А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

Андриянов Виктор

Полынь чужбины


 

На этой странице выложена электронная книга Полынь чужбины автора, которого зовут Андриянов Виктор. В электроннной библиотеке park5.ru можно скачать бесплатно книгу Полынь чужбины или читать онлайн книгу Андриянов Виктор - Полынь чужбины без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Полынь чужбины равен 320.91 KB

Андриянов Виктор - Полынь чужбины => скачать бесплатно электронную книгу


роман
ПРОЛОГ
«...Что ж, ушли годы — я узнал, что такое голод и холод. Я встречался со всякими житейскими неурядицами. И выпил сполна горькую чашу разочарований, несбывшихся надежд. Познал предательство соотечественников — оборотней, так называемых друзей, готовых утопить ближнего в ложке воды и пойти по чужим костям ради мелких личных выгод.
Меня переставляли, выгоняли взашей, предавали хуле хозяева и их прихлебатели. Но никто не снимал меня с должности Человека. У меня сжималось сердце при виде ползающих на коленях бесхребетных гомо сапиенс, выпрашивающих у «владык», как милостыню, теплое местечко, дерущихся у корыта за обглоданную кость с барского стола и ожидающих получить вместо пинка под зад одобрительный кивок очередного хозяина.
Они держались, как псы, тичкой и сравнивали себя с варениками в махотке: как ни крути — сбоку ли, снизу, сверху — все равно в сметане и масле. А если вареник выпадал — они отдавали его на съедение другой своре собак. Их опьяняла удачная «охота на ведьм». Ах, как же вы были правы, древние брахманы, когда говорили: поистине, солгал тот, кто сравнил службу с собачьей жизнью,— пес бродит, где ему вздумается, слуга — там, где прикажет повелитель.
Я с омерзением слушал демагогов, распинающихся за «родимое отечество»,— и тут же бессовестно оскверняющих его. Я встречал холуйствующих подлецов, гордо именующих себя «гангстерами пера», готовых состряпать любое дельце и всадить по указке любому нож в спину, прикрываясь фарисейской расхожей фразой: «Нет большего счастья, чем служить одновременно разуму и добру».
Я ходил под началом всяких начальников: умных и глупых, добрых и жестоких, тактичных и самодуров. Но никогда — как ни подталкивали меня к этому — не носил их чемоданы и не открывал предупредительно дверцы их лимузинов. Ненавижу лакеев во всех ипостасях, а особенно титулованных, с заготовленными на лацканах пиджаков дырками для регалий.
Мало осталось у меня друзей... Словно рыбы в мелководье, метались люди, строя козни друг другу,— страшно мне было глядеть на это! Надо ли, спрашиваю себя, было все это пропускать через свое сердце, чтобы на нем оставались рубцы? Ведь все это шелуха, тлен. Пройдет еще время, сотрутся лаки и кудре-ва — и подгримированные лица уродцев расплывутся, а их имена и вовсе выветрятся из памяти.
Сколько было на земле власть придержащих, имен которых никто уже не знает! Впрочем, владыки презирают благородных и сходятся с низкими. Откуда у них понятия о чести?! И как может прославиться владыка, если рядом с ним нет славного поэта?!
...Подлые твари. Вы всю жизнь ходили по моим пятам, я не мог от вас отделаться, как от собственной тени. Вы закладывали меня, как закладывают вещь, наушничали, нашептывали. Вы залезали с сапогами в душу и гадили там. Вы разрывали на куски мое незащищенное сердце и досыта напивались моей крови.
Бледные недоноски! О, вы знаете, куда и когда направить свои ядовитые стрелы. И знаете, как это сделать: один — вдохновитель, другой — провокатор, а третий — мастер плести лапти. И все, говорите, ради «родимого отечества»?
Теперь меня не проведешь!
Теперь меня не проведешь. Увы, прозрение наступило поздно. Что ж, живите, здравствуйте, захлебывайтесь в своих испражнениях, переплетайтесь своими спирохетными извилинами, размножайтесь.
И все равно вы только тени.
Тени...
Тени...
Сквозь тени я вижу только пляску смерти, уравнивающей всех в этой бренной жизни, исполняя самый высший, самый справедливый в природе закон. Заходит солнце и уносит с собой остатки моей и их жизней. Что пользы от того, что они рыли колодец, когда дом охвачен пламенем? И я обращаюсь к тем, кто придет после нас: не совершайте ничего, что будет мучить на смертном одре. Ибо жизнь мгновенна!
