А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Даникеев Оскен

Жизнь мгновение


 

На этой странице выложена электронная книга Жизнь мгновение автора, которого зовут Даникеев Оскен. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Жизнь мгновение или читать онлайн книгу Даникеев Оскен - Жизнь мгновение без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Жизнь мгновение равен 215.02 KB

Даникеев Оскен - Жизнь мгновение => скачать бесплатно электронную книгу


Жизнь мгновение
Роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1

Пятнышко света, проникшего сквозь приоткрытый тундюк, медленно ползло все ниже и ниже под одной из жердей, поддерживающих купол юрты. Вот оно коснулось края подвесной матерчатой полки, которую украсила шитым узором его мать Мээркан.
Полка... Единственная вещь, которую мать особенно ценит и бережет. На гладком черном материале вышиты два больших круга или обруча, по краям идет узкой полоской узор красными и желтыми нитками, а в середине каждого круга — по четыре причудливых цветка, соединенных между собою крест-накрест. Верхний край отделан мехом куницы, нижний — кисточками, которые, когда на них попадает луч света, напоминают слепой дождь. В левом верхнем углу Мээркан вышила солнце, в правом — месяц.
Солнце, месяц... Много раз пересекающиеся, запутанные линии узоров... Думала ли мать, когда вышивала,
о сложных дорогах жизни, об изменчивости человеческой судьбы или все это лишь воображение самого Кутуйана?
Кутуйан слабо вздохнул и, слегка отодвинув влево со лба белую повязку, искоса оглядел привычное убранство юрты: пеструю циновку у ашканы посуду, треног для чайника... В очаге чуть теплится огонь. Тихо. Мертвая тишина и в юрте и возле нее: ни звука не доносится снаружи.
Может быть, из-за этой тишины так худо Кутуйану? Он чувствует себя совсем слабым, больным и, с трудом приподымая голову от подушки, произносит еле слышно:
— Мама... воды...
Что может быть священнее для человека в этом обманчивом мире? Мать дает ему жизнь. Вода ее поддерживает. Ты пьешь воду, пока уста твои могут ее принимать...
Кутуйан, отдаваясь блаженной истоме, смежил веки и погрузился в необъятные глубины воспоминаний — о
жизни, обо всем, что было.
Прежде всего ему почему-то вспомнился отец.
Он рано умер. Пятьдесят один год, разве это много? Его пережили те, кто уже бойко бегал, когда он еще только учился ходить.
Скромный и смирный человек был отец. Из таких, про кого говорят: у овцы клок сена не отнимет. Овец-то он пас всю жизнь. Лицо его помнится смутно... Остренькая черная бородка, редкие и короткие черные усы. Телом крепкий... Кажется, краснощекий... Кутуйан считал его красивым. Красивее, чем отцы других ребятишек, сильнее, добрее.
Каждый год летом они откочевывали в Кенек. А зимой перебирались сюда, в Джельди-Колот, поблизости от Кур- Кендея. Одинокая юрта. Отец, мать и он, Кутуйан. Заглянет иной раз кто из табунщиков или чабанов, либо наедут сборщики податей, а так никого, они одни.
Только въезжаешь на джайлоо2 Кенек — сразу видишь небольшое озерко. Называют его Кёк-Куль, что значит Синее озеро. Воды в нем немного, но она и вправду синяя. Синяя и прозрачная, только к середине темнеет до черноты. Отец говорил, что у озера есть Хозяин. Белый верблюжонок, шерсть у которого блестит как серебро. Кутуйан никогда не видел его, но голос слышал. Много раз. Среди гор не бывает сильного ветра, так, потянет иногда ночью прохладой со снежных вершин. И тогда доносится от озера печальный звук, напоминающий крик маленького верблюжонка. Кутуйан замирал и слушал, затаив дыхание и не смея моргнуть глазом. Чудилось ему, что на берегу озера резвится Белый верблюжонок... Вот он входит в воду, плывет, поднимая мелкие частые волны, над которыми покачивается на длинной шее его голова. Он похож на большого белого лебедя. Глаза у верблюжонка так и горят, в них то буйная радость, то глубокая тоска. Отчего он тоскует? Может быть, оттого, что вспоминает своих отца и мать? В самом деле, где они? Куда они исчезли? Уж не отбился ли от своих, не заблудился ли Белый верблюжонок? Отбился и оттого навсегда поселился в Синем озере? И почему он никому не показывается на глаза? Прячется весь день и только по ночам выходит на берег...
