А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Мы отыскали бы многих. Мы не обошли бы вниманием крест с медальоном прелестной черноглазой женщины. Боже мой, да ведь это Шурочкино лицо: и ты, дитя!.. Все еще прочный, тесаный крест напоминает о том, что здесь обрел последний приют писатель-мыслитель, совопросник мира сего Петр Максимович Нежин-Старковский. Мир праху его; желающие могут сфотографироваться на фоне могилы. Дальше двигаться будет совсем трудно, бурьян выше человеческого роста, бугорок земли, заросший крапивой холмик - вот и все, что осталось от человека. Говорят, территория в скором времени будет расчищена для новых поколений. А вернее, здесь будет строиться новый квартал. Под бугром, на глубине двух метров вкушает мир виконт Олег Эрастович, некогда известный в узком кругу как "тот самый", баснословная личность; и нам даже чудится вой седовласого пуделя; ужели оба не заслужили хотя бы скромного памятника? Зато чуть подальше, о, вот это уже экспонат. Заляпанный птичьим пометом (не тем ли самым?) двухметровый мемориал из поддельного мрамора, в каком-то монгольско-мавританском стиле, с алебастровой луной и кривой саблей, с письменами якобы из священной книги,- на самом деле это черт знает что такое. Воздвигнут объединенными стараниями приближенных и вдов. PercheЂ la grande regina n'aveva molto!2 У хана их было много. Мы называем его по старой памяти ханом, чтобы не путаться в сложном юго-восточном имени. Лишь условно памятник может быть назван надгробием: тело, по непроверенным сведениям, было транспортировано на родину. А там еще кто-то, ржавые оградки, следы позолоты. Имена и даты, которые уже невозможно разобрать. Что же связывает этих людей? В какой мистической бухгалтерии им выписали путевки именно сюда, чтобы лежать друг подле друга? Если мы вынуждены начать с этого грустного паломничества, если приходится предлагать читателю вместо связного рассказа ворох фрагментов, то не из недостатка художественного воображения - как уже сказано, речь идет о реальных людях. Но такова была наша изорванная в клочья жизнь. Скажут: всякая жизнь есть хаос. Скажут: искусство должно внести гармонию и порядок. Скажут: измученный человек жаждет смысла, лада, композиции. Но что же делать, если подгнили сваи, если время сорвалось с оси, как выразился некий принц, держа в руках череп шута... Или это было сказано по другому поводу? "Сколько раз я сидел у него на коленях". Да, провещал Йорик, сколько раз ты сидел у меня на коленях. "Горацио, он разговаривает!" "В самом деле, милорд?" "Я своими глазами видел, как задвигалась челюсть". "Этого не может быть, милорд, так не бывает". Он прав, провещал беззубый Йорик, так не бывает. За оградой, вдали - полог туч. Бугристое поле, овраги, картофельные плантации, и на грифельном небе смутно рисуются корпуса новых районов.
Окраина паразитирует на городе наподобие некоторых диковинных форм биологического паразитизма, когда паразит живет не внутри хозяина, а, наоборот, хозяин оказывается внутри паразита. Окраина обступает город со всех сторон, и по мере того как она размножается, разбухает и захватывает все новые пространства, чахнет и съеживается город. Сухая, крошащаяся сердцевина столицы затерялась в рыхлой опухоли окраин. Не следует путать окраины с пригородом, который делит с городом его историю; у окраин нет никакой истории. Но зато им, а не дряхлому городу принадлежит будущее. Ранним вечером - можно было бы сказать: поздним дождливым днем, точное время не имеет значения, а погода в наших краях всегда одна и та же - на конечной станции метро бородатый молодой человек в джинсовом костюме, с толстым и видавшим виды портфелем выезжает на эскалаторе к автобусной остановке, в сырую фиолетовую мглу. Подземелье изрыгает все новые порции человеческого фарша. Движение пассажирского транспорта на окраинах описывается простейшей математической формулой: чем больше народу на остановке, тем дольше не придет автобус. Стемнело, и в мохнатом воздухе зажглись вокруг площади иловые фонари. Портфель путешественника опасно раскачивается над толпой, штурмующей автобус, как революционные матросы - Зимний дворец. Грузная колымага отваливает от остановки, отряхивая повисших на подножке, и кто-то бежит следом, цепляется, падает, автобус плывет среди вод, трясется по грязным проездам, все выше громады домов, темнее и глуше улицы. Все дальше от одной остановки до