А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Сипаков Янка

Все мы из хат


 

На этой странице выложена электронная книга Все мы из хат автора, которого зовут Сипаков Янка. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Все мы из хат или читать онлайн книгу Сипаков Янка - Все мы из хат без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Все мы из хат равен 131.28 KB

Сипаков Янка - Все мы из хат => скачать бесплатно электронную книгу


повесть
1. ЖУРАВЛИ НАД ЖИТЬКОВОМ,
или Знакомство с деревенскими новостями и некоторыми людьми — с Кагадеем, Мотей Прутневой, Шибековыми генералами и другими
Четырнадцатого августа, цепляясь крыльями за низкие тучи, над самым Житьковом летели в теплые края журавли.
Несколько дней до этого, несмотря на близкую осень, так грело и палило солнце, ходившее в небе уже заметно ниже, что в пыльной и хрупкой, словно высушенной до звона тишине было слышно, как шуршит усатым колосом половое ячменное поле, которое, дозревая, белело около самых житьковских хат. Потом с севера, откуда-то из-под Азеричина, подул густой холодный ветер, неожиданно поползли куделистые, низкие, хотя пока еще и без дождя, но уже по-осеннему тяжелые тучи — они шли, словно рыба на нерест, и, казалось, сами себя волоком тянули из-за бора, раздирая о вершины деревьев свои набухшие влагой тела.
Но дождя пока не было. Лишь круто похолодало, и житьковские гости, которые каждое лето приезжают сюда за свежим воздухом, солнцем и тишиною, напялили на загорелые, коричневые, как желуди, спины старые поддевки, поношенные ватники, залатанные свитки — словом, все теплое, что нашлось в хатах,— и, смешноватые в этой непривычной и странной одежде, настороженно провожали глазами печальный журавлиный клин.
Над Житьковом летели в теплые края журавли. Они спокойно, неторопливо махали в облаках крыльями, на которые, точно паутина, наматывалась пряжа туч, махали, как
будто прощаясь со всем, что видели сверху, и задумчиво, даже немного печально трубили: оно и понятно, кому это легко — пусть себе и на время — расставаться с родиной! За ними увязалась стайка каких-то маленьких пташек — они торопливо, словно боясь, что не удержатся в полете и упадут на землю, мельтешили крылышками, настойчиво, что есть силы били ими по упругому воздуху: так дети, когда не слишком хорошо умеют плавать, спешат на глубоком месте и со страху молотят руками и ногами по воде — только брызги летят во все стороны. Но, несмотря на эту торопливость, которая, казалось, мешала им, маленькие пташки не отставали от журавлей. Конечно, они и сами, доверившись своему инстинкту, нашли бы эту нелегкую дорогу в теплые страны, но с журавлями надежнее — вон как те уверенно и спокойно машут крыльями...
Журавлиный косяк то слегка сужался, то, расширяясь, немного заламывался в сторону, но птицы, словно видя себя с земли, тотчас выпрямлялись, и эта первая улетающая стая шелестела крыльями над хатами, над кустами, над ячменным полем все время красиво и настойчиво — вожаком вперед.
Прощальная журавлиная песня, как комочек печали, перекатывалась в пересохших от длительного полета птичьих горлах: казалось даже, будто она передается по косяку —¦ из клюва в клюв,— а затем с легким шумом крыльев, напоминающим тихий безветренный листопад, медленно и неслышно опадает на поднятые к небу лица.
— Гляди ты, полетели,— опускали головы житьковские гости, будто легкую пыль стряхивая с лиц, с глаз, с волос и этот шум крыльев, и эту печальную песнь журавлей.
— И чего они, в самом деле, поднялись? — поддерживали гостей житьковцы, прислушиваясь к этому раннему, а потому и неожиданному отлету.— Еще ведь лето... А теперь, лихо на него, скоро и снега жди, коли журавли полетели.
Мы сидели возле хаты на затравенелом бугорке от бруствера, оставшегося с войны. Сидели и молча провожали глазами журавлиный косяк, что постепенно скрывался за прутневскими березами.
Рядом, совсем неподалеку (протяни руку — и достанешь), буйно рос широколистый репей.
Андрей вынес ведро с водой. Он перекладывал сено на чердаке, освобождая место для отавы, и теперь собирался ополоснуться, но раздеваться до пояса, как делал
это раньше, в жаркие дни, не решился и даже не снял фуфайку, а лишь расстегнул пошире ворот сорочки, чтобы обдать не только лицо, но и шею.