Кутуйану жаль верблюжонка. Хочется подойти к нему, обнять за шею, привести в юрту. Напоить джуратом или парным молоком, стать ему братом, неразлучным другом. Верблюжонок так же одинок, как Кутуйан, у него ни братьев и сестер. И ему тоже бывает скучно одному. Как им было бы хорошо вдвоем! А если бы верблюжонок научился человеческому языку... О, это было бы чудесно! Сколько сказок знает мама, сколько песен... бесконечно много! Вместе с верблюжонком они поднимались бы к отцу на пастбище. Отец тоже мастер рассказывать, особенно о родословье. Просто рот разинешь, не понять, как это один человек может столько узнать — и от кого только? — и столько запомнить! «Если ты настоящий мужчина, то должен знать своих предков по крайней мере до седьмого колена,— так говорит отец.— Поэтому каждый хочет, чтобы у него был сын. Иначе угаснет, забудется его имя, его род. А это скверно, сынок. И еще тебе скажу: имя свое надо беречь, чтобы не запятнать честь предков и не загубить ее в глазах потомков. Надо быть честным и справедливым, жить, оглядываясь на прошлое и думая о будущем...»
...Помнится ему, как отец однажды взял его с собой.
День был ясный, на небе ни облачка... Отара, оказывается, пасется сама по себе, щиплет траву, медленно поднимаясь но склону. Когда отец и сын добрались до перевала, там и сям поросшего разлапистым, почти стелющимся по земле можжевельником отец указал мальчику чабанским посохом место возле себя:
— Иди сюда, Кукентай1, присядь отдохни. Ты, я вижу, устал...
Никогда до тех пор не видел Кутуйан такой красоты. Серебряные извилистые нити рек тянулись к предгорью. Зеленели холмы и ущелья, а там, где холмы кончались, раскинулась, точно море, Чуйская равнина. Посреди нее желтовато-серый «остров».
— Папа, а что это там?
— Там гора. Байтиков Боз-Болтек.
— Гора? Разве бывают горы, на которых нет деревьев?
— Как видишь, бывают. Потому и назвали ее Боз-Болтек2, что не растут на ней ни березы, ни арча, ни другие деревья.
— А за горой... там тоже земля?
— Обязательно! Земле конца-краю нет.— Отец, сощурив глаза, молча посмотрел вдаль.— Разве может быть малой земля, на которой обитают тысячи и тысячи поколений всех живых существ?..
Кутуйан больше ни о чем не спрашивал. Широко раскрыв глаза, сидел и дивился неоглядным просторам Сары-Узена. Его жизненный путь только начинался; первые травы он сделал по горным тропам, с младенчества его окружали величавые снежные вершины; мир был замкнут в тесных пределах; поросшие диким луком и конским щавелем склоны, Кенек да озеро Кёк-Куль... Он думал, что это и есть весь свет, и только нынче открылось ему иное...
Ну а люди? Там ведь очень много людей. Юрты выстроились в ряд, словно жеребята у коновязи. Бегают ребятишки, такие же, как и он... Только у них нет озера. Нету, и все! И Белого верблюжонка нет.
Кутуйан подумал об этом с чувством превосходства и, утверждая себя в таком настроении, прижал указательным пальцем кончик носа и улыбнулся. Мало-помалу возникло в нем и другое чувство: хорошо бы попасть туда, на бескрайнюю равнину, своими глазами увидеть, как там живут и что делают. Оказаться среди незнакомого народа, послушать его сказки, забраться на ту голую гору... Но как это сделать? Кто возьмет его туда? Конечно же не отец с матерью, Кутуйан понимает, что им это не по силам. Овцы останутся без пастуха, а юрта без хозяина и хозяйки. Так нельзя. Волки рыщут по горам, но они одного только вида отца боятся. Если бы отец ушел, волки съели бы всех овец до одной. Что тогда отец скажет Баю? Бай относится к нему не как к наемному батраку, он доверяет отцу как брату, разве можно бросить все и уйти? Это очень скверно. Так поступают только плохие люди, а отец...
...Отец между тем размышлял примерно о том же, только по-другому — по-отцовски. Его бы воля, чего бы он не сделал для Кутуйана, чему бы не научил... если бы не темнота проклятая! Все, что он знает, это родословье да предания и легенды, перешедшие к нему по наследству от дедов и отцов. И за то слава богу. Вот он и рассказывает сыну о Манасе, о Долон-бие, о набегах джунгар, о засилье ханов. Хоть это останется сыну в наследство, хоть так выполнит он свой отцовский долг.
