Несмотря на убогий вид заведения, здесь соблюдалась некоторая торжественность, по крайней мере до тех пор, пока не набралось достаточно народу. Время было уже не обеденное, вечер еще не настал. Вечер двигался на нас из России. В углу сидела пара: плохо одетый, изжеванный жизнью мужчина и девушка. Она смотрела на него, он, по-видимому, избегал ее взгляда. Обычный сценарий, она призвала его, чтобы сообщить, что у нее задержка. Он удручен и задает обычный вопрос: "Ты уверена?" Но они могли быть отцом и дочерью. Папаша снова лишился работы, она собирается прочесть ему нотацию. Или познакомились на улице, в сквере перед памятником монарха. Он не смеет признаться, что у него нет денег заплатить за обед.
Профессор был облачен в приличный костюм, платочек уголком в нагрудном кармане, на шее "киса", борода подстрижена, на носу пенсне. Профессор потребовал предварительно по рюмке шнапса. Человек в углу поглядывал на нас.
"Prost, дядя",- сказал я.
"Prost, малыш".
Он запихнул салфетку между воротничком и жилистой шеей, вооружился инструментами.
"Что слышно нового из Гринвичской обсерватории?"
"Она закрылась",- сказал я.
"В чем дело?"
"Треснул телескоп".
На несколько мгновений профессор погрузился в задумчивость, ковырнул вилкой еду и вновь, постучав ножом о тарелку, поманил кельнера.
"Это что такое?"
Официант объяснил, что это такое.
"Нет, я спрашиваю, что это такое!"
Кельнер молчал.
"У меня на родине это называется..."
"Вот и поезжайте к себе на родину",- возразил кельнер.
"Что? Повтори, что ты сказал".
"То, что вы слышали".
Я встал и отправился с кельнером на кухню.
"Нет, как тебе это нравится?" - кипятился профессор.
Человек, сидевший с девицей, подошел к нам.
"Я вас прекрасно понимаю. Они все ведут себя возмутительно. Я спрашиваю себя, зачем я сюда пришел..."
"Ты бы лучше себя спросил, зачем ты сюда приехал",- буркнул профессор.
Я сказал: "Он сейчас принесет замену".
Дядя снял стекла с утиного носа и стал протирать их краем салфетки, мрачно сопя ноздрями. Человек топтался возле стола, очевидно, намереваясь продолжить разговор.
"Благодарю вас",- пробормотал профессор.
Человек вежливо кашлянул.
"А-а, - сказал профессор.- Вот в чем дело. Да ведь я тебя, кажется, знаю..."
Человек получил монету, дядя сверкнул стеклышками вослед ему. Девушка пудрилась, глядя в зеркальце.
"В прошлом году,- сказал дядя,- я с этим хмырем мылся в мюллеровских банях. Но это ровно ничего не означает".
"Вообще,- продолжал он,- это начинает меня беспокоить. Процветающее общество - необходимое условие для нищенства, ибо какой смысл собирать подаяние, если все кругом нищие, но когда наша профессия приобретает чрезмерную популярность, это скверный признак. Во-первых, рост конкуренции. В нашем деле конкуренция полезна лишь в определенных пределах... Во-вторых, затрудняется контроль. Этот прощелыга посмел подойти ко мне. Потребовать милостыню - у меня! И, наконец, где мы живем? В цивилизованной стране или в Бурунди?"
Кельнер молча, с обиженной миной разлил божоле по бокалам, мы с дядей чокнулись и принялись за еду.
"В следующий раз я тебя приглашу",- сказал я.
"В следующий раз? А ты уверен, что мы с тобой еще увидимся? Меня приглашают, когда я сочту нужным. После предварительного согласования... Ладно,- сказал он, утирая рот салфеткой,- рассказывай..."
"Что рассказывать?"
"Я собираюсь вплотную заняться моими мемуарами. Возможно, мне придется на некоторое время удалиться от дел... Рассказывай о себе. Кто ты, что ты".
Я заметил, что человек, принявший от профессора дань милосердия, исчез. Девушка по-прежнему сидела в углу.
Профессор, с бокалом в руке, воззрился на меня; я пожал плечами.
"Хорошо, я скажу тебе сам. Ты оборотень. Ты ведешь двойную жизнь. Утром ты одно, а после обеда другое. Может, ночью еще что-нибудь, кто тебя знает. Может, у тебя хвост и три яйца".
"Вы просто как в воду смотрите".
"Для того, кто знаком с тайновидением, это не проблема. Может быть, на твоей работе ты недостаточно зарабатываешь".
"Prost",- сказал я, подняв бокал, и взглянул на незнакомку.
"Может, нам ее пригласить?"
"На кой она нам сдалась! Prost... Сбор милостыни, как известно, доходный промысел, так что это предположение не лишено смысла. Возможно, тебя соблазнила авантюра двойственного существования, ты захотел выломиться из социальной рутины, из этих оглобель. Но ведь попрошайничество - это тоже оглобли, а? Только в другом роде".
