А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Пилот потерял одну ног ниже колена, другая была с порванными сухожилиями, но он считал, что ему повезло больше многих других. К нам он обратился за помощью.
Мы не хотели с ним связываться и Лейтиф собрал совещание, чтобы решить что делать. В конце концов мы проголосовали за доставку калеки в район базы Королевских национальных ВВС и оставили в полутора километрах от нее, предоставив самому проехать остальной путь.
Вскоре после этого случая мы попали в облаву к большому афримскому патрулю и нас доставили в один из их гражданских центров дознания.
Мы ничего не сказали ни о пилоте, ни об их методах обращения с военными. В тот раз мы не пытались противиться задержанию. На мой взгляд оно было как-то связано с недавним похищением женщин, но большинство людей нашей группы считало нашу покорность следствием царившего в то время среди нас безразличия ко всему происходившему вокруг.
Нас привели к большому зданию на окраине занятого афримами города, загнали в громадную палатку, разбитую на лужайке перед зданием, приказали раздеться и пройти через санпропускник для выведения вшей. Он представлял собой отгороженное в палатке место, куда напускался густой пар. Когда мы оттуда вышли, нам было велено снова одеться. Одежда лежала там, где мы ее оставили; ее дезинфекцией не занимались.
Затем нас разбили на группы не более трех человек. Моя группа состояла из меня одного. Группы развели по помещениям главного здания для короткого допроса. Меня допрашивал высокий западноафриканец, который, несмотря на работавшее центральное отопление, был в бурого цвета шинели. Входя в его кабинет, я заметил, что стоявшие в коридоре часовые в форме вооружены русскими карабинами.
Допрос был поверхностным. Удостоверение личности, свидетельство о рождении и месте жительства, проверка наличия на документах фотографии с афримской печатью.
– Куда вы направляетесь, Уитмэн?
– В Дорчестер, – сказал я, как мы договорились отвечать в случае ареста.
– У вас там родственники?
– Да, – я дал ему имя и адрес выдуманных родителей.
– У вас есть семья?
– Да.
– Но ее с вами нет.
– Нет.
– Кто в группе главный?
– Мы все сами по себе.
Наступила долгая пауза. Он снова изучал мои бумаги. После этого меня отвели обратно в палатку, где я ждал окончания допроса остальных. Затем два африма в штатском покопались в наших вещах. Обыск был чрезвычайно поверхностным, изъяли только вилку, которая оказалась в одном из рюкзаков сверху. Два ножа, спрятанные в подкладке моей сумки, они не обнаружили.
После обыска пришлось снова долго ждать, пока перед палаткой не появился грузовик с большим красным крестом на белом фоне. Гуманитарный паек Красного Креста для беженцев некоторое время держался на установленном уровне – два килограмма продуктов в протеиновом эквиваленте. Однако с тех пор, как афримы взяли дело в собственные руки, количество выдававшейся провизии пошло на убыль. Я получил две маленькие банки консервированного мясного фарша и двойную пачку сигарет – сорок штук.
Затем нас вывезли из города на трех грузовиках и выгрузили в тридцати километрах от него в том же месте, где задержали. Весь следующий день до наступления ночи мы искали тайник со своими запасами, который устроили при первом известии о возможности облавы. Этого оказалось мало, и на поиски ушло еще полдня.
Ни разу за все время нашего вынужденного посещения территории, занятой афримами, мы не видели ни одной женщины, не слышали никакого намека на их присутствие там. Ночью мне было не уснуть, я чувствовал, что теряю надежду увидеть Салли и Изобель.
В последних известиях сообщалось, что неопознанное судно, которое двое суток назад появилось в Ла-Манше, вошло в эстуарий Темзы.
Все утро я не пропускал ни одного специального выпуска. Судно не подавало радиосигналов и не отвечало на вызовы с момента появления в проливе. На нем не было никакого флага. Из Тилбура вышел лоцманский катер, но людям с него не удалось подняться на борт судна. По названию на носу судно определили как трамповый грузо-пассажирский пароход среднего тоннажа, приписанный к одному из портов Либерии. По данным Ллойда в настоящий момент оно числилось совершающим чартерный рейс в Лагос.