— На что это ты так загляделся, Кукентай? — спросил он негромко.
Сидя все так же неподвижно, Кутуйан ответил вопросом на вопрос:
— Отец, а там, за этим Боз-Болтеком тоже люди живут?
Говорил он медленно, слово цеплялось за слово, и голос
был то ли сонный, то ли мечтательный.
— Как не жить. Там город, Бишкек1 называется.
— Город? — У мальчика округлились глаза, он вдруг быстрым движением повернулся к отцу: — Правда, папа? Какой он, этот город?
Голос у Кутуйана дрожал, на щеках двумя яркими пятнами выступил румянец. Мальчику мерещились белокаменные дворцы и сверкающие позолотой высокие минареты городов, о которых мать рассказывала сказки. Медленно, размеренно движутся длинные караваны, важно выступают груженые верблюды в красных попонах. Всхрапывают разгоряченные кони. Впереди каравана покачивается чалма задремавшего караван-баши. Покрикивают на лошадей джигиты, у каждого в руке трепещется плеть-камча. Люди провожают караван долгими взглядами, одни смотрят с улыбкой, другие — с завистью, третьи — с восхищением. Караванщикам не до них,
они и не глядят по сторонам, каждый озабочен споим делом. А народу на улицах множество. Там и сям мелькают в толпе парчовые наряды знатных и богатых; затянутые в талию кафтаны опоясаны серебряными поясами, к которым прикреплены кинжалы в изукрашенных ножнах, а чалмы-то, чалмы — одна пышнее и затейливей другой! Перед продавцами сладостей щедро громоздятся груды фиников, изюма, желтовато-прозрачных леденцов. Зазывают покупателей купцы, торгующие шелками и парчой, лихо разрезают красивые материи. Над прудами клонят усыпанные плодами ветви фруктовые деревья. Резвятся в воде золотые рыбки, по берегам прогуливаются павлины, распуская разноцветные огромные хвосты. Все так красиво, так дивно! Город...
— Да, город, сынок, город Бишкек,— донесся до Кутуйана голос отца.
— А ты его видел, папа? — Мальчик прильнул к отцу.
Тот снял с головы сына белый войлочный калпак1 с кисточкой, поцеловал теплую ребячью маковку.
— Видел, — ответил негромко.— На хорошем месте поставили этот город. Земля ровная. Воды много, а вокруг воды камыш, да какой, скажи на милость, камыш! Густой, высокий. Люди говорят, в том камыше кабаны водятся, а бывает, и тигр забредет. Городские, они живут не в юртах, как мы, и не в шалашах. Они из глины лепят кирпичи или прямо целые стены строят и ставят дома. Накрывают эти дома крышами из того же камыша. Режут камыш, делают из него связки... Посередине города базар. Чего только хочешь найдешь на том базаре... и материя всякая, и мука, и прочее...
— А есть там белые дворцы, про которые мама сказки рассказывает? Дворцы, попугаи, павлины?
— Город-то, он большой, сынок. Наверное, есть. Я сам не видел. Может, они где-нибудь в другом месте, где я не был.
Кутуйан снова замолчал. Опустил подбородок в ладони и обдумывал услышанное от отца.
Отец между тем поднялся, поглядел, все ли в порядке с отарой, которая разбрелась по зарослям арчи, отвязал от пояса бурдючок и окликнул сына:
— Кукентай, давай-ка выпьем айрана2. Время к полдню, ты проголодался, а?
Но Кутуйана словно заворожил кто, он не откликался, хоть и вперил в отца взгляд красивых и больших — точь-в-точь
материнских — глаз, в которых почему-то стояли слезы. Айран ли там или даже вкусный овечий сыр, ему сейчас было все равно, неважно было, голоден он или нет. Отец, однако, растормошил его.
— Ну-ка, давай,— говорил он, поднося горлышко бурдючка ко рту сына.— Глотни хорошенько, чтобы пузо расправилось.
Кутуйан хлебнул. В бурдючке оказался не айран, а джурат, смешанный с вареной кукурузной сечкой. Мальчик пил с удовольствием, отец смотрел на него, улыбаясь. Скоро заулыбался и Кутуйан. Оторвавшись наконец от бурдючка, он вытер губы рукой.
— Ну как?
Кутуйан молча поднял большой палец: «Очень вкусно!»
Еще бы не вкусно, если приготовила джурат его мама!
— Нагрузил живот как надо? Или еще хочешь?