Годы, годы... Почему же вы не остановитесь, не зависнете в Лете, чтобы нам, человекам, получше задуматься над ценностями жизни и попытаться переоценить их? Вы же, годы, не только уносите, но и что-то даете.
Только сейчас, в пору своей последней зимы, отчетливо понимаю: непонятна, непостижима жизнь смертных; она горестна, кратковременна, полна зла. От этого острее всего боль обжигает мое уставшее сердце.
Сердце ли болит?
Душа болит...»
(Из записей в дневнике Кости Найдича)
ВЗГЛЯД С ТОЙ СТОРОНЫ
Сколько человеческих жизней на земле — столько и дорог людских. И каждая — неповторимая — влечет ищущего свою судьбу. Ту судьбу, о которой кто-то сказал, что она — как призрак, как удаляющийся зов, что его сердце может услышать или потерять.
Как-то в лесу под Киевом, в Пуще-Водице, нам довелось наблюдать смешной случай с малышом. Его увлекал за собою броско размалеванный мотылек, порхая в разнотравье на большой поляне. Вот, казалось бы, малыш уже настиг свою манящую жар-птицу, но она, словно играя с ним, снова взлетала. За поляной — густой лес, затерялся в нем мальчонка. Мы — в поиск. Почувствовав, что кто-то крепко держит его за руку, бедняжка поднял на нас глаза в слезах. Рубашонка и коротенькие штанишки на нем были в колючках, лицо в царапинах. Шуткой («Что же ты, мужичок?..») удалось вывести обманутого мотыльком мечтателя из оцепенения. Подумалось вдруг: не так ли и в жизни порой манящие перья жар-птицы предательски оборачиваются пестрыми крыльцами мотылька?
На далеких чужих дорогах нам приходилось встречаться с теми, кого бог весть куда увели от родного дома «розовые» и всяких иных цветов «мотыльки», обокрав разум и сердце. Да, среди потерявших родину — всякий люд: и просто жертвы разных иллюзий, и зло брюзжащие политиканы. Но, но...
Во время одной из зарубежных поездок мы с земляком-киевлянином, сотрудником Организации Объединенных Наций, шли, беседуя, по пляжу в Балтиморе. Остановились возле киоска с мороженым. Когда, обращаясь к нам, земляк заговорил по-украински: «А що — холоднэнькэ нэ завадыть!»— рядом стоявший мужчина с девочкой-подростком вдруг застонал и, теряя сознание, начал клониться на киоск. Растерянная девочка пыталась подхватить и удержать мужчину.
С ее уст слетало скороговоркой: «Та що з тобою, таточку, то?»
Нам все было понятно: услышанное на чужбине родное слово прозвучало для отца до боли дорогим зовом отчизны. Когда мужчина пришел в себя, мы спросили его:
— Звидкы вы?
— 3-пид Чернивцив. И зовсим недавно лышыв батькивсь-ке гниздечко на свою та ии муку,— показал на дочь.
У себя дома черновчанин работал учителем. Имел собственный домик, усадьбу, жил без нужды. И родное солнышко заглядывало в окна, согревало сердце. И вот, по выражению эмигранта, сам черт попутал ему все карты. Американская судьба искателя «райских берегов» посмеялась над ним. Долго не мог найти себе никакого дела, чтобы зарабатывать на пропитание. Нашел наконец «дело»— стал отлавливать для одной фармацевтической фирмы разных жуков...
Говорят, человеческие неудачи всегда идут в паре с недомыслием. Почему-то стало жаль человека, жизнь у которого не состоялась. Этого жаль, других — враждебных, злобных — нет. Пусть испивают свою чашу. Бывший профессор ходит по двору богача с метлой, инженер водовозом на ферме, художник наклеивает этикетки па чулки, скрипач играет па тротуаре, подставив шляпу для подаяний. Скажете: опять за свое, опять черной краской, а время нынче другое... Конечно, кое-кому, бывает, и повезет — вцепится он в «выгодное дело». Но даже при всех везениях там, далеко от отчего дома, полынь чужбины нестерпимо жжет сердце.
