А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

На этой странице выложена электронная книга Час судьбы автора, которого зовут Бубнис Витаутас. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Час судьбы или читать онлайн книгу Бубнис Витаутас - Час судьбы без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Час судьбы равен 343.76 KB

Бубнис Витаутас - Час судьбы => скачать бесплатно электронную книгу



Час судьбы
Роман
ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сейчас он, пожалуй, не сказал бы, о чем именно думал, глядя на эти горные хребты. Белое солнце Пиренеев слепило, терпкий дух исходил от чахлой травы и раскаленных утесов; зной обжигал глаза, отяжелевшие веки ныли, а взгляд, словно удирающий от ястреба голубь, метался над корявыми сосенками и запыленными кустами терновника, над красными крышами домишек, уютно расположившихся в долине, над поблескивающей прохладным серебром рекой. Глаз стремился объять как можно больше, даже то, что скрывалось за зубчатой каменистой стеной гор на горизонте. И всплыло воспоминание многолетней давности, между далеким прошлым и этим днем протянулись ниточки, но они путались и рвались. И тогда мелькнула мысль, будто молнией прорезавшая душную мглу: поскорей бы вернуться домой!
«Я хочу домой...»
Что же все-таки напомнило о доме? Почему тоска по нему, казалось, нараставшая с детских дней, пронзила сейчас не только сердце — обожгла все тело?
«Я хочу домой...»
— Саулюс!
Голос прилетел от бетонной стоянки автомобилей, растворился в мерцающем воздухе. Чужой голос, произнесший его имя. Ведь оставалось одно лишь слово, заслонившее все другие,— «домой!».
«Я хочу домой...»
— Саулюс, поехали!
Он сделал шаг в сторону, медленно повернулся.
Все уже сидели в автомобиле. Саулюс устроился рядом с Беатой.
— «Я хочу домой...»,— сказал он по-литовски. Никто не понял; Беата покосилась на него с любопытством, тронула за руку. Руку Саулюс отнял; когда заворчал двигатель, посмотрел в окно и прочитал надпись на белой стене дома. Он вспомнил, что купил сувенир, безделушку. Достал из кармана пестрый бумажный мешочек с миниатюрной каравеллой, поставил ее на ладонь. И так ехал, глядя на нее, как на игрушку ребячьих лет.
Саулюс сжал пальцы, острые мачты и надутые ветром металлические паруса каравеллы вонзились в ладонь. Но боли он не почувствовал...
Не раз он ездил по Советскому Союзу и зарубежным странам — проводил в поездках по месяцу, а то и больше, но никогда еще так остро не скучал по дому. Самое странное, что это случилось с ним в час, когда реальность опередила мечту,— ведь он никогда не надеялся увидеть Пиренеи, окинуть взором эту каменистую страну, о которой ему было известно не только из книг. Еще ребенком он узнал: «Здесь люди бедствуют, но крови они горячей и все как один сражаются за Республику...» Подростком Саулюс, тайком достав из маминого сундука письмо, прочитал эти слова, и далекая жизнь показалась ему сказкой. И вот сейчас они снова мелькнули в памяти, когда он оказался лицом к лицу с этими горными хребтами, с Испанией. Подумал, что надо бы сделать хоть несколько набросков, но не мог оторвать взгляда от гор, да и слишком уж он был взбудоражен. А поздним вечером, валяясь в изнеможении в номере «Континенталя» и не засыпая, решил, что это стремление домой — не что иное, как желание побыстрее засесть за работу. Подумал и о Дагне. Соскучился; казалось, он в чем-то провинился перед ней; наверно, мало уделяет внимания, слишком часто закрывается у себя в мастерской, не находит минуты, чтобы поговорить по-человечески, просто посидеть вместе. С друзьями и то больше времени проводит. Конечно, виноват; вернется — все начнет сначала. Почему — все сначала? Он испугался этой мысли. Но ведь начнется новый этап и в его творчестве и в жизни. Саулюс верил в это. Да, новый этап! Должен же он быть хоть когда-нибудь. Революции, перевороты потрясают не только государства, но и людей. Саулюсу казалось, что этот час уже близок. Неизбежно дрогнет фундамент крохотного государства его «я». Он снова вспомнил жену, так отчетливо увидел, что захотелось лечь с ней на эту широкую кровать из черного дерева. Перед глазами мелькнула Беата. За последние три дня она стала на удивление близкой, словно он знал ее давно и сюда ехал лишь для того, чтобы встретиться с ней. Почувствовал жаркое прикосновение руки Беаты, ее лукавый взгляд. Забыться... Хоть на минутку забыться. И снова подумал о жене...