Мальчик покачал головой:
— Нет, папа, пей теперь ты. Ты ведь тоже проголодался...
...Постой, тогда же это было или... Нет, в другой раз.
Осенью. Да, осенью, потому что трава пожелтела и полегла. Отец показал ему Кумбез-Таш1.
Ох и высок же он! Наверно, до самого неба достанет. Дух захватывает, когда смотришь. И кажется, что это памятник, созданный чьими-то могучими руками. Может, и вправду так? Кем же был этот древний мастер? И кому он построил памятник?.. Кутуйан первым делом подумал о Манасе. Только в его честь могли соорудить такую громаду.
— Папа, чей это памятник? Манаса? — спросил наконец Кутуйан.
— Нет, сынок. Мавзолей Манаса в Таласе2.
Кутуйан насупился, опустил голову. Почему в Таласе? Надо, чтобы он был здесь, среди самых высоких, великих гор. Если бы отец сказал, что именно это памятник Манаса, Кутуйан подбежал бы к нему, гладил бы камни, опустился бы у подножия памятника на колени, поклонился бы и поцеловал землю. Да, так бы он и сделал и еще произнес бы длинную молитву, которой его научила мать. Она говорит, что близится конец света, что надо повторять эту молитву трижды подряд, надо блюсти завещанные предками обычаи, исполнять долг мусульманина. А перед кем же еще молиться, чьему духу поклоняться, если не духу Манаса?
1 Скала, напоминающая по форме мавзолей (по-киргизски — кумбез).
2 Мавзолей, с которым народная молва связывает имя эпического богатыря Манаса, находится в глубине Таласской долины.
Жил бы Манас теперь, тогда кокандцы, о которых рассказывает отец, не только не задирали бы нос, но и головы не смели бы поднять. Манас один мог победить тысячи врагов...
Кутуйан еще раз глянул на Кумбез-Таш, потом опустился на землю, приминая высокие тонкие стебли бело-розового горлеца. Отец ему не препятствовал: чем-то своим занялся ребенок, и пускай его занимается, дитя оно и есть дитя...
Сын тем временем думал уже о другом.
Отец недавно рассказывал ему о русских, о казахах. Потом еще о кокандцах... Кто они, все эти народы? Почему говорят по-разному? У киргизов есть разные племена, но говорят они на одном языке. А те, другие, нет. Непонятно.
Есть Иссык-Куль, Талас, Чу... Озеро Иссык-Куль такое огромное, что будешь идти и день и ночь и все-таки не дойдешь от одного конца до другого. Оно, значит, гораздо больше Кёк-Куля.
Просто голова кружится, как подумаешь, сколько разных мест и народов. Если бы всюду побывать, все увидеть самому! В Таласе он просидел бы возле мавзолея Манаса-ата всю ночь, глаз бы не сомкнул. Напился бы воды из Иссык- Куля. Послушал бы голос хозяина озера. Может, тот хозяин не такой маленький, как Белый верблюжонок, и не такой пугливый? Верблюд-самец, высокий, сильный? Или двугорбая верблюдица? Никого не боится, не ждет ночи, выходит и пасется днем?.. И в Бишкеке побывать бы...
2
Но все это миновало.
И Кумбез-Таш, и Кёк-Куль, и Белый верблюжонок, которого он так и не увидел. Больше они не вернулись в те места, не суждено было...
Наступила зима, откочевали в Чон-Джар, как обычно. И, как обычно, одинокая юрта. Отец с рассвета до ночи пасет отару, мать возится с кошмами, устроившись возле юрты с солнечной стороны. Работает она не зная отдыха.
Мальчику скучно. Хорошо было на джайлоо. Он выкапывал из земли дикий чеснок, устраивал запруды на ручьях... да мало ли во что можно играть! А птицы? Сразу над их загоном подымался каменистый склон, и на нем чиканы вили гнезда среди камней. Он и там был один-одинешенек, но не замечал, как пролетали дни.
На зимовке все по другому. Во-первых, холодно. Во-
вторых, стоит мертвая тишина. Вся жизнь сосредоточена в засыпанной снегом юрте; из дымового отверстия торчит конец шеста, при помощи которого опускают или подымают тундюк. Возле юрты загон для овец. И больше ничего. Снег, снег. На сколько видит глаз, все кругом бело от снега.