Он приблизил ко мне свое бородатое лицо, угреватый нос, безумные глаза за стеклышками пенсне: "Существует...- зашептал он,- внутренняя, непреодолимая тяга к нищенству, инстинкт нищенства, подобный инстинкту смерти... Тайный голос зовет: бросай все на...!"
"Не исключено",- сказал я.
"А может быть, две планеты правят твоим астральным телом, заставляя тебя быть то тем, то этим. В конце концов это легко проверить. Ты как считаешь?"
"Возможно".
"И наконец...- Оккультный профессор яростно вкалывал вилку, пилил ножом, жевал жилистое мясо желтыми зубами.- Наконец... я высказал несколько гипотез, но вот она, страшная догадка: может быть, ты, едрена вошь, писатель? Золя ездил с машинистом в паровозе, спускался в шахту. Даже, говорят, спал с проститутками, чтобы изучить, так сказать... Ты тоже решил побыть нищим, чтобы написать роман".
Я сказал:
"Это уже теплее".
Мне показалось, что незнакомка сделала мне знак. Негодяй, подумал я. Удрал и не заплатил.
"То есть не совсем тепло. Я работаю в журнале, ничего особенного",добавил я, видя, что дядя, держа нож в кулаке, нацелился на меня смертоносным лучом.
"Ничего особенного, хм. А я это, между прочим, знал!"
"Зачем же спрашивать?"
"Чтобы подтвердить имеющиеся данные. Мы, любезнейший, осведомлены лучше, чем ты предполагаешь. И в небе, и в земле... как это говорит принц Гамлет, ну тот, который был автором трагедий Шекспира? Сокрыто больше, чем снится нашей мудрости? Так вот, к вашему сведению, как раз наоборот: ничто не сокрыто. Ты мне вот что скажи... Э, черт, запихнуть бы им в глотку это мясо!"
Он выплюнул ком и швырнул его через плечо.
"Ты мне вот что скажи: на кой черт тебе всё это сдалось? Хочешь изменить порядки в России? Это еще никому никогда не удавалось. Кому там нужна ваша демократия, ты себя когда-нибудь спрашивал? Там нужно вот что! - Дядя показал кулак.- Не говоря уже о том, что борцы за демократию - сами меньше всего демократы. В этом состоит ирония судьбы, историческая ирония. Хохот богов, а? Ты не находишь?"
Я пожал плечами.
"Так или иначе,- пробормотал он,- всё скоро полетит к чертям".
"Что полетит к чертям?"
"Вся эта ваша свободная пресса. Если режим рухнет, кто ее будет читать? Вы все осиротеете без этого режима".
"Ну и прекрасно".
"Так-то оно так. Только вы все останетесь без работы. Вы даже не понимаете, что пилите сук, на котором сидите... Или ты хочешь сказать, что у тебя есть в запасе другой заработок? А-а, вот в чем дело! - вскричал он.Готовишься заранее. Они все будут лапу сосать, а у тебя тепленькое местечко... на ступенях храма..."
"Кто это - они?"
"Ну, эти... борцы".
"Может быть, я вернусь",- сказал я.
Профессор внимательно, с поехавшими кверху бровями, посмотрел на меня.
"У меня есть знакомый психиатр,- промолвил он.- Очень вдумчивый специалист. Могу сосватать".
Теперь я видел, что женщина в углу почти неотрывно смотрит на меня.
Профессор бормотал:
"Вернусь, ха-ха, он собрался возвращаться. Там всё отравлено. Там запах лагеря, как запах сортира. И вообще что это за тема для душевного разговора?.. Меня политика не интересует. Плевать мне на патриотизм! Мы, рядовые граждане, заинтересованы только в одном: в стабильности и общественном порядке. И в благосостоянии населения! Родина там, где хорошо подают. Но ты не ответил на мой вопрос".
"Я получаю зарплату",- сказал я.
"Какого же хрена, спрашивается, ты торчишь на улице, отнимаешь хлеб у настоящих нищих, что это за маскарад?.."
"Дядя, я тоже настоящий". Я встал и направился к даме в углу.
V
Профессор заявил, что он тоже человек пишущий.
"Говорю так, чтобы не употреблять слово "писатель", загаженное в нашем проституированном обществе... А вы случайно не представительница этой профессии?"
Я вмешался: "Ты хочешь сказать, писательница?"
"Гм. Моя мысль, собственно, была другая..."
"Вам придется извинить его, сами понимаете, возраст..."
"Кто здесь говорит о возрасте? Мы еще поживем! Впрочем, неизвестно, кто из нас моложе... Позвольте представиться",- сказал дядя, приосанившись, держа пенсне, как бабочку, двумя пальцами.
"Нет необходимости. Профессор социологии. Я его племянник... А это Мария Федоровна".
"О! Так звали, если не ошибаюсь, вдовствующую императрицу. Разрешите вас называть Машей?"
"Мой дядюшка,- пояснил я, понизив голос,- потомок одного из древнейших родов России. Из старой эмиграции..."