— Ну что, журавли улетели, скоро и вам в дорогу собираться? Может, к отъезду и умываешься?
Заглядевшись на журавлей, никто из нас не заметил, как из-за тополя на нашу стежку, что зеленеет травой по весне, пока не съедутся гости, а потом изрядно вытаптывается за лето, вышел Тимоха Кдгадей. Он подошел к нам совсем близко, остановился, но присесть, как ни просили, не захотел. Стоял, расстегнув поддевку, из-под которой видна была темно-зеленая, подпоясанная широким ремнем длинная офицерская гимнастерка, прикрывавшая темно-синие диагоналевые галифе.
— Нет, Тимофей Иванович, мы пока не уезжаем,— ответил Андрей, еще ниже наклоняясь над травой и пофыркивая от воды; поливая ему, сын больше попадал не на шею, а на фуфайку, на волосы...
— Побудете еще немного? — переспросил Тимоха.— Д то вон я нашего Маласая встретил. Он поехал в Азеричино на станцию — посмотреть, когда поезд идет на его Станислав. Да вон, по-моему, и Шибековы генералы зашевелились...
— А ты-то где был? — поинтересовалась моя теща, Андреева мать, которую я и сам уже не первый год называю, как и он, мамой; она сидела тут же, под окном, на скамейке, вынесенной из хаты еще в самую жару, и чистила на ужин картошку.—Тебя же, бывает, из твоих кустов и трактором не вытащишь.
Мать наклонилась, чтобы взять картофелину, и на стенке открылась надпись: «Здесь живут Петруси», которую нацарапали мелом между двух окон наши мальчишки.
— У меня, Надежа, теперь есть куда ходить,— сдержанно улыбнулся Тимоха, не открывая особенно рта, где темнела порядочная щербина — сверху не хватало двух или трех зубов.— Вон моя Света уехала в белый свет — и ни слуху ни духу...
— Так, может, ты собираешься за ней, малюткой этакой, пехотой идти? — пошутила мать.
— Идти-то не дойдешь — далековато. А вот в Груково мы с Волькой ходим попеременно: почтальонку поджидаем у магазина.
Почтальонка появлялась в нашем Житькове, считай, один раз в месяц— когда старикам была пенсия. А в обычные дни она приносила почту в Груково, садилась там около магазина и ждала, кто придет за хлебом или солью. Появлялся кто-нибудь из Вархов — отдавала ему всю варховскую почту, случался кто из Веселевок — он забирал письма и газеты в свою деревню. Никто на это не обижался, никто не упрекал почтальонку — когда дело не горит, волноваться не стоит: все равно ведь принесут газету или письмо.
Спокойно смотрел на безобидную леность почтальонки и Кагадей. Он и сам по целым дням просиживал в кустах — драл там лозовое лыко, рубил для колхоза дрова, косил сено себе и на «рекорд» — так почему-то называют тут твердое задание, по которому должны косить сено даже пенсионеры и пенсионерки,— пересвистывался с птицами: те охотно отвечали на его свист, а иногда ему удавалось так втянуть их в совместную песню, что и сам Кагадей шел уже куда-нибудь в другое место, а птицы долго еще не могли уняться — все продолжали петь. Тимоха еще до восхода солнца исчезал со двора — хорошо, что кусты подходили почти вплотную к его сеням; ему легко было, выйдя во двор, незаметно нырнуть в них: лишь на том месте, куда он нырнет, некоторое время покачаются ветви, а потом все утихнет, успокоится. Возвращался Кагадей так же незаметно. Только что не было его в хате, не видно было, чтобы он спешил откуда-нибудь домой, а посмотришь через минуту в окно — Кагадей, будто и не ходил никуда, уже сидит за столом, под лампочкой, и, склонив голову набок, чтобы тень не падала на крынку, наливает в кружку молоко или, поужинав, отодвинулся от стола, приладил отломанную дужку к очкам, нацепил их и читает газету.
Днем обычно Кагадея редко кто видел. Его непоседливой Вольке это не нравилось и, когда ей надоедало жаловаться на своего хозяина житьковским женщинам, она искала сочувствия среди веселевских, груковских, а то и млы-наровских.
— А-ай! Да это же только счет, что у меня мужик есть. Я же его, дорогие мои, и не вижу. Все сама — и за скотиной присмотри, и огород приведи в порядок, и в колхоз сбегай.
А Шибекова Алена, спеша как-то утречком через ручей на автобус, говорят, носом к носу столкнулась с Кагадеем — как раз в это время он вышел с топором и косой из сеней и хотел уже незаметно нырнуть в кусты.