другой. "Аптека", "Заготсырье", "Шинный завод" - так они называются. Где мы, все еще в городе? Но окраина - не город; мы в пространстве, чья метрика, словно метрика сферической вселенной, растягивается по мере отдаления от центра; пятьсот метров на окраине совсем не то, что пятьсот метров в городе. Безмерная плодовитость автобусной самки не иссякает, роды происходят на каждой остановке. Целый выплод помятых пассажиров вывалился на остановке с табличкой "Корпус 20". Остались те, кто сидит, экипаж уже не покачивается, а подпрыгивает на выбоинах, и рокот мотора сливается с плеском луж. Пассажир вылезает с последними седоками; растянув над собою зонтики, люди расходятся в разные стороны. Медленный шаг выдает неуверенность человека с портфелем, однако предположение, что он плохо знает окрестность, ошибочно; он высматривает телефонную будку. Телефоны возникают и исчезают в этих районах, где лишь прочные конструкции и крупные сооружения способны противостоять бесчинству стихий и населивших окраину феллахов. Он забирается в будку с неразбитым аппаратом, с необорванной трубкой, с шатающимся, но все еще функционирующим диском. Попытки соединиться безуспешны, стальная утроба глотает монеты, молодой человек с портфелем, зажатым между ногами, изрыгает вялую брань, молотит кулаком. Аппарат живет мистической полужизнью: ухо ловит потусторонний шелест; отрыжка после съеденной мелочи, сырая тухлятина, запах железного пищеварения. Сквозь стекло телефонной кабины видны утесы зданий, видна рябая водная гладь. В последний раз перед тем, как пуститься в путь, мореплаватель набирает номер. Чудо, аппарат откликается. Гудки на другом конце света и щелчок рычажка. "Алё... Это ты? Это я... Дуся моя, я тут рядом, алё? Ты как? Сейчас приду..." Выйдя из будки, он озирается. Несколько мгновений спустя мы могли бы увидеть, как он прыгает со своим портфелем между лужами вдоль домов, пересекает пустырь, сворачивает, пропадает в паутине дождя.
По всей вероятности, нам придется еще побывать в квартирке на двенадцатом этаже, куда только что ввалился в хлюпающих башмаках, в потемневшей от влаги джинсовой куртке Илья Рубин. Хозяйка - ей можно дать лет двадцать пять стоит перед зеркалом. Комната-квартира Шурочки ничем не отличалась от комнат в других квартирах блочного дома, совершенно так же, как дом мало чем отличался от других домов. Но это была ее комната, скромное чудо которой, как и чудо всякого жилья, будь то берлога зверя или апартаменты вельможи, состояло в том, что каждая вещь была более или менее частью ее души и продолжение ее тела. Некто утверждал, что человек - это его поступки. Ошибка: человек - это его вещи. Флаконы и пудреница на крошечном столике перед трюмо дожидались прикосновения ее пальцев. Чулки, брошенные на спинку стула, изнывали от ревности к другим, роскошным вишнево-серебристым чулкам на ее икрах. Ржавый трехколесный велосипед на балконе был немым укором умершего ребенка. Скосив взгляд, выставляя то одно плечо, то другое, переступая туфельками, она оглядывала себя, она была в необыкновенном платье, эффектно-скромном, сдержанно-вызывающем - черное с красным,- таинственное отражение манило и будоражило Шурочку, а визитер помещался на особой разновидности тогдашней мебели, оригинальном изобретении эпохи, под названием диван-кровать, шевелил лоснящимися почернелыми пальцами голых ног и чувствовал себя вещью среди вещей, хотя главной вещью, если говорить правду, была она сама. Не правда ли, поведение женщины перед зеркалом тем и отличается от глупого глазения мужчины, что он видит в стекле только себя, а она созерцает чудную дорогую вещь, вроде тех, какие стоят в витринах? "Не коротко?" Он усмехнулся. "Чем короче, тем лучше". Постояв еще немного, глядя себе в глаза, она спросила: "А кто он такой?" "Я тебе уже тысячу раз говорил". "Боюсь я что-то... Может, не пойдем?" "Волков бояться, в лес не ходить". Она одергивала подол, выставив грудь, разглаживала платье на талии. "Сама не знаю",- пробормотала она. "Никто тебя силой не тянет, сама напросилась". "А ты предложил!" "А ты согласилась". "А ты, если бы меня хоть капельку уважал, никогда бы не посмел заикнуться об этом". Она прикладывала к груди брошь, примеряла клипсы. "О чем?" "Сам знаешь, о чем". "Ну, посмотрит он на тебя, ну и что?" "Тебе это безразлично?" "Скажешь: раздумала - и общий привет". Молчание. "Сама не знаю... А кто это такие?" "Между прочим, никто