Случилось так, что в двенадцать-тридцать я был волен уйти из колледжа. Во второй половине дня у меня не было ни занятий, ни каких-то других дел, и я решил отправиться к реке. Доехав на автобусе до Канен-стрит, я пешком дошел до Лондонского моста. У нескольких сот человек, главным образом служащих ближайших контор, оказалось то же намерение и на восточной стороне моста толпился народ.
Некоторые уходили, видимо по необходимости возвратиться на работу, и я постепенно протиснулся к парапету.
Ровно в два-тридцать мы увидели судно, приближавшееся вверх по реке к мосту Тауэр. Его сопровождало несколько мелких судов, большей частью принадлежавших речной полиции. По толпе прокатилась волна пересудов.
Судно приближалось к мосту, который преграждал ему путь. У стоявшего рядом со мной мужчины был полевой бинокль и он сказал мне, что находившиеся на мосту люди разбегаются, а въезд транспорта на него перекрыт. Через несколько секунд мост развели как раз в тот момент, когда судно подошло почти вплотную.
Меня привлек звук сирен. Обернувшись, я увидел четыре или пять полицейских машин, въехавших на Лондонский мост. Люди оставались внутри, но синие мигалки на крышах продолжали работать. Судно приближалось к нам.
Мы видели на сопровождавших катерах людей, которые что-то кричали в мегафоны тем, что находились на борту судна. Слов было не разобрать, до нас доносился лишь слабый резонированный гул. Стало неестественно тихо, когда полиция перекрыла въезд на мост с обеих сторон. Вышедший из машины полицейский стал гнать людей с моста. Ему подчинилось всего несколько человек.
Судно уже было менее чем в пятидесяти метрах от нас, мы хорошо видели огромные толпы людей на его палубах. Многие лежали. Два полицейских катера подошли к мосту, развернулись и двинулись навстречу судну. С одного из них какой-то полицейский чин требовал от капитана остановить машины и принять на борт представителей властей.
Ответа с судна не было, оно продолжало приближаться к мосту, хотя многие из находившихся на палубах что-то кричали полицейским, не понимая в чем дело.
Нос судна прошел под арку моста метрах в пятнадцати от меня. Я посмотрел вниз. Верхняя палуба была забита людьми от борта до борта. Долго разглядывать мне не пришлось, потому что средняя надстройка судна врезалась в парапет моста. Столкновение произошло при небольшой скорости, послышался отвратительный звук скребущего по камню металла. Я заметил ободранную краску и ржавчину на корпусе и надстройке судна, остекление многих иллюминаторов и окон было разбито.
Посмотрев на реку, я увидел, что полицейские катера и два буксира речных властей пытались развернуть корму старого судна и прижать ее к бетонному причалу Нью-Фреш. По валившему из трубы черному дыму и белой пене за кормой я понял, что машины судна продолжали работать. По мере приближения кормы судна к причалу, металл надстройки то и дело ударялся о мост и скреб по парапету.
На верхних и внутренних палубах возникло движение. Люди бросились в корму. Многие на бегу падали. Едва корма прижалась к бетонному причалу, первые люди стали выпрыгивать на берег.
Судно крепко заклинилось между берегом и мостом; его нос оставался под аркой, надстройка прижалась к парапету, а корма нависла над причалом. Буксиры вертелись вокруг моста, подталкивая судно так, чтобы оно снова не вышло в реку собственным ходом. Полицейские катера были теперь с его левого борта, на палубу забрасывались канаты и веревочные лестницы с металлическими кошками. Спасавшиеся бегством пассажиры мешать полицейским не пытались. Едва удалось закрепить первую лестницу, по ней стали подниматься официальные представители таможни.
Внимание собравшихся на мосту было приковано к покидавшим судно людям: африканцы сходили на берег.