Да, да, Саулюс, ты мчался сломя голову, надеясь все начать сначала. В аэропорту даже не заглянул в бар, чтобы выпить бутылку пива. Нетерпеливо ждал такси, и, когда женщина с ребенком села без очереди, ты принялся доказывать, что у нее нет на это права, потому что ребенок не грудной. Потом сам на себя рассердился, что из-за такой чепухи портишь себе настроение. Ведь тебя ждет праздник, праздник возвращения; в комнатах прибрано, в вазах свежие цветы, в холодильнике бутылка сухого вина, торт. Этот вечер будет принадлежать тебе и ей. Хорошо возвращаться, когда знаешь, что тебя ждут. Расставание на неделю или две сдувает пыль повседневности, стирает с лица старые поднадоевшие морщинки и рисует новые, не виденные еще и потому дорогие. Да и сам ты как бы становишься лучше, как в детстве, когда в воскресенье возвращаешься из костела; и другие хорошеют, даже в привычных одеждах выглядят как-то лучше...
Дагна открыла дверь сразу же,— казалось, стояла в прихожей и ждала звонка. На лестничную площадку не выбежала, попятилась на несколько шагов. Саулюс, входя, задел плечом за косяк, пошатнулся, захлопнул за собой дверь. Чемодан с глухим стуком опустился на коврик.
— Вот и я...
Он ждал, что Дагна бросится ему на грудь, обнимет и, глядя влюбленными глазами, прошепчет: «Родной ты мой...» Как раньше, когда он возвращался. Как всегда. Правда, случалось, что простые слова жены, полные преданности и самопожертвования, на минутку подавляли его, и Саулюс думал, что недостоин этой великой любви, едва не плакал и по-детски клялся про себя: «Чтоб я хоть раз еще... Господи, ведь нет на свете женщины лучше ее!»
Хлынувший из гостиной вечерний свет струился по плечам Дагны, трепетал в темных пушистых волосах. Хотя лицо жены было погружено в тень, Саулюс видел ее щеки, бледные и бархатистые, и четкие дуги бровей, прочерченные чуть странно, как бы второпях,— одна выше, другая ниже. И губы, приоткрытые для этих дорогих слов: «Родной ты мой...» Только глаза ее было не рассмотреть.
— Вот и я,— повторил он и вдруг испугался: то ли своего погасшего голоса, то ли тишины, которая показалась ему грозной и тяжелой, длящейся так долго, что он, пожалуй, быстрее вернулся бы с края света.
Он поднял руку к выключателю — нестерпимо захотелось увидеть ее глаза. Но надо было сделать шаг вперед, и Саулюс вдруг забыл про свет, схватил Дагну за плечи, привлек к себе. Дагна прохладными губами коснулась его щеки около уха, прижалась лбом к груди, и Саулюс обеими руками, крепко держащими жену, ощутил, как что-то екнуло в легком ее теле, напрягшемся, словно струна; как бы оборвалось что-то там, глубоко внутри, и все еще подрагивает, но уже стихает; исчезнет дрожь — и угаснет жизнь...
— Дагна,— сказал Саулюс, отгоняя это странное наваждение,— никуда я больше не поеду и тебя одну не оставлю. Последний раз, Дагна.
Это не были только красивые слова, сказанные в минуту особой радости, радости встречи. Саулюс, конечно, мог выразиться и точнее: «в ближайшие годы никуда не поеду». Или еще точнее: «не поеду потому, что я должен работать, работать». Но разве не приятно женщине, когда будничные, тяжкие труды хоть ненадолго отступают перед любовью?
Дагна мягко высвободилась из его жестких рук, повернувшись, ушла в гостиную. Она похудела — Саулюс заметил, что темный цветастый костюмчик жены стал свободнее в талии. Но почему она надела этот костюмчик, словно собралась куда-то уходить? Или только что вернулась из города? Да она же бегала в парикмахерскую. Дагна всегда встречает его нарядная и праздничная, будто та самая девчонка, что ждала его
семнадцать лет назад в Каунасе, в Дубовой роще, на желтой скамье.
На шоколадного цвета столике лежала телеграмма. Саулюс не взял ее, знал — его телеграмма: «В пятницу около девятнадцати часов буду дома. Жди. Целую».
— Утром принесли?
— Час назад.