тебя не агитирует. Решай сама. Желающих достаточно..." "Вот я и решила". Она наклонилась, приподняла подол платья, чтобы подтянуть чулки. Гость стоял позади нее, она выпрямилась, он лениво обнял ее. Босой, она на каблуках, черные волосы щекотали его лицо. "И хватило же наглости,- сказала она,- предлагать мне. Никуда я не пойду". Она сбросила с себя его руки. Он снова обхватил ее за талию. "Убери лапы". "Никто тебе не предлагал, сама вызвалась". "А кто рассказывал, кто меня науськивал?" "Науськивал?" "Кому сказано - убери свои грабли!" "Ну вот что, нам пора". "Никуда я не пойду". "Хорошо, я пошел". "Ботинки не просохли". "Они до утра не просохнут. Пошли, хватит вертеться. Ты ослепительна. Вот что, одно из двух. Или мы идем, или я позвоню и скажу, что ты раздумала". "Коротковато,- сказала она задумчиво,- особенно когда сядешь. Может, опустить пониже? И проглажу, одна минута... Далеко идти?" "Я думаю, пешком - самое разумное". "Может, не пойдем?" "Не пойдем". "Я знаю, почему ты это все затеял. Чтобы от меня отделаться". "Причем тут я?.. Ладно, забудем эту историю. Дай-ка мне портфель, там записная книжка". "Чего ты с ним все таскаешься?" "Дела, дуся моя..." "Какие же это дела?" Он развел руками, изобразил покорность судьбе. "Если бы не дела, плюнул бы на все и женился на тебе". Она скривила губы. "Только ведь ты за меня не пойдешь. Тебе надо кого-нибудь посолидней". "Ах, ты гад! Все вы сволочи". "Хорошо. Дай мне портфель. Сообщим, что визит отменяется, только и делов". Он крутил телефонный диск. "Занято",- сказал он. "Вот если бы ты был кавалером...- приникнув к зеркалу, она покрасила рот, растерла помаду движением губ, вымела кончиком мизинца крошку черной краски в углу глаза,- если бы ты был кавалером..." "То что?" "То взял бы такси!" "Какое тут такси, сюда ни одна собака не поедет..." Она вздохнула. "Все-таки коротковато". Дождя не было. Белесая мгла обволокла тлеющие фонари. Пропали дома, пропал весь район, огни окон светились в пустоте, подъезды появлялись и исчезали в известковом растворе. Немного спустя в тумане обрисовались две фигуры, высокая и пониже, протащились мимо; Илья обернулся, они остановились, точно ждали оклика. "Гм... девоньки, помогите сориентироваться". "Заблудились, что ль?" "Такая каша, ничего не видать". "Мы сами ищем..." "Тут должна быть где-то Кировоградская". "Это она и есть,- сказали девоньки,- тут все Кировоградские. Вам который корпус?" "Двадцать второй". "Ну и нам двадцать второй. А, Зинуля? Нам ведь двадцать второй? Евстратова, тебя спрашиваю!" "Я почем знаю",- сказала высокая. "Ну, в общем, нам тоже в двадцать второй". "Это какой корпус? Там должно быть написано". "Сейчас погляжу,- сказала низенькая.- Двадцать второй!" "Все в порядке,- сказал Илья,- а вам какая квартира?" "Нам? Да в общем-то все равно. Зинуля, я правильно говорю? Нам все равно, какая квартира". "Как это все равно?" "А вот так, нам все одно, верно я говорю?" "Ладно болтать-то",- сказала высокая. "Мы вам мешать не будем,- сказала низенькая,- возьмите нас с собой". "С собой?" "Угу". "Девоньки,- сказал Рубин,- с особенным удовольствием пригласил бы вас в гости. Можно сказать, мечтал всю жизнь. Но войдите в наше положение". "Мы не будем мешать. Мы в другой комнате будем сидеть". "Все понятно. Не в том дело. Мы сами идем в гости". "Ну и что?" "Да и Зина, мне кажется, не очень расположена". "Зинуля? Да она только и мечтает. Правильно я говорю?" "Ладно болтать-то". "Все понятно. Давайте, милые, так договоримся. Мы сейчас быстро сходим пятнадцать минут, не больше. Потом возвращаемся и идем вместе. Вы пока погуляйте!" - крикнул он, поднимаясь на крыльцо, и больше их не было, пучина сомкнулась над ними. В тускло освещенной, шаткой коробке лифта Шурочка разулась, держась за провожатого, вставила ноги в узкие туфли на шпильках. Кабина доехала до последнего этажа и с лязгом остановилась. Дом был повышенной категории, как тогда выражались, другими словами, не совсем новый, согласно правилу: чем новее, тем хуже,- с широким лестничным пролетом, с просторными темными площадками. В полутьме поблескивали высокие обшарпанные двери жильцов. Илья Рубин трижды нажал на кнопку, в недрах квартиры продребезжали три звонка, два коротких и один длинный, издалека слабо отозвался собачий голос, подкатился к дверям, прислушался, пролаял снова свой вопрос. "Он сейчас скажет, что не ждал нас. Не обращай внимания".