Мы наблюдали за ними с ощущением ужаса и очарования. Мужчины, женщины и дети. Большинство, если не все, в состоянии крайнего голодного истощения. Руки и ноги скелетов, вздувшиеся животы, напоминавшие черепа головы с вылезавшими из орбит глазами; плоские, словно из бумаги, женские груди, укоризненное выражение лиц. Большинство совершенно или почти голые. Многие дети не в состоянии идти самостоятельно. Те, которых никто не взял на руки, остались на судне.
На пассажирской палубе открылись металлические ворота и на причал спустили сходню. Африканцы с нижних палуб тоже повалили на берег.
Некоторые падали на бетон, едва оказавшись на суше, другие бежали к зданиям причала и исчезали либо внутри них, либо между ними. Никто из убегавших ни разу не обернулся ни на нас, стоявших на мосту, ни на тех, кто еще только покидал судно.
Мы ждали и глазели. Казалось, людям на борту судна нет числа.
Со временем все верхние палубы опустели, но люди продолжали и продолжали выливаться на берег из чрева парохода. Я попытался сосчитать количество оставшихся лежать на верхней палубе, мертвых или без сознания. Досчитав до ста, я бросил.
Поднявшиеся на борт люди остановили, наконец, машины и судно было пришвартовано к причалу. Появилось много карет скорой помощи. Наиболее сильно пострадавших погрузили в них и увезли.
Но сотни и сотни брели прочь от причала, подальше от реки, растекаясь по улицам Сити, обитатели которых еще ничего не знали о событиях на берегу.
Позднее я узнал, что полиция и речные власти обнаружили на судне более семисот трупов, большинство детских. Работники социального обеспечения насчитали четыре с половиной тысячи живых, которые попали в больницы и пункты скорой помощи. Определить число остальных было невозможно, хотя я слышал, что с судна ушло примерно три тысячи человек, пожелавших попытаться выжить без посторонней помощи.
Вскоре после отвода судна к причалу полиция прогнала нас с моста, объяснив, что его конструкции опасно повреждены. Однако на следующий день движение по нему снова было открыто.
Вечером я узнал, что стал свидетелем первой высадки афримов.
Полицейская патрульная машина подала нам сигнал остановиться и начались вопросы о том, куда мы направляемся, и обстоятельствах, по которым мы снялись с места. Изобель пыталась рассказать о набеге на соседнюю улицу и убедить полицейских в неотвратимой угрозе нашему дому.
Пока мы ждали разрешения продолжить путь, Салли утешала Изобель, заливавшуюся слезами. Я старался не обращать внимания. Хотя я вполне разделял ее чувства и понимал сколь огорчительно расставание с собственностью подобным образом, за последние несколько месяцев мне пришлось на собственной шкуре убедиться в отсутствии у Изобель силы духа. Вполне понятно, что это доставляло немало неудобств еще когда я работал на фабрике сортировки текстиля, но в сравнении с ситуацией в семьях некоторых моих коллег по колледжу, у нас все было в относительном порядке. Я делал все возможное, чтобы сочувствовать ей и быть терпеливым, но преуспевал лишь в возрождении старых разногласий.
Через несколько минут полицейский вернулся к нашей машине и сообщил, что мы можем продолжать путь, если направимся в лагерь ООН возле Хорсенден-Хиле графства Мидлсекс. Нашим первоначальным намерением было попасть в Бристоль, где теперь жили родители Изобель.
Полицейский сказал, что гражданским лицам не рекомендуются дальние поездки по стране после наступления темноты. Большую часть второй половины дня мы колесили по окрестностям Лондона в попытке найти гараж, где бы нам продали достаточно бензина, чтобы не только полностью заправить бак, но и еще три двадцатилитровые канистры, которые были у меня в багажнике. Ничего удивительного, что уже темнело. Кроме того, мы все трое были голодны.
Я ехал по Западной авеню к Алпертону, сделав большой крюк через Кенсингтон, Фулхэм и Хаммерсмит, чтобы не оказаться возле забаррикадированных афримских анклавов в Ноттинг-Хиле и Северном Кенсингтоне. Сама главная дорога была свободна, хотя мы видели, что каждая боковая и одна или две вспомогательные дороги, пересекавшие основную через определенные интервалы, были забаррикадированы и охранялись вооруженными людьми в штатской одежде. Возле Хангер-Лейн мы свернули на Западную авеню и через Алпертон вышли на указанный полицейским маршрут. Мы увидели припаркованные во многих местах полицейские машины, несколько десятков полицейских в форме и немало ополченцев ООН.