— Только?! Ведь я вчера ее дал из Москвы... Конечно, мог вечером сесть в поезд и утром был бы в Вильнюсе. Но ты на работе. Неприятно возвращаться в пустой дом.
Саулюс устало развалился в кресле, всем телом ощущая благодать семейной обители, струившуюся от привычного дивана, столика с газетами на нижней полочке, от стен, увешанных его и приятелей картинами, от телевизора, освещенного закатным солнцем. Хотелось откинуть голову, зажмуриться и молча блаженствовать: наконец ты дома; тебе же так хотелось домой («Я хочу домой»,— там, в горах, ты услышал этот голос — свой... а может, не свой?) — и вот ты здесь. Только вздохни поглубже, втяни в легкие воздух семейной обители, и тогда ты сможешь встать и крепко стоять на ногах. А вы все посторонитесь, скажешь всем, всем, и даже ты, Дагна, и ни о чем меня не спрашивай, потому что все сплошная чепуха, суета сует... И только одно... Одно...
— Тяжелая была поездка, да?
Руки Дагны — на сомкнутых коленях, сама она подалась вперед, кажется, вот-вот вскочит с краешка дивана.
— Тяжелая? Почему тяжелая?
— У тебя такой вид...
— Когда-нибудь расскажу тебе.
— Кофе принесу.
Саулюс стиснул поручни кресла, дерево застонало, выскочила лакированная дощечка. Поглядел на нее, хотел отшвырнуть как ненужную деревяшку, но тут же растерянно вставил в пазы, пристукнул кулаком — он аккуратный хозяин, и каждая вещь должна быть на своем месте.
Вернулась Дагна с серебряным подносом. Запахло кофе. По краешку чашки дзинь носик кофейника.
— Что с тобой?..— растянул губы в улыбке Саулюс и тут же замолк — как он раньше не заметил скорбных глаз Дагны, страдальчески поджатых губ? И этих морщинок... нарисованных как будто только что...
Саулюс поднял бокал белого вина, не спуская глаз с Дагны. Тревога закралась в сердце, холодила, стискивала его. Дагна не выбежала из двери навстречу ему, не обняла в прихожей, не прошептала: «Родной ты мой...» — не посмотрела преданными глазами ни в первый миг встречи, ни потом... ни сейчас... Как мог Саулюс быть таким слепым? «Ты поразительно ненаблюдателен»,— поговаривала Дагна. Да, он все время занят, погружен в собственный мир. Но сейчас... Как он мог ничего не заметить сейчас, перешагнув порог после трехнедельного отсутствия?..
Он не чувствовал вкуса вина. Перед глазами мелькнули солнечные виноградники Сент-Эмильона на юге Франции и холодные винные погреба, запотевшие хрустальные бокалы и влажные губы Беаты. Но вдруг все исчезло, нестерпимо захотелось спросить: что с тобой, Дагна, что случилось? Однако не спросил, почему-то медлил.
Он наполнил свой бокал и снова сказал то, что уже говорил в прихожей:
— Я нередко заставляю тебя ждать, но с этих пор, поверь, Дагна, больше тебе не придется...
Дагна приподняла руку, изящным, но нервным движением умоляя его помолчать. Пальцы ее сжались, кулачок в бессилии упал на колени.
— Несколько раз я начинала писать тебе письмо.
— Ты же не знала адреса.
— Письмо ты бы нашел на этом столике.— Плечи ее вздрогнули, Дагна испугалась своих слов, они так жутко прозвучали в этот долгожданный час.— Начинала и рвала. Лучше сказать... Теперь вижу, и сказать не смогу.— В серой, пригасшей голубизне глаз тихая мольба — понять.— Права была твоя мама, которая сказала когда-то: «Боюсь, как бы вы не усохли, оторвавшись от корней».
Снежный обвал обрушился на Саулюса, смял, потащил, покатил в ущелье.
— О чем ты говоришь, Дагна? Почему ты вдруг вспомнила мою маму и эти наивные слова?
— Тогда нам ее слова правда казались смешными. Но сейчас... Саулюс, мы с тобой не можем... вместе... жить.
Саулюс, съежившись, оглянулся на балконную дверь, словно кто-то прятался за ней. Открыть... Но не встал, только повел головой, унимая сковавшую горло судорогу.
— Подумай, Дагна...
— Я думала.
— Но почему ты?.. Почему, Дагна?