— Здоров, Тимоха! — остановила его Алена и, как будто ни о чем не догадываясь, поинтересовалась: — Куда это ты в такую рань собрался?
— А тебе какое дело? — не ответив на приветствие, рассердился Кагадей: в Аленином вопросе он уловил насмешку и уже хотел было обойти Шибекову, но та преградила ему дорогу:
— Тимоха ты Тимоха, и что ты в эти кусты зашиваешься? Так вот и сгниешь в этом ольшанике. Скоро же и помирать. Так вышел бы ты из кустов, да на солнце хоть посмотрел, да обсох бы, просушился. А то ты весь заплесневел, как старый гриб.
Говорят, после этого Тимоха долго сердился на Шибекову, но из кустов все равно не вылезал. А теперь вот уже который день Кагадей и не вспоминает про свои кусты и ежедневно попеременно с Вольной (он — до обеда, она — после, или наоборот) ходит в Груково встречать почтальонку.
Сядет там Тимоха на лавку возле магазина, курит, ждет. Дождавшись почтальонку, но не дождавшись письма от Светы, вновь не спеша идет домой — через бор, через карьер, где «Сельхозтехника» давно уже берет песок, через речку Дубовку около Веселевок, над которой кто-то из веселевцев положил две довольно толстые ольхи, скрепив их у комля скобой.
Сегодня от Светы опять, видно, не было письма. Тимоха топтался возле нас, хлопал свернутыми газетами по сапогу — никак не мог решить, присесть ему и посидеть с нами или все же идти домой.
— А чего это ты, Тимоха, так боишься за свою Свету? — спросила мать, бросив в чугунок очищенную картофелину —• та только булькнула.— Что, ты думаешь, там, за Уралом, и людей уже нет?
— Оно-то, Надежа, и за Уралом люди живут,— хмыкнув, усмехнулся в свои рыжие усы Кагадей — они, эти усы, всегда сбивали с толку всех, кто видел его впервые: сам Тимоха темен, волосы черные как вороново крыло, а усы рыжие, ржавые — казалось даже, будто кто-то в шутку подоткнул их, чужие, Кагадею под нос.— Оно по мне, так...— маялся Тимоха.— Я же знаю, что ее и там не обидят. Ну, поехала... Ну, работу там получит... Осмотрится, обживется, тогда и напишет... Да вон хлопец... Ни дома, как говорят, ни в гостях.
И действительно, мы уже привыкли часто видеть Раника в Житькове, и никто не удивлялся, что он бывает здесь чуть ли не ежедневно: хлопец стал вроде бы своим, житьковским.
И теперь, без Светы, приехав к Кагадею, он нередко оставался ночевать, а то и задерживался на несколько дней. Тимоха тогда не лез в свои кусты, и они с зятем косили сено, либо поправляли изгородь, либо находили себе еще какую-нибудь работу по двору.
Вот и позавчера Раник пригнал из Грукова коня, и они с тестем весь день стоговали сено, накошенное Тимохой в кустах. Я возвращался как раз из леса и видел, с какой радостью работал Кагадеев зять. Долговязый и сильный, он подхватывал на вилах большой ворох сена — целую копну, легко, почти не задевая за ольховник, выносил к стогу и, совсем не напрягаясь, метал наверх.
Тимоху чуть не с головой заваливала эта копна, он выбирался из-под нее, обминал сено и, довольный, слегка журил зятя:
— Что ты, Толя, делаешь? Ты хоть немного поменьше подавай...
А Раник, радостный, смеялся на всю поляну, встряхивал рыжим, почти огненным, как у тестя усы, чубом (потому кое-кто и подшучивал: мол, Тимоха носит усы из зятевых волос), стряхивал с головы сенную труху и опять, высоко поднимая ноги, обутые в большие, подвязанные белыми тесемками бахилы, шел за очередной копной — обувь была не по ноге, просторная, и далеко было слышно, как она хлопает.
Вечером, пока Тимоха распрягал коня, Раник, не сняв даже бахил и не вытряхнув сена из-за воротника, сел на свой скрипучий велосипед, повесил сумку на руль и торопливо заскрипел в Груково — работа завершена, нужно это как-то уважить, отметить, а магазин может закрыться...
Вначале, когда Света, приехав прошлым летом на каникулы, познакомилась с Толей и тот стал слишком часто бывать в Житькове, все это не понравилось Кагадею. Он только крутил носом и искоса посматривал на хлопца — видно, не такого мужа желал дочери:
— Подумаешь, нашла какого-то Раника. Будто хлопцев ей нету.