У ворот лагеря нас снова задержали и допросили, но здесь этого следовало ожидать. Нам, в частности, задавали много вопросов о причине, заставившей нас оставить дом и мерах для его защиты на время нашего отсутствия.
Я сказал, что улица, на которой мы жили, забаррикадирована, что мы закрыли и заперли все двери в доме и взяли с собой ключи, что по соседству находятся войска и полиция. Пока я говорил, один из задававших вопросы записывал мои ответы в небольшой блокнот. Нас обязали сообщить подробный адрес и имена людей на баррикаде. Мы ждали в машине, пока полученная от нас информация передавалась по телефону. Наконец нам показали место внутри лагеря почти у самых ворот, где следовало оставить машину. Взяв личные вещи, мы пешком направились в главный приемный пункт.
Здания оказались гораздо дальше от ворот, чем мы ожидали, а когда нашли их, то очень удивились, что это были, главным образом, легкие сборные домики. На фасаде одного из них красовался раскрашенный щит с надписями на нескольких языках. Щит освещался прожектором. Надпись предписывала нам разделиться; мужчинам положено идти к домику под названием "Пункт D", а женщинам и детям – входить в этот.
– Надеюсь, позднее увидимся, – сказал я Изобель.
Она поцеловала меня. Я поцеловал Салли. Они вошли в домик, оставив меня одного с чемоданом.
Я направился в указанном направлении и нашел "Пункт D". Мне было сказано сдать чемодан для обыска и снять одежду. Я подчинился и мою одежду унесли вместе с чемоданом. Затем я получил инструкцию принять горячий душ и вымыться дочиста с мочалкой. Понимая, что это объясняется стремлением свести к минимуму риск для здоровья, я не стал возражать, хотя принимал ванну прошлым вечером перед сном.
Когда я вышел из душа, мне выдали полотенце и одежду из очень грубой ткани. В просьбе вернуть мою одежду было отказано, но мне сказали, что позднее я смогу пользоваться собственной ночной пижамой.
Я оделся и меня проводили в незатейливый зал, где было полно мужчин. Соотношение чернокожих и белых было примерно один к одному. Я постарался не показать свое удивление.
Мужчины сидели за столами на длинных скамейках, ели, курили и разговаривали. Мне показали раздаточное окно, где можно было взять плошку еды. Если одна порция не удовлетворит мой голод, можно взять вторую. Там же можно было получить сигареты. Мне досталась пачка с двадцатью сигаретами.
Отсутствие Изобель и Салли немного беспокоило, но я решил, что они получили такое же обслуживание в другом месте. Мне оставалось только надеяться, что с ними удастся свидеться до отбоя ко сну.
Пока я расправлялся со второй порцией, то и дело входили новые мужчины и каждый обслуживался так же, как я, независимо от расы. За моим столом было больше негров, чем белых, и хотя сперва я чувствовал себя не очень уютно, здраво рассудил, что мы с чернокожими в одинаковом положении и угрозы они не представляют.
Спустя два часа нас развели по другим домикам неподалеку, где предстояло спать на узких койках с единственным одеялом и без подушек. Изобель и Салли я так и не увидел.
Утром мне была позволена часовая встреча с ними.
Мои дамы рассказали, что с ними плохо обращались и что они не смогли выспаться. Пока мы разговаривали, пришло сообщение, что правительство достигло соглашения с руководителями воинственных афримов и возвращение ситуации в нормальное русло – вопрос нескольких дней.
Мы сразу же решили вернуться домой, а если увидим, что наш дом все еще в опасности, то к вечеру вернемся в лагерь беженцев.