Сколько их по свету —«отпадышей», не понявших революции, самоуничтожающих себя в гневе на все, что нам дорого. На одной из окраин Праги, неподалеку от массивной, увенчанной шпилем гостиницы, приютился шестиэтажный дом, ничем не выделяясь среди соседей. И справа, и слева, и напротив, за трамвайными рельсами, к которым прижались ладошки пассажирских островков, стоят такие же дома: посеревшие от копоти стены, высокие этажи, в первых — сплошь витрины. Они зазывают на кружку пива или чашечку кофе, демонстрируют по сезону «казачки» или босоножки, рдеют круглый год апельсинами... Когда по городу развозят уголь, у этого дома тоже останавливается грузовик. Водрузив на плечи, прикрытые давно потерявшей цвет мешковиной, глубокие корзины, угольщики разносят по квартирам
брикеты. Все обычно. Кроме одного. На дверях здесь частят русские фамилии... Это —«русский дом». Построили его в начале двадцатых годов эмигранты из России. Старожилы Праги знают и другие «русские дома»— в микрорайоне Дейвице, в другом конце города, в Страшнице... Один из них с рассрочкой выплаты на шестьдесят лет заложили в 1922 году бежавшие профессора. Над ними, говорят, смеялись: какая рассрочка! Советская власть через год или два опрокинется... Профессора слушали и — устраивались основательно.
Русские, украинские, белорусские дома, улицы, колонии появились в те годы в Чехословакии и Германии, США и Франции, в Польше, Турции, Югославии, Болгарии — всюду, где оседали развеянные бурей революции эмигранты.
Через десять лет после Октябрьской революции, в конце 1927 года, белогвардейские центры провели перепись эмиграции. По данным журнала «Русский голос», выходившего в Нью-Йорке, статистика была такова: в Германии — 446 654 человека, во Франции — 389 450, в Югославии — 38 865, в Китае — 76 000, Польше — 90 000, в Литве, Чехословакии, Болгарии, Испании — по 20—30 тысяч... А всего свыше полутора миллионов человек.
Видимо, эти данные близки к действительности. По оценке В. И. Ленина, сделанной в 1921 году, в эмиграции оказались полтора-два миллиона. Среди «отпадышей»— представители всех классов и групп царской России, всех ее сословий, всех враждебных революции партий, белогвардейцы... За границами Советской России образовалась другая, по выражению Ленина, эмигрантская Россия. Осколок ее —«русский дом» на пражской окраине, близ трамвайного кольца...
Случай помог нам познакомиться с теми, кто и сейчас п нем живет. Был День Победы. На окнах трепетали красные флажки, с плакатов и фотографий смотрели родные лица победителей. Ребята в пионерских галстуках стояли в карауле у мемориальных досок — их так много в Праге. Мы останавливались у них, читали, но видели в эти минуты Москву, сквер у Большого театра, фронтовиков в выгоревших добела, выутюженных годами гимнастерках. Видели Савур-могилу, курган в донецкой степи, куда в дни Победы сходится чуть ли не весь Донбасс. С памятью о нашей Победе мы шли на Олыпаны — красноармейское кладбище в Праге.
Геометрически строгие ряды серых надгробии с красными звездочками, живые цветы на плитах — всегда живые, когда бы сюда ни приходил. Советские открытки за табличками с именами — их оставляют наши туристы. Пожилая женщина в черном платке на чистейшем русском языке рассказывала обступившим се нашим ребятам, как после Победы хоронили на Ольшанах русскую медсестру, и чешская ровеснн ца укрыла ее своим подвенечным платьем... Мы оставили гвоздики у обелиска, на котором были высечены только два слова: «Неизвестный солдат», и, заинтересовавшись, подо шли поближе.
— Так вы, значит, русская?— спрашивала девушка в ярком пуховом берете, по которому за версту узнаешь на чужих перекрестках своих.— У вас здесь кто-то похоронен, да?
— Здесь все мои,— тихо отвечала женщина.— И кутузовские офицеры вон под тем памятником, и советские солдаты — Генночка, Димочка, Ванюша, и те, возле Успенского храма.
Когда туристы, задарив собеседницу значками и открытками, потянулись к автобусу, мы втроем пошли к русской церквушке. По обе стороны дорожки, устланной солнечными бликами, томились унылые ангелочки, кое-где теплились бледные н снеге дня свечи. Неподалеку за оградой, густо обпитой свежей зеленью, дышал проспект Винограды, не раз на своем пеку переименованный в угоду времени и получивший в конце концов старое название.
— Когда-то мы там жили,— кивнула в сторону проспекта Надежда Павловна,— на Виноградах.
— А давно вы в Праге?
— Почти шестьдесят лет уже,— ответила она.— А приехала двадцатилетней.