Глаза Дагны спрятаны под длинными ресницами; она прижала кончики пальцев к вискам, перламутровые ногти блестят словно драгоценное ожерелье. Дагна была прекрасна в этот час, женственно хрупка, и Саулюс испугался, что заставит ее сказать что-то чудовищное; слова эти взорвутся и разнесут все... все уничтожат, во что он верил, ради чего жил.
— Лучше не отвечай, Дагна. Лучше ничего не говори и не объясняй. Хотя бы пока... помолчим...
Пальцы Дагны медленно соскользнули с висков и впились в бледные щеки. Она встала.
— Я должна уйти.
— Сейчас?
Она кивнула.
— Побудь еще. Хотя бы полчаса.
— Я думала, вернешься, и я все... Не могу, Саулюс, сейчас не могу, когда ты так... когда я тебя вижу...
— Дагна!
— Ты все узнаешь и без меня.
— Подожди!..
— Когда-нибудь при встрече поговорим.
Оттолкнув кресло, Саулюс бросился к распахнутой
двери, собираясь удержать Дагну, не выпустить. Ведь это недоразумение, просто недоразумение, нельзя же так... вверх тормашками опрокинуть всю жизнь.
— Тебе что-то наболтали обо мне и ты поверила,
да?
Дагна стояла перед ним потупившись, вращая колечко на левой руке,— казалось, снимет и протянет — возьми, мне оно не нужно...
— Мало ли что набрешут... Я же не говорю, что я святой... Всякое могло случиться, но есть вещи, которые нельзя... Есть наша жизнь, Дагна, прожитые нами семнадцать лет, и я не знаю... почему ты уходишь... когда все так... Хотя, может, у тебя кто-то есть... может, за углом тебя ждет машина...
Он говорил задыхаясь, путаясь, пока наконец самому не стало тошно оттого, что несет черт знает что и Дагна сейчас посмотрит на него с омерзением.
— Не думай обо мне плохо,— ее рука коснулась отворота пиджака Саулюса.
От звука удаляющихся по цементной лестнице шагов у Саулюса подкосились ноги, он опустился на чемодан с подарками из Парижа и долго сидел в оцепенении, словно в гулком зале аэропорта в ожидании своего рейса.
Ладонь широка, изборождена глубокими морщинами, и маленькая испанская каравелла с поднятыми парусами плывет, как через Атлантику. Саулюс провожает ее взглядом, а каравелла удаляется, растворяясь в теплом тумане...
Автострада тянулась по берегу океана, мимо проносились автомобили, мелькали высокомерные пальмы и увитые плющом террасы домов, грозно маячили торчащие из воды скалы, отражающие натиск яростных пенистых волн. Саулюс издали узнал приближающийся Биарриц, в котором три часа назад они останавливались; Беата снова напомнила, что город основал Наполеон III, у которого была жена испанка... Саулюс молчал, а его спутник ленинградец Леонид Васильевич, сидевший сзади, хлопнул его по плечу: о чем она говорит? Саулюс пересказал в нескольких словах. Беата кивнула на роскошные виллы у подножия горы:
— Здесь можно чудесно провести время. Днем пляж, купанье в бассейне с морской водой на вилле, вечером казино. Мы с Робертом любили...
— У него был толстый бумажник, верно?
— Роберт умел жить. Конечно, вам из России...
— Я — из Вильнюса. Из Литвы.
— Вам, оттуда, нелегко понять. Человек нуждается в смене эмоций. Ведь Роберт был художником, кинорежиссером...
— О чем она? — снова спросил Леонид Васильевич.
— Ее муж был кинорежиссером,— Саулюс обернулся и увидел, что второй его спутник, Нурахмет, преспокойно спит, прислонясь головой к стеклу дверцы.
— Про мужа она уже рассказывала,—напомнил Леонид Васильевич.
— Видно, не может забыть,— ответил Саулюс.
Беата не правила своим «рено», а словно играла им,
кончиками пальцев едва касаясь руля. Автомобиль летел с тихим гудением; взвизгнув на повороте тормозами, кренился набок, и у Саулюса по спине пробегал холодок.
— Роберт наверняка любил скорость.
— Когда-то он был гонщиком.
— А если бы вы тогда вместе ехали?
— Вместе бы нас и похоронили.
— Тебе повезло, Беата.
— Конечно, я получила страховку,— она рассмеялась и, не сбавляя скорости, достала из сумочки пачку сигарет.
— Я не это хотел сказать,— оправдался Саулюс и зажег спичку.
— Понимаю,— ответила она спокойно, выпустив дым в открытое оконце.— Это было три года назад, но я не люблю прошлое. Мы каждый день летим, летим, и нам некогда оглядываться назад. Да и не стоит, дорогой.