Но после того как влюбленные поссорились, в душе у Тимохи что-то перевернулось, и он, то ли из сочувствия к хлопцу, то ли и в самом деле зять понравился ему, стал относиться к Ранику совсем по-отцовски.
А поссорились молодые так. Однажды на танцах в Млы-нарях молоденький и красивый летчик в новой, только что полученной в училище офицерской форме — к ней он и сам еще не успел привыкнуть — пригласил Свету на польку,
а потом весь вечер никому не уступал ее, танцевал только с нею. Они и дамский вальс танцевали вместе — Ранику трудно было понять, то ли это летчик повел девушку в круг, не обращая внимания на то, что танец дамский, то ли Света сама вынуждена была пригласить его.
Они танцевали, а Раник неприкаянно слонялся из угла в угол и не находил себе места в клубе: то подойдет к гармонисту, поговорит, то присоединится к хлопцам, постоит, то с девчатами попытается шутить. Но, понятно, нигде ему не стоялось и не сиделось. И Раник ушел с танцев, не дождавшись конца. Назавтра в Житькове не слыхать было его скрипучего велосипеда. Не показался он ни через день, ни через два, ни через неделю.
А летчик после столь бурного вечера вел себя как-то странно: он будто не замечал Свету — не подходил к ней, не разговаривал. И вообще делал вид, что они не знакомы. Почему он так вел себя, никто до сих пор не знает: так и осталось это загадкой. Когда же отдых у летчика подошел к концу и он уехал, Света села на велосипед и сама зарулила в Авдейково. Обратно они вернулись уже вдвоем на одном велосипеде — Раник, видимо, простил любимой ее легкомысленное поведение...
После этого Света и Толя, как и прежде, ездили на танцы на одном велосипеде, возвращались под утро с песнями, ходили по Житькову в обнимку, как молодожены, и даже забирались днем, в жару, на Тимохов чердак, где Света устроила себе полог от комаров. И целовались там, не обращая особого внимания на наших мальчишек (лишь смеялись и бросали в них конфетами) — Петруси, мой и Андреев сорванцы, подглядывали за ними и считали, конечно же очень завышая, их поцелуи.
В этом году Света окончила медицинское училище в Ленинграде, получила направление куда-то за Свердловск (от города еще целых трое суток надо добираться поездом — говорил Тимоха). И они с Толей решили пожениться. Но пока что пришли к такому согласию: сначала Света поедет одна, посмотрит, что к чему, поинтересуется, не найдется ли там и для Толи какая-нибудь работа, напишет оттуда, и он поспешит вслед за ней. Раник, который работал на заводе под Оршей, рассчитался там и прикатил домой, в Авдейково,— дожидаться письма. Каждый вечер он наведывался в Житьково на своем скрипучем, немазаном велосипеде — я не мог разобрать даже, что там скрипело: или седло, или педали, или еще что-нибудь,— и, когда не оставался ноче-
вать, на закате солнца опять скрипел назад в Авдейково.
— Так вот, Надежа, мальца жаль,— вновь заговорил, обращаясь к матери, Тимоха, но не глядя на нее, а всматриваясь туда, где медленно, точно маленькие облачка, втягивались за прутневские березы последние журавли.— А то как-то ходит хлопец не при деле. И та семиголовка молчит, не пишет...
— А ничего, Тимоха,— мать снова бросила картофелину в чугунок.— И семиголовка твоя напишет, и Раник там, в Сибири, еще наживется.
Тимоха хотел было возразить, но, заметив, как от берез, за которыми только что скрылись журавли, семенит сюда Мотя Прутнева, на ходу вытирая о фартучек руки, вновь кисловато усмехнулся:
— Вон и Моте не терпится поскорее письмо получить.
И действительно, еще не добежав до нас, та спросила:
— А мое писемко почтальонка не отдавала тебе?
И внимательно посмотрела на руки Тимохи — в них белели свернутые газеты.
— Нет, не отдавала,— спокойно ответил Кагадей и, как будто ничего не зная, спросил: — А от кого же ты, Мотя, письмо все ждешь?
— Как это от кого? — растерялась Мотя: ей казалось, что во всей округе уже не осталось ни единого человека, который бы не знал, от кого она ждет писемко. В Млына-рях — знают, в Авдейкове — знают, в Веселевках —знают, а он, видите ли, в Житькове спрашивает.