«Сколько же вам?»— хотелось спросить, но Надежда Павловна предупредила вопрос:
— Я недь родилась еще в прошлом веке, в 1898 году, в городе Порхове.
«Больше восьми десятков — и такие чистые, умные глаза, свежий, звонкий голос, отличная память...»
Среди чешских фамилий, выведенных латиницей, вдруг пошли сплошь привычные нашему слуху имена — только почему-то с «ятями», с титулами и званиями: статский советник Александр Николаевич Смирнов, есаул Всевеликого войска Донского Василий Васильевич Пухляков, штабс-капитан Павловского полка, генерал от инфантерии, старейшина Ра-
ды Белорусской Народной Республики, казак станицы Ниж-нечирской, княгиня... В Праге под березами лежат они. И под обветренными холмами Галлиполи, под выжженым песком Исмаилии, под крестами Белграда, Сент-Женевьев де Буа близ Парижа, в Берлине. Повсюду, куда бежали...
Вспоминается примечательный разговор шолоховского Григория Мелехова с поручиком Щегловым, переводчиком при английском офицере во время отступления деникинскои армии к Новороссийску. Поручик заметил, что в их положении далеко не уедешь.
«Григорий внимательно посмотрел на поручика, спросил:
— А вы далеко собираетесь ехать?
— Нам же по пути, о чем вы спрашиваете?..
— Дорога-то у нас одна, да едут все по-разному...— снова заговорил Григорий, морщась и тщетно стараясь поймать вилкой скользивший по тарелке абрикос.— Один ближе слезет, другой едет дальше, вроде как на поезде...
— Вы разве не до конечной станции собираетесь ехать? Григорий чувствовал, что пьянеет, но хмель еще не осилил его; смеясь, он ответил:
— До конца у меня капиталу на билет не хватит... А вы?
— Ну, у меня другое положение: если даже высадят, то пешком по шпалам пойду до конца!»
Вот их конец — покосившиеся кресты, проржавевшие оградки... Барон... Еще донской казак... Прима-балерина императорского театра... Министр и посол Украинской Народной Республики... Генерального штаба генерал-майор.. Генералы без армий, послы без государств...
Как доживали они свой век? Из канувших в Лету персонажей выберем наугад. Свидетельствуют заокеанские газеты наших дней, взятые из архива журналиста-эмигранта Кости Найдича.
ЗАБЫТЫЕ ЛЮДИ
«...Во время первого посещения репортерами Юрия Никитича, 83 лет, и его жены Лидии Николаевны у хозяина жилища было просветление. Он рассказал, что в начале гражданской войны он и его отец за вооруженную антисоветскую де-ятельность были арестованы в их имении, находившемся вблизи Чудского озера.
Нас повезли в город Гдов. Но меня там взяла на поруки одна актриса, которая...— Юрий Никитич прерывает свой рассказ и хитро взглядывает на Лидию Николаевну,—• которая была мной увлечена. Представьте, не успели меня выпустить, как к Гдову стали подходить части генерала Булак-Булаховича. Гдов был взят, и я присоединился к одному из его кавалерийских отрядов. Но меня мучила мысль о том, что в имении остались моя мать и младший брат. Я достал розвальни и отправился в имение. Оставив розвальни за оранжереей, прокрался в сени дома и тихо позвал брата Сергея. Мать и брат выскочили мне навстречу. Наше имение находилось в прифронтовой полосе, нужно было немедленно их вывозить. Я усадил их в розвальни и пустил лошадь во весь опор в сторону Гдова. Минут через десять я услышал за собой конную погоню. Со мной был кольт и в нем, к моему ужасу, всего три заряда. Двое конных настигали наши розвальни, открыли по нас стрельбу. Я повернулся к ним и стал отсчитывать: сто шагов, восемьдесят, пятьдесят, сорок. На тридцать девятом шагу я выстрелил в одного из конных, он свалился. Второй продолжал стрелять. Тогда я выстрелил навскидку и сбил его с лошади. Я целил ему в голову, а попал в грудь.
— О боже... Юрий Никитич, вы убили двух людей?
— А то как же? На следующий день наш разъезд нашел двух убитых в пяти верстах от нашего имения.
...Спустя некоторое время репортеры опять навестили чету Д. К ним присоединился супер дома.
В гостиной, заваленной всяческим барахлом, стоял ужасающий смрад. Хозяин, лохматый и обросший, встретил гостей у порога. Брюк на нем не было. Перегаром от него разило, как из бочки
— Прикройтесь, мистер,— закричал супер.— К вам пришли!