"Какими судьбами, кель сюрприз!- вскричал Олег Эрастович.- А я уж, признаться, и надежду потерял!" Человек, чье имя здесь уже промелькнуло, стоял, держась за дверную ручку, как будто готовый тотчас захлопнуть дверь: это был господин лет пятидесяти, а может быть, семидесяти, малорослый и чрезвычайно импозантный: в голубых усах, остренькой эспаньолке, с холеным мясистым лицом, густобровый, в косо надвинутом лиловом берете на седых кудрях и в пенсне, которое, несколько подбочась, если можно так выразиться, сидело на его породистом носу. Одет был в домашнюю вязаную кофту, на жилистой шее - лазоревая в темный горошек собачья радость, на ногах шлепанцы, отороченные собачьим мехом. "Наслышан, как же, как же... но не ждал!" Он помог даме высвободиться из мокрого макинтоша, Шурочка тряхнула головой, ища глазами зеркало, хозяин отступил назад, как бы пораженный ее красотой, открывшимся зрелищем от туфелек и вишневых чулок до нимба волос, церемонно поцеловал руку у застыдившейся гостьи и устремился вперед. Жилище выглядело несколько запущенным и все же роскошным; на стенах в коридоре висели светильники наподобие канделябров, на полу лежал невероятно пыльный ковер; вдобавок квартира оказалась двухэтажной, что указывало на повышенную категорию владельца: как уже сказано, человек - это его жилье. В конце коридора находилась невысокая лестница, перед ней стоял со шляпой в руке деревянный карлик, весьма похожий на Олега Эрастовича, и пудель, вертевшийся под ногами, был тоже копия хозяина. Сам же он напоминал директора театра оперетты или заведующего домом для престарелых работников сцены, словом, лицо административно-художественное; возможно, и был некогда кем-то в этом роде, хотя, по некоторым сведениям, проработал всю жизнь бухгалтером конторы "Заготскот". Малоубедительная версия, принимая во внимание его хоромы. "Погода монструозная; живем в бесчеловечном климате. Надеюсь, вы не промокли. Прошу наверх... А вы,- он щелкнул карлика по носу и нацелился на пуделя,- вы оба останетесь здесь, вам там нечего делать". Особу такого рода трудно представить себе без трубки, которую даже не курят, а держат несколько на отлете и помахивают ею, но как раз трубку Эрастович не курил; устроившись под оранжевым торшером в продавленном кресле, откуда был виден его нос и торчала подрагивающая нога в домашней туфле, он держал двумя пальцами, словно бабочку, пенсне, а в другой руке согревал бокальчик с благородным напитком. Гостья осторожно брала конфеты из коробки с бумажными кружевами. "Гм, Ариадна...- говорил он,- позвольте мне быть откровенным, имя что-то не того... Дорогие мои, надо шагать в ногу с временем. Все эти Ариадны, Эльвиры, Элеоноры вышли из моды, они просто больше не котируются! Сознайтесь, вы его просто придумали, я угадал?.. Вообще я предпочел бы что-нибудь более скромное, задушевное, что-нибудь русское. Я бы сказал так: ближе к действительности, ближе к народу, это сейчас особенно ценится... Между прочим - о чем тоже нередко забывают,- каждое имя требует соответствующей внешности. Бывают имена жаркие, знойные, откровенные, они предписывают форсированную косметику, ярко-алые губы, платья горячих расцветок. Ваше имя - это имя приглушенное. Допустим, Катюша, или Саша, или, может быть, Люся. В зависимости от обстоятельств возможен западный вариант: Люси". "Олег Эрастович, вы просто ясновидящий". "Что такое?" "Я хочу сказать, папа и мама именно так ее и назвали". "В самом деле?