— От Зины жду, Кагадей ты несчастный,— даже рассердилась Мотя.
Тимоха и сам знал, что Мотина Зинка вышла замуж и собирается вместе с мужем вскоре приехать к матери погостить. Однако у них что-то пока не получалось. Вот Мотя и ждала письмецо — может, хоть напишет, почему не едут.
Еще как-то раньше, лет пять назад, неожиданно пошли слухи, что Мотина Зина вышла замуж. Прутниха продала тогда телку — на золотые кольца молодым. Но вскоре все затихло. Молчала Зина, когда приезжала сюда летом, молчала и сама Мотя,— а что она сделает, если не сладилась у дочери эта свадьба. Хотя мать давно уже поторапливала Зинку замуж, видя, как летят, уходят ее годы, и боясь, как бы дочь не осталась в девках,— а что значит жить одной, она хорошо знала: имея столько братьев и сестер, Мотя давно скучает одна — старший, Алисей, работает на почте и живет
в Азеричине, меньшой, Витька, шофер, также построился в Азеричине и возит председателя колхоза Коренькевича, сестра Маруся вышла замуж в Груково. И даже единственная дочь живет в Витебске — опять же не с нею.
В этом году Зинка вновь прислала письмо: «Мама, нужны деньги на золотые кольца — я выхожу замуж». И хот» кое-кто из женщин посмеивался — дескать, Зинка знает, как дурачить мать,— понадобятся деньги, она и пишет: выхожу замуж,— Мотя все же отвезла в райцентр на приемный пункт ладного кабанчика и тут же с районной почты отправила деньги дочери.
После этого о Зининой свадьбе заговорили всерьез — и Млынари, и Груково, и Веселевки подтвердили: точно, Мотина дочка наконец-то выходит замуж и Житьково ждет свадьбу.
Но свадьбы Житьково не дождалось. Зина с женихом собрали небольшой вечер в Витебске, в ресторане «Двина», где сели за сдвинутые столики ближайшие ее подруги и его друзья. Сама Мотя на свадьбу не успела, опоздала: подвели автобусы, они то не брали, то задерживались, то ломались. И мать приехала к молодым, когда они, распрощавшись с гостями, счастливые оттого, что остались одни, целовались в тесной Зининой комнате на частной квартире — где-то на окраине Витебска. Мотя, разжалобившись, виновато рассказывала им о своих приключениях:
— А я хожу вокруг того ресторанта — нашла сама, хорошо, что близко от вокзала,— а войти боюсь. Потом отважилась — не укусят, думаю. «Есть тут какая-нибудь свадьба?» — спрашиваю у девчат. «Есть, говорят, посмотрите». Я приглядываюсь, приглядываюсь, а тебя, доченька, нет среди них. Молодая-то есть, но, кажется, не ты. Да и ошибиться ж боюсь: я же тебя, дочушка, в фате и не видела, может, ты и не такая в ней. А тебя, зятек, так и вовсе я не могла узнать — мы ж с тобой и не встречались. Но, осмотревшись, говорю: «Нет, не моя это свадьба. А еще есть?» — «Нет,— отвечают.— Была одна, да ушла». Тогда я и догадалась, что это вы ушли. Вот и приехала.
Нынче Зина впервые собиралась показать Житькову своего мужа. Мотя, поджидая зятя, убрала в хате и в чулане, повыскребла закоптевшие в печи чугунки, сковородки и кастрюли, подмела-прибрала во дворе, притащила от сестры Маруси из Грукова старую, совсем уже поломанную радиолу, из которой самый младший, третий Марусин сын (у нее еще две девочки) повыдирал начинку, стерла давнюю
пыль, въевшуюся в полировку, и, набросив на приемник салфетку, поставила его в красный угол — пусть не думает зять, будто она такая уж бедная: у нее вот и радио есть, только, как назло, недавно что-то испортилось, не говорит.
Но зять все не ехал. Приезжала сестра его, Зинина золовка, побыла две недели, а потом сказала, что ей тут скучно, нечего делать, и уехала обратно в Витебск...
Мотя, услыхав, что письмецо ей еще не пришло, так и не добежав до нас, повернулась и, не переставая вытирать руки о фартук, пошла назад к своей хате.
Тимоха посмотрел ей вслед, поправил кепку, которая была из той же диагонали, что и галифе, и опять усмехнулся в свои рыжие усы, стараясь немного прикрывать губой щербину во рту:

Сипаков Янка - Все мы из хат => читать онлайн книгу далее