Он схватил валявшуюся на полу тряпку и кое-как обмотал ею старика. Тот бормотал что-то бессвязное пьяным голосом. В глубине комнаты сидела растрепанная, грязная старуха с измученным лицом.
— Осторожно,— предупредил супер.— Они выпивают три кварты виски в день, не могут дойти до уборной и справляют нужду здесь, на ковре, а потом прикрывают газетами.
Старушка была тоже пьяна. Супер сказал, что муж нарочно ее спаивает, чтобы она не могла никому рассказать о происходящем и попросить помощи. Старый мистер пробормотал, что, мол, жена помешанная, что только большие порции виски помогают ему справляться с ней, когда она буйствует.
Ты врешь,— неожиданно совершенно четко произнесла старуха — Ты не хочешь меня лечить, потому что жалеешь денег
- У вас есть средства, мистер?— спросили репортеры.
— Кое-что есть, я сорок два года работал на Уолл-стрит. Зачем мне тратить на нее свои сбережения? Все равно она скоро умрет!
Через несколько дней мистера Д. хватил удар, и он умер, не приходя в сознание. А старуху увезли в старческий дом, в эту скучную ожидалку перед могилой, где задыхаются от смрада, где чужие люди, чужой язык...»
Но вернемся на Ольшаны. Вдруг, как вспышка, звездочка среди крестов: «Мамроцкий Михаил Иванович, инвалид Великой Отечественной войны, гражданин СССР». Какая судьба стоит за этими строками? Какая жизнь продиктовала последнюю волю: и после смерти, как при жизни, остаться под красной звездой?
Надежда Павловна прочитала вслух надпись.
— Мамроцкий, Мамроцкий. Нет, не знаю о нем ничего. Вокруг, вплоть до самой церквушки и дальше, за ней, густо толпились кресты У одного из них Кочергина остановилась. «Дмитрий Павлович Кочергин. .» Родился в Киеве в 1898 году, умер в Праге. .
Под березами в Праге сошлись они, уроженцы Москвы и Киева, Новочеркасска и Ростова, Полтавы, Пскова, Одессы, неприметных станиц, деревень, городков.. Вот она, подумалось, эмигрантская судьба Прошлое под могильным крестом А будущего и не было
В ту пору, которую называют годами наступления реакции, у Феликса Эдмундовича Дзержинского словно из самого сердца вырвались слова глубочайшей веры в судьбу человечества, озаренного звездой будущего.
Не каждому дано почувствовать грядущий день. Некий бухгалтер Торопов, затратив «пять лет усидчивой ночной и праздничной работы, издал в Казани в канун Октябрьской революции карманный календарь «Звезда». До середины тридцатых годов спланировал создатель из Кошачьего переулка будущее с однодневными постами и многодневными, с вербными воскресеньями, пасхами и троицами...
Но мир уже жил по другому календарю — по календарю революции. «В народе сложилось понятие,— вспоминал В. Д. Бонч Бруевич,— что мы, строящие социалистическое государство, освещаем все народы, находящиеся в пяти частях света,-почему и сияет на нашем гербе пятиконечная звезда. Крас ноармейцы говорили: наша звезда на пять частей мира светит. Это объяснение звезды сейчас же было подхвачено, и сию очень понравилось Владимиру Ильичу».
С буденовки конармейца звезда перешла на фуражки и погоны солдат и офицеров нашей армии. Ее несли крылья Гастелло, Талалихина, Кожедуба, Покрышкина, несла от полей Подмосковья до Победы броня наших танков, поднятых благородной памятью поколений на пьедесталы Европы. Красный стяг с пятиконечной звездой мы поднимаем над первомайскими и октябрьскими колоннами.
Ты помнишь свой самый первый Первомай, товарищ? Каким он остался в памяти? Наверное, видением бескрайней кумачовой площади, распахнувшейся вдруг с отцовских плеч. И новым, неизведанным прежде чувством локтя, когда, старательно подравняв ряды, мы подходили к трибуне на главной улице родного города, начинающейся от проходных металлургического завода, и просто радостью большого практика... Потом Оыл наш первый Май с комсомольским значком, парадный марш в строгой шеренге однополчан, митинг и горняцком поселке над крутым склоном лесистой балки, где в начале века собирались первые в этом краю маевки,— сначала нелегальные, потом открытые, гордые, с красными флагами и революционными песнями.

Андриянов Виктор - Полынь чужбины => читать онлайн книгу далее