Последние слова Беата сказала наставительно, тоном человека, больше видевшего в жизни и лучше все понимающего, но мягко, стараясь не обидеть.
— Что она сказала? — полюбопытствовал Леонид Васильевич.
— Все еще о муже говорит.
— Нет, это вы, Саулюс Казимирович, начинаете романчик... Вижу, чувствую,— захихикал за спиной добродушный и немного наивный Леонид Васильевич.
Нурахмет, словно соглашаясь с ним, всхрапнул во сне и зачмокал пухлыми губами.
— Не надо оглядываться на прошлое,— со значением повторила Беата и встряхнула головой, словно отгоняя ненужные воспоминания.
Мышцы Саулюса напряглись, ему стало тесно на сиденье.
— Почему ты предложила поехать в горы?
— Пиренеи!.. Думала, они тебе понравятся. Всем вам понравятся, думала.
— Ты ничего не знаешь, Беата. Ты ничего не знаешь. Но тебя ведь не интересует прошлое, и у меня нет охоты рассказывать.
Беата не расспрашивала его. Она была умная женщина. Саулюс так подумал о ней сразу же, едва они познакомились. Между прочим, пути их могли тут же разойтись — в холле гостиницы было много художников, съехавшихся из разных стран, и хозяева чувствовали, что обязаны хоть словом переброситься с гостями,— но едва Саулюс обмолвился, что он из Вильнюса, Беата воскликнула, будто встретив старого знакомого: «Вильнюс! Вильно! Не она — отец Беаты родился в Вильнюсе, даже несколько лет работал там юристом, а потом с семьей перебрался в Варшаву. Часто вспоминал Вильнюс — Беата слышала о нем ребенком. Отца, правда, нет в живых. Во время оккупации фашисты увезли в Маутхаузен... Но это было давно... страшно... лучше не вспоминать.
Ни о чем не надо вспоминать, лучше глядеть в окно на бегущую ленту дороги, на заводы, вонзившие в небо черные трубы, на старика в одной сорочке, машущего косой... словно там, далеко-далеко, над речушкой Швянтупе, по которой он, Саулюс, бродил босиком, в деревне Лепалотас... Лучше не думать, не вспоминать...
За мостом через Адур Беата сбавила скорость и свернула к мотелю.
— Отдохнем,— сказала она и легко выпрыгнула, захлопывая дверцу. Подошел парень в оранжевом переднике и ковбойской шляпе, Беата что-то сказала ему, парень кивнул и, молодцевато повернувшись, приподнял капот двигателя...
Они уселись на террасе за зеленым пластиковым столиком. Было пусто и тихо. Вдали простиралась сливающаяся с небом Атлантика, холодная, угрюмая, грозная. Белело озаренное солнцем судно; непонятно — стоит это судно на месте или движется.
Когда подали кока-колу со льдом, Леонид Васильевич взял Саулюса за локоть:
— Спроси госпожу художницу,— он не был уверен, что «госпожа художница» все-таки не понимает его,— какие проблемы сейчас волнуют художественную общественность Франции.
Леонид Васильевич был искусствоведом и, не теряя времени, решил взять быка за рога. Саулюс криво усмехнулся, Леонид Васильевич заметил это.
— Саулюс Казимирович, мы сюда приехали не просто так... не красивыми глазами любоваться.
Беата, услышав вопрос, рассмеялась:
1 Литва, моя родина... (польск.)
— Проблемы? Я не знаю. Наверно, завтра на симпозиуме услышите.
— Я, может, слишком общо сформулировал вопрос,— не отставал Леонид Васильевич.— Вас как художницу что волнует?
— Меня? Что волнует? Разве это кого-нибудь интересует?
— Ну конечно, интересует.
— Что меня волнует? — словно сама у себя спросила Беата; было видно, что она не привыкла отвечать на такие вопросы, а может, и вообще не задумывалась об этом, как не думают о хлебе, если вдоволь на столе.— О! — оживилась она.— Как вы отнесетесь к моим работам на выставке, волнует...
Все рассмеялись, только молчаливый Нурахмет вяло дернул губой: «Чего от нее ждать...»
Леонид Васильевич, решив, по-видимому, что серьезный разговор не получится, похвалил кока-колу.
Вскоре «рено» снова мчался на восток. Все молчали до самого Бордо, в который въехали уже на закате.

Бубнис Витаутас - Час судьбы => читать онлайн книгу далее