"Х-гм. Старая эмиграция... да, да... Какие люди, какие умы! Мы тут беседовали о литературе. Герр обер!.."
Официант принес еще один прибор. Профессор насадил пенсне на нос.
"Так вот, насчет литературы... Я, знаете ли, работаю над мемуарами. Noblesse oblige2! Помню, государь сказал мне однажды на приеме в Зимнем: ты, князь, слушай и всё запоминай. Когда-нибудь обо всех нас напишешь... Он уже тогда предчувствовал, что его ожидает".
"Но ведь это же было очень давно",- возразила гостья.
"Да, моя девочка, это было давно".
"Сколько же вам было тогда лет?"
Я разлил вино по бокалам.
"Лучше не надо,- сказала она.- А то еще запьянею".
Я осведомился о ее спутнике.
"Это тот, который... если память мне не изменяет... В мюллеровских банях?" - пролепетал профессор.
Мария Федоровна ответила:
"Я его знать не знаю. Пристал на улице".
Выяснилось, что она со вчерашнего дня ничего не ела.
По мере того как темнело на улице, "локаль" наполнялся приглушенным говором, взад-вперед сновали официанты, теперь их стало трое, появились завсегдатаи, мужчины хлопали друг друга по плечу, ввалилась компания немолодых пузатых мужиков и вызывающе одетых женщин. Кельнер шел к нам со счетом.
"Мы не торопимся,- сказал профессор.- Еще не всё обсудили".
"Можно обсудить в другом месте",- заметил кельнер.
Он положил на стол счет, профессор смахнул листок со стола ребром ладони, снял пенсне и осмотрел кельнера.
"Пошли отсюда, дядя",- сказал я по-русски.
"Знаете ли вы, что он сказал? - спросил, перейдя на "вы", профессор.- Он сказал, что побывал во многих странах. Но нигде еще не сталкивался с таким хамским обращением".
"Врешь!" - сказал кельнер.
"Что? Повтори, я не расслышал".
"Он тебе два слова сказал, а ты переводишь как целую фразу".
"А известно ли тебе,- сопя, сказал профессор,- что русский язык обладает краткостью, с которой может сравниться только латынь? Я попрошу уважать русский язык!"
Подошел хозяин заведения - или кто он там был, скопческого вида, с длинным, унылым лицом, мало похожий на трактирщика, почему-то в длинном пальто и черной шляпе.
Профессор насадил стекла на утиный нос.
"Я запрещаю издеваться над моим родным языком".
"Да успокойся ты, никто не издевается! Вот,- сказал официант, садясь на корточки,- не хотят платить". Он добыл из-под стола бумагу, протянул хозяину, тот взглянул на счет, потом на меня, Марию Федоровну и, наконец, на профессора.
"Я этого не говорил,- возразил профессор и повел носом, словно призывал окружающих быть свидетелями.- Но еще вопрос, за что платить!"
Я вынул кошелек, дядя величественным жестом отвел мою руку.
Хозяин кафе сказал:
"Я тебя знаю. И полиция тебя знает".
"Вполне возможно,- отвечал профессор.- Я человек известный".
"Вот именно,- возразил хозяин. По-видимому, он что-то соображал. Потом произнес с сильным акцентом: - Если ты, сука, немедленно не..."
"О,- сказал дядя,- что я слышу! Диалект отцов. Язык родных осин! Но тем лучше. Нам легче будет объясниться. Так вот. Пошел ты... знаешь куда?"
"Нет, не знаю",- сказал хозяин.
"К соленой маме! - взвизгнул профессор.- Можете звать полицию",- сказал он самодовольно.
В кафе зажглись огни, словно здесь готовилось тайное празднество, синеватый свет вспыхнул на бокалах, на украшениях женщин, бросил на лица лунный отблеск. Воцарилось молчание. Астральный нимб окружил чело оккультного профессора, а физиономия хозяина приняла трупный оттенок. Кельнер направился было к телефону, владелец заведения остановил его.
"Сами управимся".
И тотчас в зале появился, к моему немалому удивлению, персонаж, о котором уже упоминалось на этих страницах. Качая плечами, расставив ручищи, двинулся к нам.
Фраппирован был и мой друг профессор.
"Дёма! - проговорил он.- И тебе не стыдно?.. Позвольте, это мой человек. Он у меня работает".
"У нас тоже",- сказал кельнер.
Хозяин кафе не удостоил профессора ответом и лишь кивнул в нашу сторону. Человек-орангутан схватил профессора за шиворот.
"Дёма, что происходит? Ты меня не узнаешь?.. Имейте в виду, коллега известный журналист, он сделает этот случай достоянием общественности. Он вас разорит!" - кричал профессор.
Никто не обратил на нас внимания.
"Кстати, чуть не забыл...- пробормотал профессор, счищая грязь с брюк. Шел дождь, и он поскользнулся, вылетая из подвальчика.- Ты лицензию получил? Я освобождаю тебя от налога. А с этой образиной мы еще разберемся".
1 2 3 4 5 6 7 8