- сказал Олег Эрастович, насаживая пенсне на мясной нос.- Вы действительно Людмила?" "Александра",- потупилась Шурочка. "Это подтверждает мою теорию: знаете ли вы, Илюша, что имя обладает таинственным обратным действием, я бы сказал, определяет облик женщины! Хотя из чисто практических соображений, вы правы, было бы лучше пользоваться псевдонимом. Вроде того как, знаете ли, актрисы в старину брали себе сценическое имя. Оно и практичней. Мы подумаем... Ну-с, а теперь я хотел бы перейти к делу. Рюмочку коньяку... Вы позволите?" Она поглядывала украдкой на себя в стекле книжного шкафа. "Милая моя, я не спрашиваю никаких подробностей, рекомендации Илюши вполне достаточно. Разрешите взглянуть на ваш паспорт... чистая формальность... Гм, вы замужем?" "Давно с ним не живет",- уточнил Рубин. "Дети?" "Детей нет". "Так-с, детей нет",- рассеянно констатировал Олег Эрастович, подрагивая туфлей. Неожиданно туфля свалилась, Шурочка увидела, что из продранного носка торчит черно-желтый коготь. Хозяин втянул воздух в широкие ноздри; нога нырнула в туфлю. "Детей нет, так-с. Надеюсь, мы сработаемся... Возможно, понадобятся кое-какие усовершенствования, кое-какие дополнительные штрихи. Мне не хочется обижать вас, но, дорогая моя, эти...- он показал на свои уши, покачал головой,- эти... клипсы, кажется, они называются? Просто невозможны. Да, в сущности говоря, и прическа, мягко говоря, оставляет желать лучшего... Поймите меня правильно, я не хочу вас обидеть! Вы получите для начала необходимую сумму, для предварительного обзаведения. Впрочем, это потом, всему свое время. Итак. Вы ведь, кажется, медсестра? Я не ошибся? Прекрасно, медсестра - это чистая профессия, это аккуратность, чистоплотность, белая шапочка, свежий, подтянутый вид. Это молодость, это расторопность. Это, между прочим, дисциплина!- Олег Эрастович поднял палец.- Но увы! Это бедность. Будем смотреть правде в глаза". И он погрузился в созерцание своего бокала. Шура сидела, составив ноги в туфельках, с видом плохо успевающей ученицы. Илья Рубин оглядывал комнату. Книги, вещички. Над головой хозяина висел писанный маслом портрет вельможи александровских времен, впрочем, не масло, а вставленная в рамку репродукция. "Олег Эрастович, а это правда..." "Что такое?"- сказал Олег Эрастович, пробуждаясь. "Это правда, что вашим предком был?.." "М-м. Простите?" "Я хотел спросить. Это правда, что?.."
III. Виконт, или Добродетель
Автора упрекнут в непочтительности. Скажут: чуть ли не каждое попавшееся на глаза лицо превращается в карикатуру, чуть ли не вся наша жизнь - повод для зубоскальства. Это, разумеется, не так, можно было бы вспомнить и знаменитый афоризм насчет невидимых миру слез, и все же оснований для упреков достаточно. Жуткая и неправдоподобная катастрофа, постигшая столицу, тяжкие предчувствия и общий раздрызг,- во всем этом нет ничего смешного, а между тем каков тон! Прав читатель, испытывающий злость и усталость от бесконечных ухмылок, и трижды правы были бы действующие лица, если бы они были живы и выступили с опровержением. Но что делать, что делать, о Господи, если серьезный слог сам звучит как пародия. Итак, revenons3... к нашим баранам. "Да, это правда. Если вас это интересует... Мой прадед был его родным братом, стало быть, сами решайте, в какой мы степени родства. А мать этих двух братьев была родом из Шотландии, князь Андрей Саврасович, наш прапрадед, увез ее от мужа в Россию... Есть в нашем роду и шведская кровь, и немецкая.
1 2 3 4