Как же не скучать Кутуйану? Когда уже совсем невмоготу, он расчищает от навоза площадку в загоне и сам с собой играет в альчики. Альчиков у него очень много. Мама выкрасила их в разные цвета: красный, синий. Кутуйан сам себе командует, куда бить, сам себя ругает за промахи, а после особенно меткого удара кричит матери:
— Мама, посмотри, ну посмотри же, как я здорово попадаю. Ты видишь, мам?
Мать на минуту отрывается от работы, чтобы кивнуть мальчугану: «Вижу, вижу!» И тотчас снова за дело.
Игра в одиночку быстро надоедает. Кутуйан побегает, побегает туда-сюда, потом возьмет в юрте высушенную телячью шкурку и бежит на косогор у загона. Зимние метели нанесли на склоны много снега, засыпали ямы и выступы, все заровняли. Поверхность снега гладкая и чистая на загляденье, она сверкает тысячами звезд, словно бы не дождавшихся ночи и упавших с неба на землю.
Кутуйан карабкается все выше и выше. На седловине он останавливается и некоторое время смотрит на ослепительно сияющие снежные звезды, часто-часто моргая глазами. Потом он кричит во весь голос:
— Мама-а!.. Мама, погляди на меня!
Он садится на шкурку, один конец ее заворачивает вверх и, оттолкнувшись, несется вниз по горе.
— Ма-ма-а!..
Мать и в самом деле не сводит с него глаз. Да и как иначе? Кутуйан уверен в этом, хоть сам и не видит матери: он мчится с горы, крепко стиснув губы и зажмурив глаза. Колкий снег бьет в лицо, дух захватывает — скорее, скорее, скорее... Как он счастлив в эти секунды! Нигде больше нет такой горы, ни у кого нет такой легкой, гладкой шкурки, на которой не скользишь, а просто летишь. Да, так и кажется, что летишь по воздуху, и оттого радость становится безмерной, переполняя все существо Кутуйана.
Толчок... остановка. Кутуйан лежит на спине и, открыв глаза, видит над собой ясное синее небо.
Мальчик поднимает голову.
— Мама!
Потом он встает, отряхивается и, забрав шкурку, идет к
юрте. Вечером вернется отец, и Кутуйаи ему расскажет, как катался с горы. И об этом приятно думать...
Отец вернулся в сумерках, но был не такой, как всегда. У него покраснели глаза, лицо осунулось. Он даже есть не стал и поскорее прилег. Заболел. До самой зари он беспокойно ворочался на постели и кашлял, кашлял без конца.
Наутро отец поднялся, но решил на этот раз взять с собой сына. Стоял январь месяц. День выдался морозный, стебли бурьяна на южных склонах сплошь заиндевели. Тучи на горах то сгущались, то рассеивались, клубились, уносимые ветром.
Отец молчал. Кашель по-прежнему донимал его. Кутуйан от него не отходил.
— Как бы овцы на ту сторону не перевалили, пойди-ка заверни их, — еле выговаривая слова, просил отец.
Кутуйан послушно выполнял его просьбу — бежал проверить, не забрели ли овцы за гребень отрога.
- Все здесь, папа,— успокаивал мальчик отца, возвращаясь к нему.— Не разбрелись, пасутся вместе.
— А-а, ну и хорошо... Кукентай, ты совсем замерз. Поди ко мне.— Отец кутал сына полой длинной и широкой овчинной шубы, прижимал к себе и целовал.— Единственный мой, свет моих очей...
Кутуйан замирал, прижавшись к отцу. Борода и усы отца, мягкие, точно перья горлицы, тепло щекотали лоб мальчика; он чувствовал и особенный отцовский запах, такой родной, не похожий ни на какие иные запахи.
Находиться вот так рядом с отцом было для него праздником, о котором не расскажешь словами и которому никогда не суждено было повториться. Никогда. Так вышло, что больше он никуда не ходил вместе с отцом, не дано ему было это счастье. Так же как и отцу не выпало на долю взять с собой сына на джайлоо.
С того самого дня, вернувшись вечером в юрту, отец слег и уже не поднялся. Он проболел недели две и умер, оставив единственного сына сиротой.
3
Аил Бая расположился в предгорье.
Юрта Бая стояла особняком, поодаль от прочих. Белоснежная шестикрыльная юрта1. Высокая, издали бросается в глаза.
1 Отдельная часть решетки-кереге (из таких решеток составлен нижний остов юрты) именуется «крылом». Шестикрыльная юрта имеет шесть таких кереге.
По соседству с юртой Бая, но пониже, установлены и другие белые юрты.

Даникеев Оскен - Жизнь мгновение => читать онлайн книгу далее