С немалыми трудностями мы добились встречи с официальным представителем ООН в лагере и сказали ему, что желаем уехать. По какой-то причине он дал согласие с неохотой, говоря, что уйти из лагеря желает слишком много людей, но мудрее оставаться в нем до стабилизации обстановки. Мы уверяли его, что рассчитываем на безопасность в собственном доме, а он предостерегал, что лагерь уже почти укомплектован и если мы его покинем, то нет никакой гарантии получить места по возвращении.
Несмотря на это, после получения обратно багажа и автомобиля мы оставили лагерь. Хотя обыск чемоданов явно состоялся, не пропала ни одна наша вещь.
Во время второй высадки афримов я оказался в небольшом курортном городке на севере Англии, где проходил заинтересовавший меня научный симпозиум. Мне плохо помнится о чем там шла речь, но организовано все было прекрасно и официальная программа строго выполнялась.
Два раза подряд мне случилось разделить столик за ленчем с молодой женщиной из Нориджа; мы подружились с первого раза. Во вторую нашу встречу со мной заговорил один знакомый по университету. Мы поздоровались и он присоединился к нам за столом. Особенного желания видеть его у меня не было, но я отдавал дань вежливости. Моя новая знакомая вскоре оставила нас.
Я думал о ней всю вторую половину дня и сделал несколько безуспешных попыток найти ее. Не появилась она и во время обеда. Оставалось предположить, что она уехала, не дожидаясь окончания симпозиума.
Я провел вечер в компании университетского приятеля, мы вспоминали наши студенческие дни.
Когда я раздевался, готовясь лечь в постель, раздался стук в дверь номера. Это была та молодая женщина. Она вошла и мы распили остававшиеся у меня полбутылки шотландского виски. Наша беседа была не очень последовательной. Она назвала мне свое имя, которое я теперь уже не помню. Мы делали вид, что поддерживаем умный разговор, хотя предмет беседы был совершенно пустяковым. Создавалось впечатление, что тягостное содержание официальных слушаний этого дня полностью лишило нас обоих способности мыслить, но не способности к установлению взаимопонимания.
Потом мы занимались любовью в моей постели и она осталась на всю ночь.
Следующий день был последним днем симпозиума и кроме небольшой церемонии закрытия в главном зале других мероприятий не было. Мы вместе позавтракали, понимая, что это, вероятно, последняя наша встреча. Во время завтрака и пришла весть о второй высадке афримов. Несколько минут мы поговорили об этом событии и его возможных последствиях.
После смутившей меня дискуссии с Лэйтифом я предпочел поработать в одиночку в небольшом поселке на южном побережье. Мне было ясно, что Лейтиф не выработал никакого плана и что моя нынешняя миссия так же неопределенна, как и его указания. Насколько я знал, он хотел обзавестись каким-нибудь оборонительным оружием на случай будущих нападений, и мы, направляемые Лейтифом на заготовку продовольствия, должны попытаться добыть и оружие.
Я слабо представлял себе с чего начать или что должна представлять собой приемлемая оборона.
Все магазины уже были опустошены. Складские помещения, словно для парада, выставляли на показ очищенные неоднократными грабежами полки, но в одном складе я обнаружил ручной стеклорез и за неимением лучшего сунул его в карман.
Я пошел к берегу. В старых пляжных домиках и палатках там расположилась лагерем большая группа белых беженцев. Я приближался к ним, хотя они и кричали, чтобы я проваливал. Неторопливой походкой, как в былые дни во время обыкновенных прогулок по пляжу, я брел в западном направлении, пока не скрылся из их поля зрения.
Мне встретился длинный ряд одноэтажных домов, которые, судя по внешнему виду, когда-то занимали состоятельные пенсионеры. Я пытался сообразить, нет ли у африканцев планов воспользоваться ими, раз встреченные мной беженцы не устроили свой лагерь в них. Большинство домов были не на запоре и ничто не препятствовало возможности заглянуть внутрь. Я стал осматривать подряд все. Продуктов питания не оказалось ни в одном, не было ничего такого, что могло послужить оружием. Однако в большинстве домов еще оставалась обстановка и вещи вроде постельного белья и одеял, которые вполне можно было унести.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14